5. Общественная идеология
Идеология — это система принуждения к свободе правильного выбора.
Часть первая. Общественная идеология как намеренно подменённая трансреальность.
Под общественной идеологией мы здесь понимаем широко распространённую систему ценностей, определяющих, что является социально приемлемым, что — социально неприемлемым, а также способы и институты поощрения первого и подавления второго. Доктрина, которая не указывает, что именно является социально неприемлемым и каким образом это следует пресекать, либо которая не опирается на общественные институты для такого пресечения, не подпадает под настоящее определение общественной идеологии.
Предложенное определение подразумевает, что любая общественная идеология формирует вектор поляризации общества на более и менее идеологически индоктринированных его участников.
Общественная идеология представляет собой искажённую трансреальность, состоящую из понятий, намеренно подменённых в пользу её бенефициаров. При этом общественные идеологии нередко состоят из некоторой фундаментальной доктрины, которая лишь провозглашает высокие ценности и допустимые формы поведения, а также «апокрифов», которые могут быть неявными, неформализованными и существовать в виде легенд, мифов, традиций и наблюдений. Так, например, профессор в своих работах и лекциях может излагать исключительно математические обоснования своих открытий и их интерпретаций, тогда как его повседневное поведение может указывать на нетерпимость к попыткам критически рассматривать слабые места его учения, к ссылкам на других профессоров или к знакам внимания со стороны студентов в адрес его секретарши. Поскольку подобные действия также подлежат наказанию и ограничивают допустимое существование в искажённой общественной трансреальности, навязываемой профессором, они также могут быть отнесены к искажённой им части общественной идеологии.
Формирование общественной идеологии является не случайным актом общественной воли, а результатом целенаправленного наблюдения за обществом и управления им. Общественная идеология синтезируется с целью принудить малефициаров общественной трансреальности служить интересам её бенефициаров, думая при этом, что они служат своим интересам. Степень и способы такого принуждения могут различаться. В одних общественных трансреальностях малефициаров вынуждают работать по шестнадцать часов в сутки, в других они могут жить преимущественно для себя, за исключением нескольких часов в день, которые обязаны посвящать работе на бенефициаров. Методы принуждения также варьируются — от смертной казни и телесных наказаний до мягкого убеждения и внушения.
В любом случае выбор между служением тому или иному бенефициару, который современная общественная трансреальность предлагает своим малефициарам, по своей сути остаётся тем же феодальным выбором, при котором индивид никогда не становится бенефициаром социальной трансреальности.
Модели поведения, приемлемые для бенефициаров, преподносятся малефициарам как способы перехода с уровня малефициаров общественной трансреальности на уровень её бенефициаров, хотя сама конструкция общественной трансреальности содержит в себе непреодолимые препятствия для таких переходов. Иногда, однако, для отдельных малефициаров делаются исключения, но только с целью создания показательного примера — великолепного и легендарного превращения лягушки в принца, которое, впрочем, развивается под строгим надзором и контролем бенефициаров и допускается лишь для укрепления веры малефициаров в общественную трансреальность.
Во времена феодализма общественной идеологией служило христианство. Его система общественных ценностей включала верное служение Богу и феодалу, за которое обещалось Царство Небесное, но только после смерти. Служение себе и своей семье (как это предполагала идеология язычества), посягательства на собственность и жизнь феодала, оспаривание его статуса бенефициара считались общественно неприемлемыми. Такие действия влекли за собой порку, конфискацию имущества и казнь.
Капитализм ввёл идеологию личного обогащения. В капитализме прибыль и способы её получения лежат в основе системы общественных ценностей. Мы намеренно говорим о средствах извлечения прибыли, а не о средствах производства. Маркс писал о частной собственности на средства производства, и сегодня, сто пятьдесят лет спустя, по-прежнему широко распространено убеждение, что капитализм предполагает частную собственность на средства производства, тогда как социализм — общественную собственность. Однако мы считаем, что в современных условиях такое утверждение представляет собой существенное упрощение, смещающее дискурс из философской плоскости в историческую. В современном капитализме важна не столько собственность, сколько контроль, и не столько над средствами производства, сколько над средствами извлечения прибыли.
Действительно, управляющий инвестиционного фонда, получающий прибыль от торговли криптовалютами, не обязан быть прямым собственником имущества фонда. Право собственности может относиться к различным классам бенефициаров, которые иногда могут даже не знать, что являются собственниками доверительного имущества. Прибыль может извлекаться без владения какими-либо средствами производства, долями в компаниях, владеющих средствами производства, или даже деривативами на доли в компаниях, владеющих средствами производства. Попробуйте объяснить Марксу, что такое криптовалюта и какую роль она играет в капиталистическом производстве.
Понятия собственности и производства за последние сто пятьдесят лет претерпели существенные изменения. Действительно, когда-то производство было основным средством извлечения прибыли. С тех пор оно значительно выродилось, и сегодня наибольшие прибыли извлекаются без каких-либо средств производства. На ранних этапах капитализма удовлетворение общественных потребностей ради извлечения прибыли считалось общественно ценным поведением и вознаграждалось богатством или, по крайней мере, достойным уровнем жизни. Сегодня бизнес больше не служит обществу. Напротив, общество служит бизнесу, а бизнес решает, каким образом использовать общество в своих интересах.
Уникальность капиталистической идеологии личного обогащения заключается в том, что она впервые в истории не напоминает фрагменты наркотического делирия, в которые либо нужно верить, чтобы получить награду в недостижимом будущем, либо быть сожжённым на костре. Идеология личного обогащения предлагает реальное и осязаемое личное богатство и благополучие. В отличие от малефициаров Царства Небесного и коммунизма, малефициарам капитализма даже позволяется покупать и трогать настоящие блестящие штучки. Временно, разумеется. Нет ничего более эффективного в убеждении малефициаров, чем блестящие штучки, которые они могут назвать своими.
