Сливки и гравитация...

Время, как известно любому пассажиру пригородной электрички, движется исключительно в одну сторону, и даже если вам кажется, что состав встал посреди заснеженного перегона, это не метафизика — а неисправность внутреннего будильника, у которого забыли поменять батарейки «Крона».

Однако бабушке с палками для спортивной ходьбы и в белой спортивной шапке с вышитой надписью: «Московская лыжня — 2008» этот фокус удался. К своей персональной лыжне она готовилась с осени. По крайней мере, так утверждала её экипировка, пахнущая победой над энтропией. Впрочем, не исключено, что подготовка началась гораздо раньше — непосредственно в том самом 2008 году, когда вязаная шапочка ещё не успела стать палеонтологическим артефактом, а была лишь скромным спонсорским обещанием счастья.

Моё же утро началось с банальной манки. С возрастом отношение к ней — как, впрочем, и ко всему остальному — претерпевает предсказуемую и довольно ироничную эволюцию: в глубоком детстве ты её искренне ненавидишь, воспринимая каждую комочковую субстанцию как личное оскорбление со стороны тоталитарного матриархата детского сада, а потом, постепенно теряя зубы и иллюзии, начинаешь наконец ценить эту мягко-облачную текстуру бытия.

Ввиду отсутствия молока в холодильнике пришлось залить крупу сливками. Результат превзошёл ожидания, и я всерьёз усомнился в легитимности всей предыдущей молочной истории человечества, основанной, как выяснилось, на грубейшем системном компромиссе.

Выходило, что дефицит — это единственный легальный способ выйти за рамки привычного. Правда, обобщать этот закон на прочие сферы бытия вроде коммунальных платежей или геополитики было бы неосмотрительно.

Позже, когда я висел на дворовом турнике, пытаясь преодолеть земное притяжение, мимо проковылял ддатый мужичок. Лицо его выражало ту острую экзистенциальную тоску, которую интеллигенция обычно списывает на отсутствие денег на экстренную детоксикацию. Гражданин проследовал в сторону стекляшки-дискаунтера, а на обратном пути вдруг притормозил возле меня и молча протянул протеиновое печенье.

— Знаю, как это трудно, — веско произнёс он. В его словах явственно читалась древняя хтоническая мудрость.

Я попытался было сослаться на этикет, но мужчина вежливо настоял с непреклонностью судьбы. Он ничего не знал обо мне, кроме того, что мои руки упорно хватаются за холодный металл. Я, в свою очередь, понятия не имел о его персональном аде. Возможно, мы слишком отчётливо осознали, что, пока есть гравитация, каждый из нас — заключённый места под названием Земля. В этом смысле космонавты и физкультурники — родные братья: первые пытаются преодолеть закон Ньютона посредством сжигания ракетного керосина, вторые — за счёт своих калорий.

Сжевал я печенье, уже вернувшись с персональной орбиты, и подумал, что наша цивилизация, пожалуй, ещё не окончательно аннигилировала свой первоначальный код. Где-то в глубоком подполье, под толстым слоем банковских интерфейсов, новостных агрегаторов и курьеров всё ещё теплится базовая прошивка млекопитающих: вовремя заметить ближнего своего и сунуть ему в лапу что-нибудь калорийное, пока тот не сорвался в бездну.

К вечеру я попытался свести этот разрозненный контур в единую матрицу. В такие священные минуты привычные причинно-следственные связи отключаются за неуплату, а на их месте проступает изнанка мира — чистая, ничем не мотивированная благодать.

И пока великий диспетчер не включил рубильник обратно, остаётся продолжать подтягиваться на перекладине, варить манную кашу на сливках и ни в коем случае не выбрасывать старую спортивную шапку. Особенно если этот нейлоновый рудимент — единственное, что удерживает от окончательного падения в грядущее.