Рефеодализация

В 2025 году итальянский исследователь Массимо де Каролис опубликовал книгу «Рефеодализация». В ней он написал.
Кризис современного общественного порядка — бесспорная и жестокая реальность сегодняшнего дня.
За последние несколько лет мы наблюдали череду кризисов, всё более и более острых: финансовый крах, катаклизмы, обусловленные климатическими изменениями, пандемия, войны. Но не только катастрофы создают ощущение того, что мир меняется на наших глазах, резко и необратимо. Этому способствуют также смутное чувство, постоянная незащищенность и даже скептицизм в описании фактов — будто наши слова внезапно состарились и скользят по поверхности реальности, ставшей чуждой и озадачивающей, почти неспособные войти в сцепление с ней.
Это расхождение между словами и фактами будет еще более заметным, если мы обратимся к той институциональной динамике, которая веками обеспечивала благополучное существование современного порядка и его распространение на новые географические области. Речь идет в первую очередь о рыночной экономике и суверенной власти государства.
Говоря, к примеру, о рынке, мы по-прежнему представляем независимых игроков, захватывающую атмосферу конкуренции и распределение прибыли, которое, будучи неравным, всё же позволяет направить часть денежных потоков в сторону низов общества, в результате чего последние становятся богаче и динамичнее. Однако при первом же взгляде на окружающую действительность становится ясно: картина совершенно иная. В настоящем, реальном мире, все компании, входящие в важнейшие фондовые индексы, контролируются финансовыми корпорациями, которые можно пересчитать по пальцам. Точно так же все сделки, ежедневно совершаемые в Сети, заключаются на очень немногочисленных цифровых платформах. Деньги не текут к низам, а сосредоточиваются наверху: это еще сильнее углубляет пропасть между чрезвычайно узким кругом миллиардеров и огромным большинством населения, чей доступ к богатству становился всё более затрудненным на протяжении нескольких десятилетий.
Такое же вопиющее расхождение мы обнаружим, если перейдем к политике. Мы всё еще утверждаем, что лишь национальные государства обладают правом на использование силы. Но уже несколько десятилетий видную роль в военных конфликтах играют нерегулярные части — вооруженные ополченцы и боевые формирования: они не только действуют против регулярных войск, но и стоят во главе их, с полного согласия государства. Впрочем, эта власть зачастую представляет лишь отдельные сегменты населения, полные решимости любыми средствами устранить соперников в борьбе за влияние, заклеймив их как «внутренних врагов» и уничтожив с непримиримостью, которой позавидовали бы вооруженные ополченцы. Такое случается не только при деспотических режимах, но и в устоявшихся демократиях, где большинство голосов чаще всего получают силы, открыто ставящие своей целью не объединение жителей страны, а их раскол на два или более враждебных друг другу лагеря и искусно разжигающие непримиримость.
Все эти процессы начались не вчера. Разговоры об опасностях, связанных с крупными олигополиями и бесконтрольной спекуляцией, ведутся со времен биржевого краха 1929 года. Первые уступки со стороны государственной власти были зафиксированы юристами еще до Первой мировой войны. Итак, предпосылки кризиса возникли давно, но это нисколько не уменьшает его остроты. Напротив, создается впечатление, что незаметные подвижки такого рода идут уже больше века. Кажется, будто современные институты превратились в постоянно истончающуюся оболочку, внутри которой скапливаются некие силы: сознавая, что они разрушительны, мы не способны ни обезвредить их, ни даже объяснить с помощью знакомого нам понятийного аппарата.
Такое расхождение между словами и реальностью невозможно ликвидировать, просто перечислив, одно за другим, множество проявлений кризиса, чтобы встроить их в нашу картину мира. Нужна новая картина мира — или как минимум новое концептуальное ви;дение, которое позволит усмотреть в нарождающихся явлениях, малопонятных и на первый взгляд разнородных, части одного процесса, одной трансформации — и в конечном счете одной угрозы.
На страницах этой книги будет предложено именно такое концептуальное ви;дение, с помощью которого мы попытаемся разобраться в истории кризиса, начавшегося более века назад. В его основе лежит понятие рефеодализации общества — процесса, подтачивающего изнутри современные институты, скрыто, но неумолимо меняющего логику, в соответствии с которой происходит концентрация богатства и власти.