Однако если малефициарам позволить сохранять свои блестящие штучки и передавать их из поколения в поколение, рано или поздно они станут независимыми, уйдут с работы, начнут считать себя бенефициарами и подвергать сомнению общественную идеологию. А поскольку «вот, человек стал как один из Нас, знающий добро и зло; и теперь как бы не простёр он руки своей и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно», — иными словами, блестящие штучки должны быстро приходить в негодность, терять свой блеск и полезные свойства, а малефициар вновь должен «возделывать землю, из которой он был взят», чтобы иметь возможность купить новые блестящие штучки.
Коммунистическая идеология начала двадцатого века искусно разоблачала подмены капиталистической идеологии лишь затем, чтобы заменить их новыми подменами всё с той же целью — создание нового класса бенефициаров и защита их статуса. При социализме общественно ценным считалось служение не Богу, не феодальным господам и не работодателям, а обществу и партии. Всё остальное оставалось тем же самым. Коммунистическая идеология поляризовала общество на бенефициаров и малефициаров новой общественной трансреальности. Малефициары снова должны были много работать и, как всегда, верить в идеологию — под угрозой смерти и в надежде когда-нибудь приблизиться к её недостижимым ценностям.
Новая система вознаграждений включала государственные должности, грамоты, медали и привилегии. Лень, присвоение общественной собственности, спекуляция и, что особенно важно, сомнения в идеологии и статусе её бенефициаров, как и прежде, считались общественно наказуемыми и влекли за собой от выговора с занесением до лишения свободы и казни, в зависимости от исторического периода и степени уверенности бенефициаров в своём положении. И как обычно, лишь немногие становились бенефициарами общественной идеологии, тогда как подавляющее большинство продолжало оставаться её малефициарами.
Несмотря на то что переходы из класса малефициаров в класс бенефициаров жёстко ограничен самой конструкцией общественной системы, возможности для такого перехода иногда всё же возникают. В устойчивом обществе они контролируются самими бенефициарами и служат для малефициаров демонстрацией того, что переход в класс бенефициаров в принципе возможен (Роберт Кийосаки, Марк Цукерберг). На практике же возможности малефициаров, формально допущенных в класс бенефициаров, крайне ограничены по объёму капитала, допустимым формам самовыражения и спектру действий.
В нестабильном обществе у малефициаров больше шансов на продвижение, однако эти шансы сопряжены со смертельными рисками. Время от времени мы наблюдаем показательные «порки» отдельных представителей среднего уровня бенефициаров (процесс над Клинтоном, арест Стросс-Кана, сталинские чистки). Такие демонстративные наказания, как правило, ничего принципиально не меняют. Достаточно прочитать биографию Стросс-Кана после его отставки: он не опустился в класс малефициаров. Те, кто не был расстрелян во время сталинских чисток, смогли относительно безопасно выйти из лагерей и занять хорошие позиции. Клинтон, пожалуй, оказался самым удачливым из всех. Если не считать незначительных семейных осложнений.
Подобно любому устойчивому поляризующему воздействию, общественная идеология на начальном этапе усиливает дифференциацию и интеграцию общества, тем самым оказывая на него усложняющий эффект до тех пор, пока сохраняется многообразие элементов для такой дифференциации и интеграции. С одной стороны, общественная идеология поляризует общество на бенефициаров и малефициаров различных уровней, предлагая шкалу, по которой каждого можно оценить и поместить на его место в общественной иерархии. С другой стороны, общественная идеология выступает интегрирующим фактором, регулирующим взаимодействия и трансформации внутри общества в целом. По мере усиления поляризации общество в целом начинает сталкиваться с системными трудностями.
Поляризующее воздействие, которое затрагивает всё общество, делает каждого его участника в некоторой степени бенефициаром и малефициаром. Бенефициарный интерес носит относительный характер. Понять, являетесь ли вы бенефициаром или малефициаром, можно только в сравнении с другими. Участников такого общества можно уподобить магнитам, которые сохраняют поляризацию даже после дробления на мелкие части. К бенефициарному интересу применим принцип пространственно-временной квадральности, что делает невозможным выявление единственного абсолютного бенефициара или малефициара. Статус наивысшего малефициара или бенефициара может быть приписан лишь в практических целях и после задания конкретных границ выборки в пространстве и времени.
Усложняющий эффект общественной идеологии возможен лишь до тех пор, пока интегрирующие и дифференцирующие аспекты идеологии находятся в динамическом равновесии, пока малефициары верят в идеологию и готовы временно оставаться малефициарами, рассчитывая в перспективе перейти в бенефициары. Как только малефициары осознают, что идеология представляет собой намеренно подменённую трансреальность и что реальных способов стать бенефициаром не существует, идеология начинает вырождаться. Малефициары постепенно переходят к имитации лояльности идеологии. Когда надзиратели смотрят, малефициары выкрикивают лозунги, одобренные Министерством Правды; когда надзиратели отворачиваются, малефициары набивают карманы собственностью бенефициаров.
На терминальной стадии трансреальности у надзирателей уже нет времени следить за малефициарами. Они сами заняты тем, что набивают собственные карманы. При этом малефициары могут продолжать искренне верить в идеологию, так же как и в наше время существуют люди, искренне верящие в бога, но при этом, заболев, идущие к врачу, а не в церковь. Они просто перестают верить, что молитва может сделать их бенефициарами социальной трансреальности, и начинают использовать другие методы и стремиться к иным целям.
Способы существования и выживания в общественной трансреальности всё более вступают в противоречие с её идеологией. Возникает особый тип веры в идеологию, оторванный не только от веры, но и от самой идеологии: люди верят, что между жизнью и идеологией существуют некие абстрактные соответствия, однако не видят их и не ожидают увидеть в реальности. Эти соответствия существуют «где-то там», тогда как «мы живём здесь».
