Джокер

Она вынула карту и задержала между пальцами. Он ждал, что она перевернёт. Она положила карту обратно и накрыла колоду ладонью.
За окном темнело. В доме напротив зажглась оранжевая тыква. Кривой рот светился, один глаз оставался тёмным. До праздника, когда смерть становилась украшением, оставались минуты.
— Ты называешь это фартом, — сказала она, не поднимая глаз. — А ищешь не удачу. Момент, когда всё решается. Кайрос.
Он помолчал.
— Да. У греков было такое слово. Кайрос — не просто время, которое идёт, а точка, где оно сгущается. Мгновение, когда исход ещё открыт. Иногда мне кажется, что я научился его узнавать. По холоду под ложечкой. По тому, как тишина тяжелеет, будто в ней уже прячется будущее.
— А если ошибаешься?
Уголок его губ дрогнул.
— Тогда это просто карта. Хуже, когда понимаешь: момент решил не случай. Решил ты. Провёл черту. А потом оказалось, что по ней прошла чужая жизнь.
Она наклонила голову. Ей казалось, что он говорит не то, что хочет, и она ждала, когда он договорит.
— В Мексике смерть танцует, — сказала она. — Никто не делает из этого трагедии. Она гость. С ней можно посидеть, выпить, пошутить.
— Почти хозяин, — поправил он. — Когда пускаешь её так близко, она начинает диктовать правила. И ты не замечаешь, как начинаешь жить по её ритму.
Она нахмурилась.
— Не своди всё к власти. К жертве. К тому, кто кого пересилит.
— Я не свожу. Я пытаюсь понять, где проходит граница между риском и насилием. Между тем, что берёшь сам, и тем, что у тебя отнимают. В государстве Шан, это древний Китай, судьбу спрашивали у предков по трещинам на костях. Почти как гадание на картах, только ставка была жизнью. Сухой вопрос: будет ли удача в походе, нужно ли принести жертву. От этой деловитости становилось холоднее всего. Жизнь человека укладывалась в строчку. Будто это не человек, а припасы.
Она закрыла книгу.
— Значит, ты думаешь, мы до сих пор живём по тем же правилам? Что любая власть — это умение решить за другого, кому жить, а кому умереть?
— Нет. Думаю, мы научились прятать это лучше. Теперь вместо костей отчёты, вместо огня кнопки. Суть та же. Кто-то решает, где провести черту. И называет это необходимостью.
Она помолчала.
— Мне не нравится, когда необходимость звучит как оправдание.
— Мне тоже, — сказал он. — Но страшнее понять, что ты и сам когда-то стоял по ту сторону черты. И думал, что делаешь правильно. Что фарт — не случайность, а право. Что ты заслужил эту секунду, потому что был смелее, быстрее, жёстче.
Она посмотрела на него долго, без осуждения. Будто пыталась разглядеть того, кто стоит за этими словами, и отделить его от тени, которую он на себя накинул.
— А если фарт — это когда ты не один? Когда рядом есть кто-то, кто напомнит, где черта. Кто не даст тебе поверить, что ты имеешь право её переступать.
Он не сразу ответил. Провёл пальцем по краю карты.
— Тогда это уже не фарт. Это почти милость. Слово звучит странно, будто не из моего словаря. Но, может быть, именно оно и нужно.
Она взяла карту, которую он отложил, и повертела её в пальцах.
— Я всё думаю об именах, — сказала она. — Ты говоришь Кайрос, я говорю смерть. А есть ещё имена, которые старше всех наших слов и будто сходятся в одной точке. Джахве — так в иврите называют Бога, имя, которое старались не произносить зря. Джоук — у народов Западной Сахары так называют высшую духовную реальность, то, что стоит за всем видимым. И Джокер, тот самый, из колоды.
Он поднял глаза.
— Я замечал это. По внешнему сходству — почти детская игра звуками. Но и по внутреннему тоже. Каждое из этих имён стоит на границе. За ним сила, которая не спрашивает разрешения. Бог, дух, карта, которая может стать чем угодно.
— И все три об одном, — сказала она. — О моменте, когда человек встречается с тем, что больше его. И о том, что эта встреча может быть и спасением, и подвохом. Джокер ведь не добрый и не злой. Он просто чужой в колоде. Его вытаскивают, и правила меняются.
— Как в жизни, — сказал он. — Только в жизни мы редко понимаем, что правила уже сменились. Думаем, что играем по-старому.
Она положила карту на стол и придержала пальцем.
— Но я думаю не только о встрече. Есть в этом что-то ещё. Джахве, Джоук, Джокер — это не просто имена силы. Это как если слиться с высшей реальностью. С Духом, с Богом. Стать могущественным подобно ему. Не рядом постоять, не попросить, а войти и стать. Отсюда и карта Джокер — высшая. В игре она не просто чужак, она выше самой колоды. Может стать любой картой, потому что уже не принадлежит правилам.