В нашем исследовании понятие рефеодализации подвергается пересмотру: этот термин обозначает особый вид переплетения государственной власти и частных интересов. Отличительная черта этого переплетения — превращение (или, по крайней мере, риск превращения) всего институционального порядка в инструмент в руках наиболее могущественных и организованных представителей частных интересов, который им разрешено использовать для закрепления своего привилегированного положения и доминирования даже в ущерб другим слоям общества и, более того, миру в целом. Такое отношение между частной и публичной сферами сложилось прежде всего под воздействием двух тенденций, двух особенностей, которые можно обнаружить в многочисленных социальных конструктах, возникающих как в политике, так и в экономике.
Первая особенность — распространение асимметричных отношений аффилиации и вассалитета, в основе которых лежит специфический обмен власти на преданность. С одной стороны, мы видим господствующую силу: обладая властью, она способна устроить конкуренцию между своими последователями, в которой успех определяется не результатом, а степенью лояльности. С другой стороны, единственная основа этой власти, как представляется, — активная верность сторонников этой силы. Чтобы не утратить господство, тот, кто им обладает, вынужден разжигать соперничество, обещая защиту и блага пропорционально усердию каждого из последователей. Те, в свою очередь, формируют привилегированный слой общества, всё резче отделяющийся от других слоев, представители которых по тем или иным причинам не желают проявлять преданность или исключаются из состязания.
Отношения такого рода находятся в центре самых различных явлений, возникающих у нас на глазах: соглашения между крупными финансовыми корпорациями и их инвесторами; цифровые алгоритмы, привлекающие внимание пользователей; соглашения, регулирующие порядок работы, которая становится всё более ненадежной; наконец, то, что объединяет членов каждого идентитаристского движения, закрепляя их преданность вождю. Сеть, сотканная из таких двусторонних отношений, основанных на преданности, обеспечивает связь между экономическими и политическими процессами. Мы подходим ко второй основной особенности рефеодализации: переплетению власти и богатства.
Богатство и власть, хотя за ними стоят разные социальные коды, представляют собой мерило могущества тех, кто занимает господствующее положение в обществе, а также служат для вознаграждения верных последователей. Таким образом, чем дальше заходит рефеодализация, тем больше сближаются, сцепляются, сливаются друг с другом богатство и власть — пока, наконец, сфера частных интересов не становится неотличимой от сферы государственной власти.
Разумеется, такое переплетение укрепляет привилегированное положение тех, кто занимает господствующие позиции. Богатство и власть, сплетаясь друг с другом, становятся вернейшим (а, может, и единственным) средством получения еще большего богатства и еще большей власти. Поэтому в мире, подвергшемся рефеодализации, общественная жизнь определяется так называемым эффектом святого Матфея (по выражению социологов): «Ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет» (Мф. 25:29). Дистанция между верхами и низами общества постоянно возрастает. Но, в отличие от того, что наблюдалось в авторитарных государствах прошлого века, больше нет посредника между двумя полюсами — в виде бюрократического аппарата, партийной иерархии или другого «промежуточного образования». Одна из главных особенностей процесса рефеодализации — дезинтермедиация, порой выражающаяся в разрушительной ярости, направленной против партий, банков, бюрократии и посредников любого рода. Их место занимает прямое соглашение между верхами и низами, направляющее господство одних и верность других на достижение одной и той же цели: дальнейшее приобретение богатства и власти, которое осуществляется за счет не участвующих в соглашении, предполагаемых врагов и в конечном счете всего остального мира.
Рыночная экономика никогда не смогла бы утвердиться без рассеянных по всему обществу animal spirits, которые побуждают тысячи людей бросать вызов судьбе, проявлять предприимчивость, искать любые средства для улучшения своего положения. Современное государство не одержало бы верх над монархическим, если бы в борьбе с феодальными привилегиями не опиралось на стремление к свободе и самоуправлению, пронизывавшее всё гражданское общество. И в экономике, и в политике скрытая сила современных институтов веками обусловливалась тем, что мы назовем — немного провокационно — их внутренней биполярностью. Я хочу сказать, что капитализм и государственный суверенитет всегда связывались с двумя разнородными импульсами, которые порождаются глубинными свойствами человеческой природы. Поясню: рынок и капитал оставались полюсами одного силового поля, а не просто двумя сторонами медали. В области политики такое же напряженное равновесие существовало между республикой, нацией и государством, результатом чего стал сложный комплекс институтов, обеспечивавший заметную стабильность — по крайней мере, пока он не столкнулся с вызовом в виде колониальной экспансии.
Есть опасность, что обладание богатством и властью станет уделом одних лишь частных корпораций, неуязвимых для всего окружающего и полных решимости предоставлять защиту и блага только «своим».