В ответ на саботирование малефициарами идеологических процессов бенефициары обычно усиливали идеологическое полицейское давление, поощряли доносительство и вводили новые законы, запрещающие альтернативные практики выживания и идеологическое отступничество. Уникальность сегодняшней идеологии заключается в том, что вместо ужесточения искажённой трансреальности, лежащей в её основе, бенефициары начали создавать альтернативные трансреальности и предлагать малефициарам множественные трансреальности на выбор (естественно, без выбора), но с последующим возложением на малефициаров ответственности за сделанный выбор.
Не нравятся демократы? Голосуйте за республиканцев, и страна чудесным образом преобразится! Не нравятся республиканцы? Но вы же сами за них голосовали. Не нравится Банк Жадный Кредит? Рефинансируйтесь в Банке Кредитная Жадность. Рефинансирование будет стоить вам денег, и вам не нужно знать, что у этих банков одни и те же бенефициары. Выбор за вами. Не говорите, что его сделали за вас.
В тысяча девятьсот девяностые и двухтысячные годы общество верило в свободу выбора, альтернативы и возможности. Философы с радостью провозглашали, что единственная свобода, которая у нас есть, — это свобода выбора. Свобода выбора между многими вариантами с одни и тем же результатом стала современным инструментом принуждения. Общественная трансреальность, которая когда-то начиналась со свободы выбора, оказалась настолько искажённой, что вынуждает своих малефициаров делать «правильный» выбор: вакцинироваться, иметь «правильную» точку зрения на сексуальное разнообразие и изменение климата. Любой альтернативный выбор специально сконструирован как крайне болезненный. Всё это делается исключительно для того, чтобы сделать «правильный» выбор более лёгким.
К счастью или к сожалению, этот метод принуждения также вырождается. Малефициары начинают подозревать, что если ФРС устанавливает процентные ставки для всего мира, то выбор банка не имеет значения; если глобальная политика определяется глобальной элитой, то выбор правящей партии в конкретной стране тоже не имеет значения; и если бенефициары решили продвигать повестку глобального потепления, то Земля будет нагреваться независимо от того, насколько холоднее становится на самом деле.
Малефициары не могут создавать собственную идеологию, так же как невозможно создать подменённую реальность, не подозревая, что она подменённая. Вырождение и разусложнение продолжаются до тех пор, пока ограниченная группа бенефициаров не решит расширить свои привилегии внутри общего круга бенефициаров. Для достижения этой цели такой группе нужна широкая поддержка со стороны малефициаров. Это создаёт потребность в новой идеологии. Поскольку любая новая идеология является способом для группы бенефициаров прийти к власти, она чаще всего резко атакует старую идеологию, критикует её и, оказавшись у власти, запрещает.
На любой стадии развития общественной идеологии массы малефициаров контролируются не страхом или деньгами. Ими движут только идеи. Такие вещи, как страх и деньги, действуют лишь тогда, когда они являются элементами идеологии. Люди боятся очень разных вещей, но они становятся малефициарами идеологии, когда систематически и массово боятся одного и того же явления. Другими словами, когда у них существует общее восприятие этого явления как пугающего. Такая массовая идея уже является идеологией. Страх смерти исчезает, если человек верит в лучшую загробную жизнь, а страх божественного наказания невозможен вне религиозной идеологии. Страх и деньги вне идеологии могут купить имитацию лояльности, но не лояльность.
Бенефициары могут получить поддержку масс только создав привлекательную систему ценностей — идеологию. Идея загробной жизни вывела общество из рабства и привела в феодализм. Рабство строилось на страхе боли и смерти, вырождаясь от постоянной угрозы боли и смерти. Рабы остались рабами, но если во времена рабства их били, мучили и убивали, то во времена феодализма часть из них уже трудилась самостоятельно, из желания попасть в Царство Небесное. У рабов феодальной эпохи был «выбор». Они могли сопротивляться вере в Царство Небесное и оставаться в рабстве, где их били, мучили и убивали, или могли принять христианство и трудиться с надеждой попасть в Царство Небесное после смерти.
Деньги являются мотиватором только до тех пор, пока малефициары верят, что с помощью денег они могут стать бенефициарами. Как только становится ясно, что деньги — это средство контроля над малефициарами, а не способ решить их проблемы, деньги перестают быть мотиватором. Именно потому, что деньги как средство контроля быстро вырождаются, современные бенефициары заняты поиском других форм контроля над малефициарами. Позволим себе напомнить бенефициарам, что если все элементы контроля находятся вне малефициаров, система контроля на них не действует.
Так же, как христианская идеология работала до тех пор, пока малефициары верили, что могут попасть в рай, а коммунистическая идеология работала до тех пор, пока малефициары верили, что коммунизм может быть достигнут, идеология личного обогащения действует только до тех пор, пока малефициары верят, что могут стать бенефициарами через личное обогащение. Любая высшая идеологическая ценность, включая ценность стать бенефициаром через личное обогащение, должна быть подобна морковке, висящей перед мордой осла, но никогда не попадающей в рот.
Соответственно, вся история капитализма — это история таких рыночных манипуляций, в результате которых малефициары всю жизнь работают, успевают что-то купить и накопить, а затем происходит кризис, обвал рынка, инфляция, девальвация, личная ошибка, судебный иск, развод, война или что-то ещё. Периодически неизменно происходит что-то, что неизбежно отнимает скромные личные сбережения и имущество малефициаров. Более того, если бенефициары рабства и феодализма были очевидны и персонализированы, то бенефициары капитализма обычно хорошо скрыты за многочисленными слоями агентов, юридических и доверенных лиц.
