Слабое звено Часть 4 Всё впереди Глава 1

Господи, видишь, как слабо человечество: не по делам его суди,
но по неизреченной милости Твоей
Покаянный канон генералиссимуса графа
Суворова-Рымникского

Учитель говорит единожды
Китайская мудрость

В трагедии нет позора
Аксиома


1. Июльским вечером, когда воздух над Брюсселем загустел от влажной жары, Кирилл Олегович Терентьев ступил на брюссельский асфальт в новом качестве: совладельца консультационного бизнеса. В реестре совместного предприятия значились две компании: его и Аннеты Вуд. Профессиональная карта, дававшая право на законное проживание и ведение бизнеса в Европе, была получена без обычных для этой процедуры проволочек.

Терентьев приехал, чтобы завершить регистрационные формальности, и ждал Аннету: она прилетала из Стокгольма вечерним рейсом. Они прописали свой совместный бизнес в том же скромном бизнес-центре у Леопольд-парка, где два года назад впервые оказались вдвоём и, собственно, по-настоящему разглядели друг друга.

Терентьев снял для себя жилье неподалёку: не слишком просторные, но хорошо меблированные и оснащённые апартаменты в малоэтажном жилом комплексе на второй линии от парка. О размерах жилья Терентьев не сильно беспокоился, так как не рассматривал его в качестве места постоянного пребывания в Европе. Важно было то, что в доме практически никто не жил постоянно. Здесь останавливались в основном командированные – чиновники, лоббисты, люди с короткими контрактами.
 
Операция по легализации в Европе потребовала расходов, и Кирилл Олегович впервые за долгое время вгляделся в банковские выписки. Цифры не тревожили, но и не радовали. Былые времена, середина десятых, казались сейчас иной эпохой. Тогда деньги текли щедро, почти незаметно: дом под Москвой, дорогой автомобиль, деловые поездки и путешествия. Будь Кот существом более прихотливым – были бы и излишества. Сейчас же жизненная субстанция загустела, и любое движение в ней требовало вложения сил и средств.

Официальный контракт с Ник-Ником был расторгнут с его, Терентьева, подачи, а новый, личный, контракт со старым шефом оценивался символически. Тем не менее, всерьёз тревожиться Терентьев не видел причин. На фондовом рынке копошились старые вложения. Деньги пока были. Сейчас его занимало другое: обеспечив себе законное присутствие в Европе, он мог, наконец, уделить основное внимание Аннете.
Весь этот брюссельский проект: бизнес, который вряд ли принесёт прибыль, вложения в легализацию, офис, апартаменты, – был, в сущности, красивой и дорогой обёрткой, скрывавшей потребность быть рядом с ней, видеть её и слышать её голос, засыпать и просыпаться вместе, вместе делать дела и решать общие проблемы.

Он, конечно, помнил свои прежние опасения. По иронии судьбы реализовался самый головокружительный из возможных сценариев: случилось именно то, чего он больше всего опасался. Но он решил не сопротивляться. Да и мог ли? От Аннеты шёл такой мощный встречный импульс, что уклониться было бы равнозначно предательству.

Они провели в Брюсселе без малого неделю. Днём – бумаги, очереди, перемещение по раскалённой сковороде городского центра: банк, нотариус, офис. Вечером – ужин в тихом месте в стороне от туристских троп и прогулка по остывающим камням затерянных переулков. Занимаясь делами, они одновременно играли в зрелые отношения взрослых людей, сдерживая себя, и это им нравилось. Они уже кое-что знали друг о друге и могли в любой момент узнать всё, но предпочитали наслаждаться предвкушением неизбежного и ощущением власти над собственными страстями.

Аннета то казалась свободной и уверенной в себе европейской женщиной, другом и деловым партнёром, то по-китайски тесно прижималась к нему, словно разрыв рук или отдаление тел причиняли ей боль. Она как будто боялась показаться слишком счастливой и выдать это счастье, ведь после завершения дел им предстояло отправиться в Игельдаль, чтобы побыть несколько дней в компании Ильи и его коллег.

Сын встретил отца радушно, по-дружески обнял Аннету, с которой почти год общался виртуально. Саввы не было – Илья отправил его на реабилитацию в известный швейцарский санаторий, он не терял надежды поставить друга на ноги. А остальная компания: Марта, Фиников и Булочников как один явилась на банкет, устроенный Ильёй по случаю встречи.

В центре внимания, конечно, была Аннета. Осознавая важность момента, она волновалась, но видно это было только Терентьеву. Ирина появлялась в обществе как подарок, Аннета же появилась как недостающее звено. Она села за стол, и всё пришло в движение. Фиников в распахнутом пиджаке и при галстуке был галантен и обходителен. Он передвигался по кондиционированному помещению лёгкими па стареющего ловеласа, не забывшего, как танцуют чарльстон, и на правах старшего командовал застольем. Похудевшая Марта ещё больше походила на инопланетянку, только не на гордую представительницу иных миров, а на беглянку с чужой планеты, «гостью из будущего», затаившуюся на краю стола.

Она внимательно вслушивалась в разговоры, словно пытаясь расшифровать незнакомые земные сигналы. Булочников был молчалив и серьёзен. Сидя рядом с Аннетой, он напоминал её телохранителя, а когда вставал, чтобы помочь Финикову за столом, его движения были торжественны и безупречны, словно он исполнял ритуал. Илья чувствовал себя хозяином, счастливым от того, что удалось усадить за один стол такую разношёрстную компанию.