Функционирование мира-системы невозможно без образования гегемонистского полюса, способного не только отстаивать свои привилегии, но и удовлетворять чаяния других участников. Речь идет не о морали, а о логической необходимости. Динамическая система всегда зависит от системного равновесия своего окружения. Это в особенности касается общественных систем, устойчивых только тогда, когда институциональное пространство внутри них рассчитано на заботу об обществе в целом. Именно поэтому перед нами — мир-система, а не конгломерат разнонаправленных и разрушительных сил. В системе всепланетных масштабов такая забота обо всех членах общества становится более сложным делом, но одновременно и более насущным — из-за невозможности удовлетворить потребности системы, даже частично, путем захвата и освоения внешних ресурсов. Система включает всё и должна заботиться обо всём. Как раз это и неспособны делать центры господства, возникающие в ходе рефеодализации.
Структурное ограничение рефеодализации заключается в том, что безразличие к окружающему миру, хищнический подход и логика чистого господства с системной точки зрения представляют собой дисфункциональные и разрушительные отклонения, а с субъективной — просто сильные стороны, от которых не может отказаться никто из осуществляющих господство. Результатом становится господство без гегемонии: системные проблемы не решаются и становятся хроническими, стремление отложить их на потом вызывает рост издержек.
Можно предположить, что рано или поздно машина остановится. На поверхность снова выплывут нерешенные проблемы, связанные с неограниченным накоплением капитала и монополией на насилие, сконцентрированной в руках государственных органов. Тогда бездумная защита привилегий должна будет потесниться, дав место заботе об обществе в целом. Скорее всего, возникнут определенные издержки. Чем раньше мы осознаем неизбежность этого, тем меньшую цену заплатим впоследствии.
Стоимость основных активов зависит исключительно от их способности умножать эту стоимость. Следовательно, внутренняя логика капитала ведет к неограниченному и непрерывному накоплению стоимости, что само по себе, безусловно, нельзя назвать характерной чертой любой рыночной экономики. О капитализме можно говорить, «только если [экономическая] система ставит во главу угла бесконечное накопление капитала» (Валлерстайн 2006: 86). Исторически сложилось так, что это происходит исключительно в современной рыночной экономике. Проблема, на которую указал Бродель, состоит в том, что «совершенная конкуренция», предусматриваемая — в идеале — всеми современными теориями рынка, затруднила бы непрерывное накопление капитала настолько, что оно стало бы практически невозможным.
Представим ситуацию, описываемую в классических учебниках по экономике: почти бесконечному множеству пользователей и потребителей соответствует такое же множество потенциальных инвесторов, при равной для всех доступности информации и полной свободе действий. В подобных условиях возникает конкуренция между потенциальными инвесторами, и те смиряются с минимальным уровнем доходности своих инвестиций, едва достаточным для покрытия затрат, «плюс небольшая надбавка за риск и вознаграждение за мастерство и самостоятельное принятие решений» (Keynes 1936: 429). Чисто производственные виды деятельности не перестали бы генерировать богатство, но возможность обеспечить себе сверхприбыль исчезла бы, а с ней — и замечательная способность капитала бесконечно производить всё новый и новый капитал. Капитализм — непрерывное и безграничное накопление капитала с помощью капитала — может существовать только при неидеальной конкуренции: капитал сосредоточивается в руках немногих, а доступ к производству и торговле приобретается у капиталистов буквально по цене золота.
Такие хорошо обдуманные попытки поставить под вопрос связь между рынком и капиталом могут стать ценными теоретическими и практическими инструментами в руках тех, кто всерьез намерен противодействовать рефеодализации общества. Для этого имеются, по крайней мере, два основания. Во-первых, мы признаем, что органическая связь капитала с политической властью представляет собой решающее обстоятельство, без которого он не может навязать свою логику, поставив ее на место рыночной. Это наносит удар по ошибочному представлению, будто экономическая и политическая сферы существенно различаются — представлению, которое всегда служило препятствием для теоретических разработок и практических мер, направленных на преодоление кризиса современного мироустройства. Во-вторых, становится очевидным, что симбиоз капитала, занимающего господствующие позиции, и политической власти не только препятствует сотрудничеству различных стран, но и порождает конфликты и войны между ними. Итак, кризис рынка и кризис системы национальных государств — это две стороны одной проблемы, решение которой требует сотрудничества на глобальном уровне: такого, о котором мечтал Кейнс и которое было реализовано лишь в минимальной степени и ценой заметных перегибов на Бреттон-Вудской конференции.
Каждая медаль имеет обратную сторону, и в этом случае обратная сторона — почти полная безрезультатность попыток, сколь бы многочисленными и серьезными они ни были, сохранить жизнеспособность рынка путем избавления его от гнетущей логики капитала. Напротив, симбиоз между политической властью и крупными олигополиями стал прочным как никогда, а торговая борьба обострилась настолько, что превратилась в настоящую войну.