Он долго молчал.
— Ты сейчас сказала то, о чём я боялся думать прямо. Что за всеми этими именами стоит одно желание. Не узнать волю Бога, а стать им. Не принять силу, а присвоить. И Джокер тут не случайно. Он ведь не просто выбивается из ряда, он над рядом. Один за всех. Это очень старая мечта, и она всегда кончалась одинаково.
— Или не кончалась, — тихо сказала она. — Если помнить, что ты не Бог, а тот, кто рядом с ним. Что можно стоять у порога и не путать себя с хозяином.
Он посмотрел на неё.
— Вот здесь и проходит черта, о которой я говорил весь вечер. Между тем, чтобы стать выше, и тем, чтобы просто стать больше. Между слиянием и присвоением. Между Джокером, который меняет правила, и Джокером, который эти правила отменяет для всех, кроме себя.
Она кивнула, но было видно, что мысль у неё пошла дальше.
— Я вспомнила про ци, — сказала она. — В китайской традиции это то самое глобальное тело, у которого нет границ. Изначально этим словом называли туман над землёй, который поднимается в небо и становится облаками. Ощутить этот туман ментально — самый простой и быстрый способ почувствовать природу ци. Не понять умом, а именно ощутить, будто ты сам становишься этим туманом.
— И как это связано с нашими именами? — спросил он.
— Может быть, напрямую. В африканских древнейших традициях есть дополнения, которые объясняют имя Бога в иврите. И разное другое. Когда-то мне показался знаменательным этот параллелизм. Джахве, Джоук, Джокер. Как будто в разных языках одно и то же пытались назвать по-разному, и каждый раз получалось имя силы, с которой можно слиться или которую можно присвоить.
Он слушал внимательнее.
— Есть и другая линия, — сказала она. — В цигун есть направление, которое называют естественным цигун. Там ничего не делают специально. Просто расслабляешься и отдаёшься потоку. Ци сама управляет телом. Не ты ведёшь её, а она тебя. Мне это нравится. В этом есть та же мысль: не присвоить, а вступить в контакт.
— Вступить в контакт, — повторил он. — А не стать вместо неё.
— Да. И с руками то же самое. Я две руки накладываю в этом жесте вместе. Не одной, а двумя. И это очень интересно. Может быть, ты интуитивно проникаешь в самую суть.
Он посмотрел на свои руки.
— Я об этом не думал в таких словах. Но, наверное, ты права. Когда я кладу две руки, это не про силу. Это про то, чтобы не было направления сверху вниз. Чтобы не давить, а быть рядом.
— В Церкви считается, что наложение рук идёт от самого Христа, — сказала она. — Что так передаётся Святой Дух, обретённый ещё им. Но редко кто из нынешних священников обладает такой полнотой духа, чтобы это действительно лечило и наполняло других людей. Возможно, просто теряется знание и дух, который транслируется, а священники остаются. И начинают творческий подход на свой лад, не имея реального личного опыта.
— И тогда жест остаётся, а сила уходит, — сказал он. — Как с картами. Правила остаются, а игра уже другая.
— Вот именно. И все переделывают. Мудрят. Кто-то по своим каналам идёт, кто-то просто теряется, а кто-то находит заново. Но жест-то сам по себе жив. Он не виноват, что его разучились наполнять.
Он помолчал.
— Знаешь, есть предание. Древнеегипетские жрецы понимали, что их многотысячелетняя история скоро прервётся. И заключили свои знания в язык карточных игр. Отсюда и Таро, и покер, и многое иное, в чём можно учиться, если умеешь читать. Не буквы, а образы. Карта ведь не говорит прямо. Она даёт фигуру, а ты уже сам входишь в неё.
Она усмехнулась.
— Вот и наш Джокер оттуда же. Не просто шут, а тот, кто выше правил. Тот, кто может стать любой картой.
— И тот, кто может стать любой картой, легко забывает, что он не колода, — сказал он. — И не тот, кто её раздал.
Из колонки донеслась песня о Джокере. Он прибавил звук. Удовольствия от совпадения в этом жесте не было. Скорее он пытался удержать интонацию, которую не мог подобрать словами.
— Знаешь, — сказал он, — раньше мне казалось, что все эти имена — просто совпадение. Красивое, не больше. А теперь думаю, что совпадения такого рода — это способ, которым язык подсказывает то, чего мы ещё не умеем сформулировать. Джахве, Джоук, Джокер. Три разных мира, три разных опыта, а звук один. Будто в самом языке есть трещина, через которую просвечивает что-то общее.
— Или искушение, — сказала она. — Подогнать одно под другое, потому что звучит складно.
