Как я был писатплем

КАК Я БЫЛ ПИСАТЕЛЕМ

У неких литературных деятелей, закоренелых, закостенелых, как в панцире – в твёрдых принципах собственного самомнения, нет, я думаю, по поводу этого обобщающего наименования, называющего их особым именем, никаких психологических эксцессов. Их уверенность сродни незыблемому восприятию своего предназначения, своей роли на важном в жизни поприще, то есть не требует для себя доказательств. Это – как вера в Бога или в собственную звезду. Поэтому: недоумений по поводу того, как тебя окликают, как бы с профессиональной точки зрения, у них не может быть.
Я же начинаю размышлять о том, в ощущении какой-то неполноценности своей личности, что не рождаются писателями, а ими становятся. Да, сам я становился, превращался, переформатировался из… просто имярека в писатели несколько раз. По крайней мере, дважды.
Некоторые из непосвящённых, может быть, думают, это легко: становиться писателем. Вот ты вроде бы кто-то другой, иной человек: инженер, столяр, дворник (или просто некто), и вдруг – раз, и оказывается… писатель. Особенно трудно психологически с этим смириться. Как у Есенина: не сотрёт меня кличка «поэт»… И я порой с содроганием воспринимаю это прозвище, обращённое ко мне… Не у всех же есть такое осознание, приходящее не без тревоги, что тебя теперь окликнуть могут как-то по-другому, не просто Петя, Вася, Стёпа. Не каждый же думает вначале: неужели принадлежит к особому клану, обособленной группе? Но, впрочем, это характерное явление для любой профессии. Называют же людей инженерами, банщиками, столярами, сантехниками. Всё обычно и привычно. Но, похоже, простое, обыденное восприятие этого – не для меня. Я испытываю проблемы в таком случае с идентификацией своей личности. Наверное, в этом дело. Да и не в первый раз подобное у меня.
Я помню, как приехал в колхоз после института работать главным экономистом. Не опытный в делах колхозных, я, бывало, просто терялся, когда обращались ко мне жители. Например, председатель колхоза говорил на собрании: «А сейчас экономист нам расскажет о заработанной плате». Я думаю: пусть расскажет… где он? За мной стоит? Оказывается, все смотрят на меня, а не за мою спину. За спиной никого нет. Боже! Да это же я должен рассказывать! Я – экономист. И внутренний мой, некий представитель индивидуальности, назову его Несмышлёныш, видя перспективу ответственности, хочет забиться под стол…
Что-то подобное происходит с писательством. С этим осознанием себя: кто я, что я?
Даже в то время, когда у других некое явление, это называние, такое признание, вызывает гордость за свою личность, у меня, значит, тут возникает – комплекс.
Что же всё не как у других? Вспоминаю давнюю пору первого знакомства с писательской средой, как тогда один литератор, мне, начинающему автору, представился: я – советский писатель. Будто бы наместник Бога, и с таким апломбом невероятности своей значимости показал членский билет. «Да, – думал я, восхищённо смотря на него, – небожитель». Я не приобрёл таких регалий, что были у этого члена, до сих пор. И всё же? Ну, я же кое-что написал, кажется, не так уж и мало. И в общем-то меня вполне закономерно могут окликнуть и назвать… Хотя бы исходя из объёма текстов. По аналогии с произведёнными массовыми экономическими расчётами на предприятии, когда называли «экономистом»…
Но я теряюсь, комплексую, испытываю ужас. Никто, конечно, этого не видит. Но когда меня вызывают на публику и говорят, сейчас писатель (поэт, прозаик) вам расскажет, почитает, продекламирует, предполагая мой выход, внутренний во мне тот Несмышлёныш испытывает, мягко сказать, недоумение. И всем своим существом противится появлению на публике. И как самая трусливая сущность забивается под стол всей своей безответственности, под лавку непричастности ни к чему. И не хочет оттуда «вылазивать». Я, или какое-то наше с ним общее эго, могущее вести внутренний диалог, тогда говорю: «Выходи, зовут же тебя». «Не, – говорит он, – это не меня, это кого-то другого. Какого-то писателя. Наверно, ошиблись». Я, предвидя позор на свою голову, презрение многоуважаемой публики, тогда начинаю нервничать и уже грубо отвечаю ему: «Выходи, негодяй! Ты же говорил, что ты лучший, поумнее Толстого, поталантливее Блока, образнее Есенина. Никто тебя за язык не тянул! А теперь под лавкой сидишь». «Ничего такого я не говорил, – отвечает он, – ты всё придумываешь, и вообще я хочу домой. Я голодный. Ты совсем со своим писательством меня заморил, только и делаю, что пишу. Ни ем, ни сплю».
Тогда я хватаю его за шиворот, за все места, за которые только возможно хватать, вытаскиваю на свет, ставлю на ноги адекватности и даю пинка уверенности. Вы скажете, что таких ног и пинков нет, и будете с открытым от удивления ртом как-то пытаться вообразить эту картину: представлять, откуда растут ноги адекватности и возникают пинки уверенности… ну, это ваши трудности. Ведь самое важное, что Несмышлёныш вылезает, выходит и идёт, обретший необходимые качества для автора, лёгкой писательской походкой на глазах восхищённой публики, предвкушающей невообразимое действо.
Глаза людей, как прожекторы, обращены на него, на Несмышлёныша, сказочно превращающегося на виду у всех в незаурядную личность. И никто в этот момент не подумает, как ему трудно быть и называться писателем.


Рецензии