И это понятно. Цель идеологии — не облегчить массовый переход малефициаров в бенефициары, а сохранение положения как первых, так и вторых. Если бы всем малефициарам позволяли стать бенефициарами, кто бы тогда работал и из кого извлекать выгоду? И если вы считаете, что готовы защитить свою собственность от всех известных методов её перераспределения в пользу бенефициаров, приготовьтесь к появлению новых методов.
Но даже сейчас, после всех кризисов, инфляции, повышения ставок и снова инфляции, после закрытия предприятий из-за ограничений, связанных с КОВИД, большинство малефициаров по-прежнему верят, что усердная работа сделает их богатыми и поднимет в класс бенефициаров. Наиболее неприятным осознанием для индоктринированного малефициара является тщетность его усилий: он сделал всё, что должен был: много и тяжело работал, соблюдал закон, был честен. Его подвела идеология, в которую он верил. Его использовали как раба или крепостного, а затем выбросили и забыли. Малефициару требуется значительное личностное усложнение, чтобы понять, что его убеждения, желания и устремления, которые он считал исходящими из глубины сердца и души, на самом деле были искусно синтезированы не для него и даже не против него, а для чисто прагматических интересов абсолютно незнакомых с ним бенефициаров общественной трансреальности, частью которой он себя гордо считал. Но только такое осознание может стать началом перехода в класс бенефициаров.
Часть вторая. Разусложнение современной цивилизации.
Представьте себе мир, в котором каждый раз, когда вы закрываете на мгновение, а затем открываете глаза, вы затем видите новую картину. Иногда это саванна, иногда тундра, иногда пустыня, иногда огни большого города, иногда марсианский пейзаж, иногда центр чёрной дыры, а иногда просто набор геометрических фигур или цветных пятен. Не беспокойтесь, вам никогда не придётся жить в таком мире, потому что вы не смогли бы существовать в нём как целостное сущее. Принцип дуальности изменения и сохранения подразумевает, что окружающий мир, мы сами и наш опыт обладают одновременно инерцией и антиинерцией, то есть всё одновременно изменяется и сопротивляется изменениям. Наша цивилизация также постоянно изменяется, одновременно сохраняя себя. Изменение самых инерционных, самых базовых элементов цивилизации означает её переход во что-то иное. Такой переход переживается как цивилизационный кризис со всеми сопутствующими признаками, такими как разусложнение общества и распад ранее устойчивых взаимосвязей.
Наиболее инерционными элементами, обеспечивавшими интегральную связность нашей цивилизации как целостной сущности, были математика и логика. Они были самыми универсальными, фундаментальными и наименее искажёнными элементами реальности, сходным образом переживаемыми большими группами людей. До нашей цивилизации существовали родовые общины, основанные на общем языке и семейных связях. Математика и логика возникли с развитием абстрактного сознания. Они смогли исказить существовавшую тогда протореальность до такой степени, что стало возникли крупные общественные институты, такие как право, мораль, политика, образование, наука и культура, способные объединять большие группы людей. Три тысячи лет назад купец из Индии мог привезти двух быков в Месопотамию и обменять их, например, на два фунта серебра. Не зная языков друг друга, купцы понимали, что означает «два» и каков рыночный курс обмена. С тех пор империи поднимались и падали, границы, монархи и языки менялись, религии и мифы приходили и уходили, но математика и логика оставались тем, что обеспечивало непрерывность цивилизации. Если в периоды кризисов или Тёмных веков какие-то слои новизны исчезали, то та континуальность, которая сохранялась в пике разусложнения, всегда включала математику и логику. Таким образом, математика и логика стали наиболее инерционными элементами цивилизационной континуальности, на которые наслаивалась вся последующая новизна, вплоть до современной электронной цивилизации.
Любая непрерывность, тем не менее, со временем вытесняется новизной в такой степени, что сущее преобразуется до неузнаваемости, перестаёт существовать как таковое и вырождается во что-то иное. Уже несколько столетий мы постепенно разрушаем интегральные связи нашей цивилизации, систематически выявляя относительность всеобщей математики и логики и подменяя их различными индивидуальными или групповыми математиками и логиками.
Хотя всякое существование по своей природе конечно, первые заметные капли крови на ранах нашей цивилизации появились, возможно, благодаря усилиям Лобачевского и Римана. Великие геометры первыми вонзили нож в спину цивилизации, показав, что пространство вовсе не обязано быть евклидовым. Существование нескольких согласованных, не сводимых друг к другу геометрий, одинаково хорошо описывающих один и тот же мир, поставило под сомнение правоту каждой из них. Не зная ещё, как воспринимать единство различного как плюральность, цивилизация вздрогнула. На ранах её алыми ягодами проступили капли крови. Но инерционность преемственности неумолима. Люди продолжали ходить с хоругвями, исповедовать верность, преданность и честь, полагать, что дважды два четыре. Они ещё не подозревали, что стоят не на тверди земной, а на болотистой трясине, которая уже начала расползаться в бесконечное число измерений, погребая под собой понятия, которые они исповедовали.
Второй подлый удар в спину устоям нашей цивилизации был почти одновременно с первым нанесён Уильямом Гамильтоном, когда он ввёл понятие гиперкомплексных чисел. Если алгебра комплексных чисел во многом напоминала обычную алгебру действительных чисел, то алгебра гиперкомплексных чисел обнаружила принципиальные различия. Алгебра кватернионов (чисел вида а плюс бэ ай плюс цэ джэй плюс дэ ка) была продолжена алгебрами октанионов, седенионов и так далее. Каждая из последующих алгебр обладала своими уникальными свойствами. Выяснилось, что наш мир также может быть описан различными, не сводимыми друг к другу алгебрами. Это вновь поставило под сомнение справедливость каждой из них по отношению к из общему предмету. Цивилизация стонала, но держалась. Люди поднимали выше хоругви, крепче цеплялись за ускользающие понятия верности, преданности и чести, всё настойчивее убеждая себя, что дважды два не может быть ничем иным, кроме четырёх.