— Может быть, — согласился он. — Но я не хочу подгонять. Я хочу понять, почему именно это имя всплывает, когда речь заходит о моменте, который решает всё. Может, потому что в нём есть и то, что зовёт, и то, что обманывает. Бог зовёт. Дух водит. Карта дразнит. И во всех трёх случаях человек не знает, чем кончится.
Он поднялся и принёс старую тетрадь. На столе пришлось освободить место: он отодвинул чашку, собрал карты и положил тетрадь рядом с книгой. Ровные выписки переходили в тесные приписки на полях; несколько строк были подчёркнуты дважды.
Возле нижнего поля были выписаны слова Мефистофеля о силе, которая вечно хочет зла и совершает благо. Он показал ей строку, потом нашёл ту же цитату дальше, среди старых записей. Сам удивился, как давно к ней возвращается.
— Раньше она мне помогала, — сказал он. — Не принимать первое нравственное объяснение за последнее. Между намерением и последствием происходит слишком многое. Хотелось разбираться, даже если приходилось думать о неприятном.
— А теперь?
— А теперь я вижу, как удобно было бы ею воспользоваться. Довести рассуждение до красивого конца. Сказать: зло послужило благу, значит, всё в порядке. Но после всего, что мы перечислили, слово «благо» не так легко встаёт на своё место.
Он провёл пальцем вдоль подчёркивания и закрыл тетрадь.
— Мефистофель ведь не оправдание, — сказала она. — Он говорит о силе, которая действует помимо воли. А не о разрешении делать что угодно.
— Вот именно, — сказал он. — И это самое опасное место. Легко перепутать одно с другим.
Запись касалась книги об агрессии. Её автор наблюдал за животными, от аквариумных рыб до человека, и пытался понять поведение, которое люди привыкли связывать со злом. Когда-то его особенно поразило рассуждение о связи агрессивности с личной привязанностью. После него желание просто избавиться от агрессии перестало казаться достаточным.
Из прочитанного он вынес мысль, что способность к прочному союзу может быть связана со способностью вступать в столкновение. Его занимало, как одна и та же сила участвует во вражде, дружбе, любви. Что происходит с ней, когда человек защищает близкого, хранит верность, не позволяет чужому войти?
Теперь он пытался представить ей зверя у порога. Даже показал рукой, где тот мог бы стоять, будто порог находился здесь же, между столом и дверью.
Она посмотрела на его руку, потом в тетрадь. Такой зверь был понятен. Но оставался вопрос, кого он сочтёт чужим и кто сможет остановить его, если он ошибётся.
Он задумался. В его собственном опыте контакт со зверем не означал полной власти над ним. Скорее появлялась возможность раньше заметить движение, прежде чем оно станет поступком. Он ещё учился различать это.
Она придержала страницу пальцем и прочла несколько строк. Он ждал, пытаясь понять, насколько далеко она готова пойти вместе с ним в этом рассуждении.
Затем вернулся к вопросу, который задавал себе раньше. Если устранить внутривидовую агрессию, сохранится ли общество в знакомом виде? Что произойдёт с привязанностью, если исчезнет готовность сопротивляться, ревновать, защищать своё? Он понимал, что продолжает автора книги уже от себя, но ему хотелось проверить мысль в разговоре, услышать, где она перестаёт убеждать.
Она не считала, что сила должна исчезнуть. Ей было важно, куда она направлена и сколько места оставляет тому, кто рядом. Его зверь мог заслуживать знакомства. Это ещё не давало ему права распоряжаться всем домом.
Он опустил взгляд в тетрадь.
Из колонки звучала песня о том, что люди созданы из любви. Он заметил название, но ничего не сказал. Откинулся, потёр лицо ладонями. После бессонницы начинали болеть глаза; пока говорил, почти не чувствовал этого.
Она снова открыла мексиканскую книгу на прежнем развороте и придвинула к нему. Нашла Христа, которого хотела показать раньше, перевела палец на соседнее изображение, затем обратно.
Он наклонился ближе. Теперь видел подробности, которые прежде пропустил. Она задержала его внимание на одной из них, вернулась на несколько страниц назад, сравнила. Он перестал искать продолжение своей мысли и смотрел туда, куда она показывала.
Возле чашки лежала карта рубашкой вверх. Собирая колоду, он пропустил её. Заметил, взял за угол и перевернул.
Джокер.
Она потянулась посмотреть, и их руки встретились над картой. Он не убрал руку.
— Иногда фарт — это просто момент, когда ты решаешь, что готов рискнуть, — тихо сказал он.
— А иногда — момент, когда кто-то рядом не даёт тебе сделать этот шаг в одиночку, закончила она.
Они замолчали. Из колонки звучала песня о Джокере.