Начиная долгий путь к установлению контроля над институтами, популистские и идентитарные движения не упускали ни одной возможности, чтобы изобличить упадок этих институтов. С их точки зрения представители всех партий давно отказались от защиты интересов нации, предпочтя им интересы глобальных сил, которые потворствуют слиянию власти и богатства. Параллельно с этим произошел отказ от защиты идентичности народа с целью превратить его в аморфную и разобщенную массу, затаившую обиду, но в то же время легко управляемую — с помощью как принуждения, так и более изощренных видов манипуляции.
Политики вроде Трампа или Милея изобличают перекосы и упадок институтов как никогда агрессивно и озлобленно. В то же время чистая логика богатства и власти, которая, собственно, и породила эти перекосы, принимается безоговорочно, как спонтанный порядок и своего рода естественная необходимость. Новое представление о космическом порядке породило радикальную форму социального дарвинизма, при которой борьба за доступ к ресурсам достигает апогея и следы общего для всех нас мира исчезают без остатка. Те, кто разделяет это представление, требуют не прекращения борьбы, а устранения последних преград — то есть отказа от любого попечения о мире, еще сохраняющегося на институциональном уровне.
Как долго может продержаться общественный порядок, провозвестники которого обещают «одинокую, жалкую, неприятную, жестокую и короткую» жизнь для всех, кроме самых преданных партнеров?
По всей видимости, недолго — особенно если его успешное функционирование ускоряет концентрацию богатства и власти, из-за чего число привилегированных, которые действительно получают выгоды от системы, постоянно сокращается. Чтобы поддерживать согласие в обществе и активную преданность масс, необходимо прибегать к самым разнообразным приемам, таким как манипуляция сознанием через СМИ, обращение к религиозным мифам, установление патологической зависимости того или иного рода и, главное, создание атмосферы принуждения и отчаяния, которая в конечном счете превращает народы в массу избыточного населения. И всё же это не более чем уловки, которые не решают проблем, а лишь делают их хроническими и позволяют выиграть время.

Главная проблема для сил, господствующих сегодня, заключается в следующем: как бы они ни отгораживались от всех внутри искусственных пространств и офшорных районов, их существование по-прежнему связано с миром жизни и его потребностями, находясь в зависимости от его внутреннего равновесия. Поэтому накопление богатства и власти может со временем подорвать условия их существования. Если смотреть с этой точки зрения, безразличие к миру и разрушительное начало, порожденное рефеодализацией, выглядят такими, какие они есть: симптомы импотенции, а не силы, которые едва прикрывают растущую неспособность обеспечить стабильную работу мировой системы путем регулирования различных ее компонентов. Чтобы власть превратилась в настоящую гегемонию, следует взять на себя ответственность за общее равновесие системы, но разнородное объединение частных корпораций не в состоянии этого сделать.
Неизбежно растет потребность в разработке нового институционального порядка, соответствующего всепланетным масштабам мир-системы. Ясно, что эту потребность сильнее всего испытывают два элемента системы, находящиеся на ее противоположных концах: наднациональные институты, располагающиеся наверху, и разнородные, оторванные от корней и атомизированные народные массы, которые обретаются в самом низу.
Причина всех трудностей заключается в том, что мир-система, став всепланетной ной, вызывает к жизни системные проблемы, решение которых требует отказа от частного бизнеса, без которого немыслим капитализм, и суверенитета национальных государств, на котором до сих пор покоится современное право. Основное отличие нынешней ситуации от прошлой заключается в том, что такой отказ больше не выглядит чем-то рискованным или революционным: он становится почти что аксиомой.
Единственная реалистичная альтернатива — это раскол двойственного ядра современных институтов, который избавит рыночные отношения от логики, навязываемой капиталом, и удовлетворит потребность местных сообществ в самоуправлении, нарушив монополию национальных государств на власть. Только двойной институциональный эксперимент такого масштаба сделает основой системы сотрудничество и заботу об общем для всех нас мире, чтобы можно было держать под контролем плодотворное соперничество между ее компонентами.
Очевидно, нет ничего иррационального или предосудительного в защите собственных привилегий, которая всегда была одной из основных движущих сил человеческой истории. Речь идет о другом: отстаивать привилегии во время переходного периода — значит отвернуться от мирового порядка и, следовательно, отказаться от деятельной гегемонии. Поэтому легко предположить, что рано или поздно развитие системы подарит гегемонию другим игрокам и нарождающимся силам, у которых найдется больше способностей и желания управлять миром как единым целым.