С конца девятнадцатого века цивилизацию уже допинывали на земле. Вдруг, словно ниоткуда, появился Ницше со своей идеей смерти Бога; Витгенштейн — с идеей относительности языка; Эйнштейн — с идеей относительности пространства и времени; Гёдель — с идеей ограниченности любой формальной системы; Шрёдингер вообще договорился до того, что реальность не существует в действительности, асуществует лишь плотность её вероятности. Один за другим величайшие умы человечества размывали привычные границы бытия, превращая само бытиё в бесформенную жижу.
Постструктуралисты явились на эту сцену, подобно падальщикам, кружившим возле разлагающегося трупа цивилизации и впивавшимся зубами в остатки её гниющей плоти. С каждым смыканием челюстей они лишь вскрывали новые слои разложения того, что когда-то было грандиозным и величественным памятником человеческим достижениям. Когда полуголодные постструктуралисты разбрелись, цивилизация продолжила разлагаться самостоятельно.
В двадцать первом веке индивидуализм полностью победил любой коллективизм, то есть произошла максимально возможная для общества дискретизация (дальше только разложение индивидуумов на органы), а единственный оставшийся после смерти веры, верности, чести и преданности, элемент преемственности, деньги, стали уничтожать усиленным наслоением новизны и дискретизации, то есть печатанием больших количеств новых денег. Какие-то объедки преемственности и семантики, скажем, вымирающий институт семьи или вера в возможность заработать, ещё кое-где остались и держат кое-какие сухожилия цивилизации на костях, но и они быстро отваливаются.
Если математика умирала долго и мучительно, то логика умерла в одночасье. Когда современному человеку говорят, что он противоречит сам себе, он отвечает: «И чё? Хочу и противоречу!» Те инерционные элементы реальности, которые раньше служили интегральными связями нашей цивилизации, выродились, а новые не сформировались из-за скорости наслоения новизны. Цивилизация разваливается на регионы, в каждом из которых будет навязываться своя трансреальность. К сожалению, и эти новые трансреальности будут собираться из старых элементов, таких как производство, религия или война. Даже яростно продвигаемые новые идеологии, такие как иммунизация или изменение климата, не работают, поскольку объём комфорта, которым малефициары готовы ради них пожертвовать, ничтожен. Эти элементы ещё способны скреплять какие-то сообщества, но не всю цивилизацию целиком. За разложением на регионы последует разложение на ещё более мелкие образования. Мы погружаемся в тёмные века, которые не закончатся, пока мы не научимся принимать общую реальность как совокупность бесконечно вложенных относительных и искажённых трансреальностей, которые мы же и создаём.
Обычно цивилизации формировались для уничтожения других цивилизаций, то есть по принципу «победи или умри». Единственное, что у них не получалось, это «или». Они обычно или умирали сразу, или сначала побеждали, а потом всё равно умирали. Древнегреческая цивилизация, построенная на разуме и знании, была исключением, поскольку она способствовала долгосрочному прогрессивному усложнению общества. Именно поэтому она так долго продержалась и сформировала столь мощную и обильную преемственность. Какова вероятность того, что следующая цивилизация будет разумной?
Учитывая инерционную природу таких масштабных процессов, как разусложнение цивилизации, мы полагаем, что в течение ближайших пятьсот лет глобальная цивилизация будет постепенно распадаться на элементы. Периодически одни элементы будут пытаться поглотить другие, стремясь стать новыми центрами поляризации. Процесс глобального разусложнения будет перемежаться ослабевающими всплесками усложнения, за которыми неизбежно будет следовать ещё более глубокое разусложнение. Единственный способ обратить этот процесс вспять и вернуться к устойчивому глобальному общественному усложнению — разработать новую идеологию, которую подавляющее большинство людей примет добровольно и с радостью и которая не будет делить общество на бенефициаров и малефициаров. Такая идеология должна сформировать новую преемственность и устойчиво наслаивать на неё новизну в течение длительного времени. Пока же наша цивилизация рассыпается, и конца этому процессу не видно. Именно к этому следует готовить наших детей, а не к светлому будущему, на которое мы надеялись в тысяча девятьсот восьмидесятые годы.
Кризис капиталистической идеологии.
Кризис современного капитализма проистекает как из понимания малефициаров, что им, скорее всего, придётся работать всю жизнь и умереть в бедности, так и из понимания бенефициаров, что денежную массу можно аккумулировать без использования малефициаров. Ситуация парадоксально противоположна ленинской революционной, — низы не могут, а верхи не хотят. Теперь бенефициары могут напечатать себе сколько угодно денег, но купить за них что-либо действительное становится всё труднее. Для этого малефициары должны производить что-то действительное, а у них мотивации нет.
Знаменитое марксовское уравнение деньги — товар — деньги штрих теперь выглядит как деньги — деньги штрих. Из него выпал товар, а с ним и все, кто его производил. Они ещё барахтаются, но для извлечения прибыли уже не нужны. Класс производителей давно уже не относится к бенефициарам, но с трудом выживает между снижающейся покупательной способностью тех, кто ниже него в общественной иерархии, и растущими аппетитами тех, кто выше. Принадлежность к рабочему классу теперь считается откровенным позором. Те, кто мог бы влиться в стройные ряды трудящихся, сегодня хотят быть блогерами и ютуберами, а не «пахать на дядю».
Подавляющее большинство работодателей не от собственной жадности, а по чисто экономическим причинам не в состоянии платить зарплаты, позволявшие бы их сотрудникам жить самостоятельно, содержать семьи и откладывать на пенсию. Работодатели ищут старшеклассников, студентов колледжей, иммигрантов и пенсионеров-волонтёров, чтобы платить минимальную зарплату, выбрасывая наиболее способных работников из экономики. Почему? Потому что качество уже не имеет значения, важна только цена.
