Солнце на босых ступнях. Гл. 17 Пяткой в небо

г. Новошахтинск -1951г.
 
* * *

Глава 17 «Пяткой в небо»

«В каждой вещи спит воспоминание, нужно только уметь его разбудить».
— Марсель Пруст

После финального свистка жизнь ещё долго не могла прийти в себя. Крики во дворе стихали, соседи расходились, и начинался наш настоящий футбол — тот, в котором не было Казбека Туаева, но был мой папа.

Он редко говорил о своём вратарском прошлом в «Шахтёре», в команде шахты «Западно;Капитальная». Зато в старом фотоальбоме, похожем на канцелярскую книгу, хранились снимки: папа в полёте перехвата мяча, в составе сборной. Альбом был его военным трофеем из Кёнигсберга — с надписью готическим шрифтом: S;dliches Luftgaukommando Moskau. Документ из штаба немецких ВВС. Папа вычеркнул их историю, чтобы вписать свою: разрисовал титульный лист, лезвием прорезал уголки для фото. На первой странице — его след: буквы, цветы, ноты, выведенные карандашом. Руки, ловившие мяч, умели создавать красоту.

На обороте одного снимка папиной рукой записаны фамилии участников матча лета сорок пятого в освобождённом Кёнигсберге. Его аккуратность трогала до слёз: все фото подписаны и датированы.

Наш дом — бывшие конюшни какого-то хана, стоявшие на скале. А подвал — пещера Чудес, пещера Аладдина. Первые две комнаты неинтересны: цементный пол, этажерки папиной работы, коробки, банки… Третья — притягивала. Один на один со скалой.

Жутковато. Сгусток тьмы. Тишина, рвущая перепонки. Жучки, паучки, ящерки. Гюрза — в наших местах, не картинка из учебника. И оттого тишина в третьей комнате — крик.

Моя пещера звала, и я почти нырнула туда — но краем глаза зацепила чемодан. Фанерный, покрытый слоем пыли, будто страницы забытой книги. Открыла его — и шагнула в прошлое отца.

Запах пыли, клея и старой бумаги. Среди пожелтевших газетных вырезок лежала его форма — ткань, пропитанная потом и эхом тех лет. Рядом — бутсы, перчатки, гетры и два фотоаппарата: «Лейка» и «Фотокор» — моё сокровище. «Фотокор»... Ах, эта загадочная выдвижная гармошка...

Находка стала моей тайной — я берегла её от чужих глаз. Забиралась и наслаждалась ею в одиночестве, как Магрибский колдун своим сокровищем.

Я цепляюсь за папин рукав:

— Научи меня пулять мяч в небо.

Папа показывает удар, зачёсанные назад волосы падают на глаза — привычным жестом, точь-в-точь как в молодости, отбрасывает их назад. И на какое-то мгновение проступает складка меж бровей — он вкладывает в движение всю память тела.

— Главное — как держать стопу, — говорит он.

Он ставит мяч на камень. Отступает. Я смотрю не на мяч. Я смотрю на его пальцы. Они узловатые, с въевшейся навечно металлической чернотой под ногтями от токарного станка. Но кожа на ладонях — дублёная, жёсткая. Это руки, которые держали тяжёлую «гармошку» «Фотокора» на ледяном ветру и тяжёлую полевую катушку за спиной. Кожаный мяч для таких рук — что плюшевая игрушка.

Делаю всё, как учит папа. Пытаюсь. Удар. Мяч просто катится. Попытка за попыткой.

— Пяткой в небо, — смеётся он.

Смех у него короткий, горловой.

И в эту минуту замирает, вкручивая бедро в замах. Вся сила сворачивается в тугую пружину — и он отпускает её. В этот удар ложится вся тяжесть его тела, вся гравитация спасённой жизни. Мяч летел далеко-далеко, как я мечтала.

Теперь моя очередь. 

Мой сухой, трескучий удар «пыром» срезал верхний слой белой пыли с камня, и кожаный, потрескавшийся мяч летел, исчезая в белёсой синеве Шувелянского неба. Этот отцовский замах, вложенный в удар детской ноги, стал моим пропуском в мир Нашего двора. Теперь я не просто сестра старшего брата — я та, кто может выбить стекло на втором этаже или закинуть мяч на крышу хамама.

— А теперь хватит, — говорит он.

— Иди сюда. Бери свою воду.

* * *

День, когда железные станки оказались больше неба, а первая настоящая работа закончилась обожженными пальцами и гордостью, которую не купишь ни за какие деньги.

* * *

Продолжение следует. Глава 18.  Мы с работы. http://proza.ru/2026/08/20/637