Царь

Поэма
Не сияет на небе солнце красное,
Не любуются им тучки синие.
То за трапезой, в шапке Мономаховой,
Сидит во златом венце царь Иван Васильевич.
Очи его — что угли в преисподней горящие,
Борода седа, а душа — как дитя осиротелое.
В три годка на престол он венчался в Успенском,
В восемь лет — сирота средь боярского воя.
Шуйские, Бельские — волчья стая за троном,
Слезы детские в горле застыли гранитом.
Он читал Псалтирь, он на память знал греков,
Он ловил медведя рогатиной в дебрях,
Он собрал воевод, Избранную Раду,
И Судебник писал, и приказы ставил.
Взял он Астрахань, сокрушил он Казань,
Волга стала московской, покорной рекою.
Но когда схоронил он царицу Анастасию,
Свет померк в его сердце, и разум затуманился.
«Отравили змеи, бояре-изменники!» —
И с тех пор государь никому не верил.
Гнев вскипел, и в слободу отъехал из стольного,
Написал два письма: черным людям — прощение,
Боярам — отречение, черную мету.
И пришли, приползли, пали в ноги юродиво:
 «Не оставь нас, надежа, вернись на царство!»
 Он вернулся. Но цену назвал непомерную:
 Слово «опричь» — то есть «кроме», то есть — в стороне.
Черной сволочи дал он собачьи головы,
 Дал им метлы — выметать русскую землю.
Потекла по Руси кровь боярская, черная,
Закачались на дыбах седые советники.
 Потом захотел он морей Балтики,
Ливонская смута на двадцать пять лет затянулась.
И бежал от него воевода Курбский,
И в измене царя обвинил.
 Гнев двойной, подозренье двойное, бессонница,
И в глазах государя — кровавая муть.
Пировал он в слободе, пил из кубков агатовых,
И опричник Кирибеевич, раб его ласковый,
Повинился в кручине, в любви к чужой женушке.
 Царь не внял, что жена та — венчанная, честная.
 «Бери перстень, бери ожерелье жемчужное,
Да сватайся, пес, по закону по русскому!»
Не сказал ему царь про венец, про закон Божий,
Ибо сам он закон, и над ним — никого.
Вышел в поле Степан, удалой Калашников,
За жену заступиться, за честь свою праведну.
Сбил он наземь любимца царева, опричника,
Ибо в честном бою тот не сдюжил бы витязя.
Но топор наточил государь, палача нарядил. «
Я закон преступил, — купец молвит царю, —
Но не выдам я братьям причины побоища.
А семье моей — милость, и торг безданно-беспошлинно».
 И склонился Иван, и помиловал мертвого.
А потом — та зима, что страшнее опричнины.
Третья женка, в светлице, невестка беременная.
Гнев слепой, посох с жалом железным,
Висок царский, сыновий — и кровь на престоле.
«Я убил его сам!» — возопил он в отчаяньи,
И метался по храму, и каялся истово.
С той поры государь только плакал и маялся,
И в монахи уйти помышлял не однажды.
Был он Грозным. Не в том его прозвище страшное,
Что казнил он людей, что залил землю кровью.
А в том его грозность, что над Русью возвысился.
Титул царский — от кесаря, от Византии.
Он собрал воедино лоскутья земельные,
Он державу воздвиг на костях и на ужасе.
В нем сошлись воедино монах и мучитель,
 Богослов и палач, реформатор и зверь.
Он почил в тишине, предсказаньем отмеченный,
И оставил страну в лихорадке, в сиротстве.
Федор-царь на плечах, да Димитрий в Угличе,
Да над Русью — века его черная слава.
Но стоит он в граните, на площади конный,
И сжимает узду его длань изваяния.
Ибо тот, кто сшивал государство иглою железною,
Сам распят на кресте этой власти навек.