А поскольку деньги перестали решать проблемы малефициаров, они научаются получать удовольствие от нематериальных благ и начинают изображать усердие за деньги. Сначала им не преподают, а предоставляют образовательные услуги за деньги, а затем они не работают, а предоставляют услуги присутствия своим работодателям. Малефициары больше не питают иллюзий, что смогут разбогатеть, чего-то достичь, улучшить свою жизнь, хотя бы купить дом или провести отпуск в Италии. Разговоры о том, что надо больше работать, и тогда будешь больше зарабатывать, не помогают, поскольку в сутках ограниченное количество часов, а заработать миллион на работе не реально. Соответственно, качество товаров и услуг, предоставляемых малефициарами, эквивалентно качеству обесцененных денег, которые они получают. Всем участникам производственного процессе не до качества. Лишь бы выжить.
Происходит девальвация всего: товаров, услуг, образования, науки, медицины, искусства, политики, инженерного дела. Целью любого процесса становятся деньги, и чем сильнее мы концентрируемся на извлечении прибыли, тем сильнее страдают побочные продукты её извлечения, такие как качество, надёжность, долговечность, инновации. Причём, чем больше денег мы печатаем, тем легче достигать основного результата, не достигая побочных. И эту экономику не спасти никакими монетарными мерами. Время нельзя повернуть вспять. Повышение процентных ставок больше не снижает инфляцию, оно убивает производство. Если вы продаёте морковь, и после поднятия ставки ваши расходы на ипотеку, аренду, кредиты, лицензии и сборы увеличиваются, вы не только не сможете снизить цену на морковь, но и будете вынуждены повысить её, чтобы оставаться в бизнесе. Инфляцию теперь можно снизить не за счёт ограничения денежной массы, а только за счёт увеличения предложения товаров. А для этого необходимо увеличить денежную массу и направить её не на фондовый рынок, а прямо к производителям. Однако мы не предлагаем этого делать. Мы лишь показываем тщетность усилий денежных властей.
Поскольку капиталистическая идея больше не обеспечивает общественный прогресс, все утверждения о том, какой капитализм передовой строй, как он двигает инновации, поднимает из руин страны, кормит и обеспечивает работой голодных и бездомных, являются, мягко говоря, подменой. Это всё было до две тысячи пятого года, но и у этих процессов были вполне реальные бенефициары. Не нищие и не голодные. В две тысячи седьмом году сорок целых семьдесят четыре сотых процента населения мира (две целых и семьдесят две сотых миллиарда человек) жили на менее чем три доллара и шестьдесят пять центов в день, а в две тысячи девятнадцатом году сорок шесть целых и семьдесят три сотых процента населения мира (три целых и пятьдесят четыре миллиарда человек) жили на менее чем шесть долларов и восемьдесят пять центов в день. Может показаться, что не только доходы самой бедной половины человечества выросли примерно в одну целую и восемьдесят восемь сотых раза, но и к числу счастливых получателей более высоких доходов добавилось почти восемьсот двадцать миллионов человек. Выглядит как экономическое чудо, правда? Да, но только если скромно закрыть глаза на рост денежной массы за тот же период.
Если учесть, что только денежная база выросла с восьмисот тридцати семи миллиардов долларов в две тысячи седьмом году до трёх целых и трёх десятых триллионов долларов в две тысячи девятнадцатом году (почти в четыре раза), то оказывается, что не только ежедневный доход двух целых и семидесяти двух сотых миллиарда малообеспеченных категорий населения оказался ниже одного доллара и семидесяти одного цента в день в ценах две тысячи седьмого года, но к этой группе малообеспеченных добавились восемьсот двадцать миллионов человек из категорий с более высокими доходами. А главное экономическое чудо современности произошло, как мы знаем, во время КОВИДа. Наверное, поэтому мы не нашли общедоступной статистики по ежедневным расходам после две тысячи девятнадцатого года.
Как вы думаете, что произошло с доходами во время пандемии? Давайте консервативно предположим, что они остались прежними. Денежная база выросла до шести целых и четырёх десятых триллиона долларов. Теперь более половины населения мира живёт на менее чем девяносто центов в день в ценах две тысячи седьмого года. Получается что за четырнадцать лет с две тысячи седьмого по две тысячи двадцать первый годы капитализм привёл к обеднению беднейших в три целых и восемьдесят две сотые раза. И это только начало. Мы ожидаем запуска печатного станка в ближайшее время на полную мощность.
При этом статистические бюро всех стран научились считать инфляцию так, что если цены поднимаются в три раза, инфляция остаётся на уровне две целых и семь десятых процента. Появилось выражение «реальная инфляция», чтобы хоть как-то обозначить вопиющее расхождение официальной и реальной инфляции. Заметьте, что пособия увеличиваются на официальную инфляцию, а зарплаты с лёгким и ненавязчивым опережением официальной инфляции, но всё же очень далеко от реальной.
Кто бенефициары? Загляните в список Форбс. Мы не занимаемся построением светлого капиталистического будущего, где у всех будут собственные летательные аппараты, средства мгновенной связи с любой точкой мира, умные дома и много свободного времени. Мы просто грабим миллиарды Питеров, чтобы заплатить горстке Полов. Мы это делаем системно, с использованием государственных и международных институтов.
В настоящее время существуют два известных выхода из капитализма — вперёд, к условному социализму, или назад, к условному феодализму. Их принципиальное различие заключается в ответе на один простой вопрос — что делать с лишними людьми. Нет, не с теми людьми, о которых вы могли подумать, не с той горсткой конечных бенефициаров современной общественной трансреальности. Речь идёт о тех, кто живёт менее чем на один доллар и семьдесят один цент в день. Они оказались выброшенными из экономики и бенефициары больше не могут извлекать из этих людей прибыль, что делает их лишними.
