Мишанинские девки

Макар Максимович Донской.
МИШАНИНСКИЕ ДЕВКИ.
Этюд к повести «Мороз по коже».



Эдик Чушинский навострил взор. «Девки заместили рядком. Две попались — со звериными пальцами. У одной — из платья в районе груди торчит лохуш-подменыш с дикой бело-курчавой шевелюрой и соскою во рту, у него капает мерзкая слюна. Подменыш щерится, зыркает. У другой девки — правый глаз смотрит прямо, а левый вверх, с уголка рта текет немного крови струйкой… У третьей — пакша когтистая сыро-земельного цвета, — такая, будто она ей и впрямь разгребала мерзлые комки усердно. Только вот где? Бесы ли?! Семичисленно восседают за столом, покрытом белой скатеркою, и свечи на подсвечниках расставлены, около десяти…. Ждут жениха! Одногодки — по внешнему виду — девицы сии, но мертвые, — это несомненно. Пусть мне не стали всю правду говорить, а все же вижу бесовство… Вдовы они. Молодки — рано потеряли мужей, теперь им в блуде остаток дней коротать. Всё, как везде. Россия стонет. Поповский порядок запрещением вступать им вторично в брачный союз рубит библейские основы под корень, угнетая личности, стирая добро и праведность. Превращая тысячи дочерей Отечества в грязных нищенок, воровок и проституток. Воцаряя ликование преисподней. И тут, немудрено, попасть на парад солдаток, ко смотру их мохнатых ручек, оборотнических…

Отчего у Кузнецовой — зрачок змеиный, вертикальный, на правой стороне, большой, — в противоположность обычному? Она среди прочих — заводила, небрежно главенствует, верховодиха…. Ну, ясно — горемычные… Какой же греховодник их столько нарожал, да на свет выпустил? Не иначе как с нечистой силой знался… Все они одеты нарядно, по лицам скажешь: пост им известен не понаслышке. Не сестры, а словно одинаковы, ну все же разные, их меж собой не спутаешь, впрочем, спьяну уж, — непременно обознаешься…

У какой шерстью пятерня покрывается, та еще держит платок на переднике, чтоб прятать успеть. У ее подружки — перстень на левой руке, а по другую сторону, у соседки, — на правой кольцо блестит. Безделушки-побрякушки?.. Как дорожат своими подарочками… Подарено, токмо кем? Не иначе, ведь сатаной самим… Да вот его образ в профиль витает рядом с косой крайней девицы, — он в монашеской скуфейке, и с бородой… Серьезный, прямо-таки монах. А с противоположного края, молодая-юная, взмахами как бы тьму загребает, и у нее черное нечто меж рук, и головку видно четко, и глядит, уф глаз не различишь, у самой же носик хоть и крошечный, миниатюрный, так все ж пятак.

В целом изба светлая. Веселая… Того гляди, и вправду женят. Ужасти! Свету в горнице довольно, и девок — каждую отменно видать! Волосы назад, под чепец утянуты, и лбы открытые, бледные, а заодно репейно грязные, из земли, и пахнут упырями, запах трупный сочится, как ежели и есть упыри, чего только явились??? Оно ведь более к кошмарному сну приличествует быть, а не к явному, хоть ведь сие, кажется, и есть явь. Страшненькими оказались, мишанинские, эх… Надо бежать от них, броситься… Да куды же рваться? И почто удирать, когда ведь не черти видятся… Так, деревенские особенности. В городе страхомуть не видывал, уж наверняка не довелось повстречать… Иль не заметил? Ой, чоуры чоурные! Чур! Чур меня!!!»

Чушинский присмотрелся к Кузнецовой. «Рослая она, во всей красе…. И любовь с нею сахарная! И усталости не зная, рассмотреть ее всю, как театр хочу!!! Толком, ей внимание не дорого, гляну, и рикошетировать способная, не задержишь взгляда, поменяется всё, лишь дерзость владычествует».

Эдичка взволновался. Спертый воздух в вилле братца Рожена незримо перенасыщен действием. Невидимые доспехи на молодушках плотоядных, ристалище и копья, шлемы блестят, отбрасывая блики по горнице.

«При том, все робки, да не сказать, что боязливы, иль застенчивы. Не близка им словно бы погибель вовсе. Не склонны и поссориться. Сильны! Врасплох застанут, и учинять расправу гордо кинутся. Как объяснить их бравость гусарскую? Пастушки! Чем их занятие отличишь? Зимою починивать обувь приспособлены. Чего ж выседают столь неподвижно, трезво, мундирно, почти как на плацу… Али еще кто важенский возникнет, тогда и пир грядет? Неотмирно торжество горькое, зацелуйте сладко, знаю призрачно диво брачное.

Ах, печку им открыть, чтоб струйками стеклись, и чрез трубу на шабаш свой летели. Кто по ним соскучился? Ну же, позови! Что сделать? Пусть умчат. Услышит лес, поляна тайная посереди».

Запершило вдруг дымом. Чушинский мигом проникся моментом смертельной опасности.

«Разряд блеснет! Уйдет экстаз, оставив хмурость… Незнакомых лиц круженье, суеверным вихрем клеть тряхнет, и, оседлав пегасов, исчезнет, целясь в грозовые облака, смешавшись с вьюгой, скроется в заснеженных полях».




ММД/2026



СЛОВНИК.

Пакша [п`а] — кисть руки.
Упырь [п`ы] — оборотень, мертвец, выходящий ночью из могилы и сосущий кровь людей.
Вилла [в`и] — комфортабельный загородный дом с парком или садом.
Клеть — комната.
Шабаш [ш`а] — сборище ведьм.
Чепец [п`е] — старинный легкий женский головной убор в виде закрывающего волосы капора.
Пятерня [н`я] — кисть руки с пятью пальцами.
Семичисленно [ч`и] — всемером.
Лохуш-подменыш [х`у]-[м`е] — ребенок-чертенок, с видом идиота.
Горница [г`о] — чистая половина крестьянской избы.
Экстаз [т`а] — состояние крайней степени восторженности, доходящее до исступления.
Пегас [г`а] — сказочный крылатый конь.