В случае развития общества по условно феодальному сценарию государства, проявляя свою трогательную заботу о лишних людях, вводят законы об эвтаназии, квоты для сексуальных меньшинств в государственных и частных компаниях, делают брак непосильным бременем, вводят карантины, пятнадцатиминутные города, законы об обязательном ношении масок, закрывают фабрики, магазины, рестораны и развлекательные заведения. Киноиндустрия производит депрессивные фильмы, действие которых разворачивается на фоне бесконечного дождя и темноты, а все герои находятся в терминальной стадии того или иного процесса.
Разумеется, никаких пособий и пенсий, никакой государственно субсидируемой медицины или образования, никакой ответственности бизнеса и государства перед гражданами не существует. Каждый сам за себя, каждый должен вырвать свой кусок еды изо рта конкурента. Все денежные потоки должны двигаться строго от малефициаров к бенефициарам, как и положено в феодальном обществе. Всё это представляет собой мягкие элементы доктрины «будь полезен бенефициарам или умри».
Лишним людям даруется священное право либо победить в смертельной борьбе за внимание феодала, либо не жить и не воспроизводиться. Пока только право, хотя последние события показали, что с правами малефициаров можно особо не церемониться. Денег на правосудие у них всё равно нет. Вся трансреальность как бы наталкивает на мысль, что никому вы не нужны и ваши дети тоже. Никто не будет вас кормить, одевать, учить, обеспечивать доходом и кровом, а у вас самих просто не будет такой возможности. Подумайте, стоит ли жить. Очередной средневековый выбор из одного, который уже сделан, и который просто нужно принять.
В случае развития общества по условно социалистическому сценарию лишним малефициарам предоставляется скромный базовый доход, примитивное медицинское обслуживание и образование на уровне счёта и письма, исключительно для того, чтобы не спотыкаться о нищих на улицах, не превращаться в полицейское государство, и не участвовать в постоянной гражданской войне. Малефициарам разрешено жить, покупать еду и одежду, тем самым возвращая скромные пособия в карманы бенефициаров. В обмен на свой скромный базовый доход малефициары обязаны демонстрировать лояльность правительству, своевременно получать вакцинацию, испытывать только те эмоции, которые одобрены Министерством Правды, выполнять принудительные работы и погибать на войне, если этого потребуют бенефициары. Лишние люди должны постоянно помнить о своей ненужности и ничтожности.
Нам постоянно твердят, что альтернативой капитализму является ужасный социализм, а альтернативой социализму — ужасный капитализм. Малефициары могут с удовольствием делить себя на сторонников и противников изменения климата и вакцинации, либералов и консерваторов, веганов и мясоедов, христиан и мусульман, белых и чернокожих, в то время как бенефициары тихо делят мир на условно феодальные и условно социалистические регионы. Различные взгляды и убеждения малефициаров просто служат способом поляризации общества. Те регионы, которые будут печатать деньги и выплачивать малефициарам достаточные для жизни пособия, станут социалистическими, а те, которые этого не делают, — феодальными. Мы не пытаемся утверждать, что одно лучше другого. Ваше личное благополучие будет зависеть не столько от региона, сколько от вашего положения в этом регионе, личных целей и способностей. Мы лишь описываем различия между двумя общественными системами.
Два мира будут всё более выкристаллизоваться и отдаляться друг от друга по правилам поведения, законам и общественным отношениям. Условно феодальный мир будет обширнее, просто потому что управлять нищими, злыми, малообразованными малефициарами легче. Условно феодальный сценарий общественного развития предоставит наилучшие возможности для феодалов и их ближайшего окружения, для тех, кто уже наверху общественной иерархии и тех, кто окажется им полезными. Условно социалистический сценарий предоставит наилучшие возможности для тех, кто способен устанавливать горизонтальные связи в различных сферах жизни. конечные бенефициары такого разделения мира на регионы будут находиться над обоими мирами и использовать их различия в своих интересах. Пандемия показала, что границы между условно социалистическими и условно феодальными регионами, вероятно, проходят не по границам стран, а по границам отдельных муниципалитетов. Например, австралийский штат Виктория оказался довольно феодальным, в то время как австралийский штат Квинсленд явно социалистическим.
Часть четвёртая. Корреляции и Дивергенции.
Многие заметили в марте-апреле две тысячи двадцатого года дивергенцию по золоту, когда физический металл стал стоить гораздо дороже электронного, и дивергенцию по нефти, когда наоборот, биржевая цена была в районе двадцати долларов за баррель, а цена на физическую нефть опускалась ниже нуля. Всё это говорит лишь об отсутствии рынка, а значит, об отсутствии капитализма. Мы не вступаем в мир дивергенций, мы в нём уже живём. Капитализм закончился, хотя попытки его реанимировать продолжаются.
Здесь нужно сделать небольшое философское отступление в понятие дивергенции. Усложнение предполагает наслоение новых интегральных связей на старые с сохранением старых. При таком усложнении в любой единичный период времени в сущем можно наблюдать массу корреляций. Связанными оказываются изменения различных групп элементов сущего; изменения элементов сущего и элементов среды; изменение элементов сущего и элементов сущих одного с ним порядка. Чем сильнее интегральные связи, тем сильнее корреляции. Именно такая взаимосвязь процессов порождает дуальность инерции и антиинерции в сущем. Существование сущего как целого означает, кроме всего прочего, что его элементы коррелируют в своих изменениях. Существование в среде означает корреляции со средой.
Массовое расплетение таких корреляций означает последние стадии интегральной связанности сущего как единого целого и/или связанности сущего со средой. Такое сущее находится в процессе распада и/или выпадения из среды, и потому различные элементы приобретают различные не связанные друг с другом моменты изменения. Дивергенцией мы называем расхождение тенденций, которые ранее какое-то время были связанными, тогда как возникновение новых устойчивых взаимосвязей мы называем конвергенцией. Конвергенции и дивергенции взаимосвязей порождают новизну, то есть появление новых конвергенций и дивергенций.. Важно понимать, что связь таких тенденций далеко не всегда причинно-следственная. Они могут иметь сходную траекторию изменения, потому что находятся в сходных условиях или имеют сходные причины.
Мы называем отклонения от рыночной экономики условным капитализмом и условным социализмом именно потому, что по мере отклонения от рыночного пути и скатывания в феодализм или социализм, возникают дивергенции (расхождения с рыночной экономикой) и новые корреляций, которые в большей степени свойственны феодализму или социализму. В условно феодальных регионах неизбежна гиперинфляция и, соответственно, ускоренное расслоение общества на страты, переходы между которыми будут сначала ограничены, а затем и невозможны. Труд нижних страт будет дешёвым, а прибыль высших страт — лёгкой, пока ситуация не приведёт к социальному взрыву.
В условно социалистических регионах тоже будет инфляция, но за счёт того, что деньги, перед тем как попасть к бенефициарам, должны будут проходить через общественный контур, она будет более медленной. У условно феодальных регионов будет больше шансов поглотить условно социалистические на короткой дистанции, а у условно социалистических — больше шансов пережить условно феодальные на длинной. Обречены на вырождение и те, и другие, поскольку и те, и другие являются разными видами центральной поляризации. Дивергенция между социалистическими и феодальными регионами со временем будет усиливаться, как и их дивергенция по отношению к капитализму.
Пожалуй, наиболее существенное различие между капитализмом и другими формами общественной организации заключается в том, что капитализм изначально возник как переходная форма общественной организации. Карл Маркс полагал, что капитализм является переходом к социализму, однако сам капитализм демонстрирует, что с большей вероятностью он является переходом к новой форме феодализма. Иными словами, когда дальнейшая поляризация феодального общества стала невозможной, из недр католицизма возникла протестантская идеология исключительно для того, чтобы открыть возможность переполяризации общества на новых принципах и вокруг новых бенефициаров. В ходе этой повторной поляризации общества и перераспределения ресурсов протестантская идеология эволюционировала в современную капиталистическую идеологию.
Как мы уже понимаем, любой переходный процесс представляет собой одновременный акт ускоренного усложнения и разусложнения различных групп элементов сущего. Те элементы, которые оказываются неспособными к специализации в ответ на новые воздействия, разусложняются, тогда как те, которые способны к такой специализации, в ходе этого процесса усложняются. В период перехода от феодализма к капитализму бенефициары прежней системы стремительно разусложнялись. Иногда через гильотину. В то же время бенефициары зарождающейся капиталистической системы усложнялись ещё более стремительно, формируя вокруг себя новые центры поляризации, увлекая за собой крупные группы малефициаров и общество в целом. От того, кто быстрее и значительнее усложнялся, зависело, кто первым придёт в новую формацию и с чем.
Сегодня переход практически завершён. Основные ресурсы и потоки перераспределены. Бенефициарам больше не требуется личностное усложнение, а значит и усложнение общества они позволить не могут. Теперь задача бенефициаров состоит в том, чтобы разусложнить общество до существенного отрыва малефициаров от бенефициаров и заморозить его в таком состоянии навсегда. Это, конечно, невыполнимо, но хотеть к этому стремиться не запретишь.
Трамп, который, говоря о возрождении Америки, имеет ввиду возрождение капитализма, понимая или нет подтолкнул Америку к социализму, печатая и распределяя деньги среди малефициаров в период пандемии. Поражение Трампа после первой каденции остановило условно социалистический сценарий и вернуло Америку к условно феодальному сценарию. В рамках условно социалистического сценария все напечатанные деньги в любом случае в итоге оказались бы в руках бенефициаров, но лишь после прохождения через общество снизу. Бенефициарам гораздо удобнее сократить предложение денег, повысить ставки и извлекать прибыль из основного актива, который они контролируют, — денег.
Вдумчивый читатель скажет, что стоит перестать контролировать денежную массу и процентную ставку, и мы снова вернёмся к обычному рыночному капитализму, при котором банк с избытком денег предлагал бы три процента по депозитам, а банк с нехваткой денег — двенадцать процентов. Но в таком случае вопросы к системе возникнут у бенефициаров. Зачем им общественная трансреальность и общественная идеология, которые невозможно использовать в собственных интересах? конечно, бенефициары вопрос формулируют иначе. Они в первую очередь ставят вопрос о том, как в любой трансреальности оставаться бенефициарами. Так что, если вдруг завтра мы узнаем, что ФРС распущена и теперь нет единого органа, который определяет ставку и размер денежной массы, будьте уверены, что этот инструмент просто выродился и уже появился новый инструмент.
Ещё немного о дивергенциях как признаках распада капитализма. Если посмотреть на графики индексов, таких как Дау Джонс, Эс энд Пи пятьсот, Дакс или Эй Эс Экс, мы увидим восходящий тренд. Если же посмотреть на график отношения величины индекса к денежной массе, мы увидим нисходящий тренд или флэт. Рост зарплаты с падением её покупательной способности, рост количества товаров с падением их качества и срока эксплуатации, дивергенции между принимаемыми законами и возможностью их выполнения, рост количества денег и количества бедных, дивергенция между одними и теми же дивергенциями в условно социалистических и условно феодальных регионах. По мере разусложнения общества дивергенции будут только нарастать. Следовательно, важно уметь распознавать дивергенции, понимать их смысл и выявлять грядущие конвергенции и корреляции. Для этого необходимо понять, какая новизна адекватна существующей преемственности и способны сформировать новый уровень, а какая нет.
Свидетельство о публикации №226103100657