Когда все разместись и бокалы наполнились рубиновым вином, на большом экране появился Савва. Он сидел в кресле, похожем на космическое, тоже с бокалом вина в руке, и улыбался. Терентьев, глядя на его улыбку, почувствовал, что у него защипало в глазах. Марта уткнулась взглядом в узор скатерти и на экран не смотрела. А зря. Опорожнив бокал, Савва продемонстрировал мастер-класс управления своим космическим аппаратом, лихо провальсировав по галерее, выходившей на зелёный склон, где летали тени от высоких облаков и бродили, словно сошедшие с рекламы, мускулистые коровы «Милка».

На следующее утро Фиников увёл Аннету гулять – показать город и свою библиотеку. Терентьев же остался с сыном. Они устроились в кафетерии через дорогу за столиком в тени старого платана.

– Ну что, пап? – поглядывая на отца, произнёс Илья. – Тебя можно поздравить? Теперь ты легальный европеец.
– В общем – да, – Кирилл Олегович задумчиво смотрел на убегающую под горку улочку.
– И Аннета у тебя – молодец, только совершенно не похожа на Ирину.
–  Слава богу, – ответил Терентьев, кинув короткий взгляд на сына, и тут же поправился: – то есть… да. Она другая.

Илья кивнул, словно не заметив оговорки. В его спокойствии появилась какая-то новая, взрослая твёрдость. Он вёл себя как равный, более того, как отвечающий за них обоих.
– Планируешь переселяться в Европу? – спросил он.
– Насчёт переселяться говорить рано, – покачал головой Терентьев, – но пока – да, поживу здесь. Ты лучше расскажи, как Савва? Что говорят специалисты?
– Ничего конкретного они не говорят, – в словах Ильи послышалась досада, – работаем. Настрой у него хороший, так что должны справиться. Вот же сильный человек, а?
– Да, молодец, – согласился Терентьев, добавив: – ты тоже.
 – Спасибо, пап. Может, по бокалу вина?
– Валяй.

Илья подал сигнал официанту и, оглянувшись, придвинулся к столу.
– Пока принесут, я тебе про другое хочу рассказать, – вполголоса произнёс он.
Терентьев тоже придвинулся к столу.
– Расследование нападения на Савву, – начал Илья, – застыло. И я сейчас уже на девяносто процентов уверен, что его просто тихо прикрыли. Те двое, мигранты под подозрением, испарились. Уехали из города, а, скорее всего, и из страны. Зато началось другое движение.
Он снова оглянулся, и Терентьев отметил про себя, что сын волнуется.

– На прошлой неделе Савве пришло письмо. Обычная почта, конверт. Вежливое приглашение зайти в полицейский участок на соседней улице, но сначала позвонить и уточнить время. Савва сейчас, как ты знаешь, в Швейцарии. В полиции об этом, конечно, могли и не знать. Но местная уголовка-то знает прекрасно, что он передвигается в коляске и при всём желании самостоятельно прийти в участок не может. Значит, письмо поступило из другой инстанции. Как я позже выяснил, из уголовной полиции земли Северный Рейн-Вестфалия.

Официант принёс бокалы с вином. Они чокнулись, сделали по глотку, и Илья продолжил:
– Я решил пойти вместо Саввы. Знал, что это не повестка и что адресат не я. Знал, что совать нос не своё дело в Европе наказуемо. Но хотелось понять, что происходит. Меня отвели в кабинет в конце коридора и оставили наедине с господином средних лет в костюме, при нынешней-то жаре, и при галстуке. Пиджак на размер шире, чтобы под мышкой не тесно было. Лицо как у участника массовки в хорошем сериале: не запоминается, но приятное. Ваш человек, одним словом.
Илья на всякий случай сделал паузу и глотнул ещё вина. Терентьев кивнул: продолжай.

– Человек представился Паулем. Разговор вёл, будто не по службе, а из личного любопытства: расскажите о себе, какое отношение имеете к Савве, чем занимаетесь. Я ему даже на смартфоне нашу новую игру показал. Смотрел с интересом, комментировал, расстроился, что не на большом экране. Записал название: мол, сыну покажу. А потом вопросы пошли другие: расскажите о родителях. Как ты помнишь, на беседу, или как там это у них называется, изначально вызывали не меня. Но я рассказал. Он: «А где отец?» Я говорю: «Живёт в России, бывает в Европе по делам». Про твой брюссельский бизнес с Аннетой не стал говорить. Спросил, почему интересуется.

«Мы хотим понять мотив нападения, – говорит, – есть основания полагать, что причина в бизнесе вашего компаньона. Бывает, одна из сторон не выполняет обязательства».

Я объясняю, что контракт расторгнут по решению заказчика без претензий к исполнителю, выполненные работы оплачены, плюс выплачена неустойка, копии документов – в полиции. Зря, конечно, я вступил в этот разговор, только разозлился и стал уже на него наезжать: «Покушение за невыполненный контракт? Не слишком ли, даже если бы это было правдой?»

Он согласился: «Да, чрезмерно, всё понимаю». Одним словом, замял разговор, а потом спрашивает: «Когда ваш отец в последний раз был в Европе?»
Я чуть не брякнул: «Он и сейчас в Европе, в Брюсселе по служебным делам», – Илья усмехнулся, – но вовремя одумался. Это ж твои дела, не мои. Я мог и не знать. Сказал, что ты навещал меня перед началом пандемии, в девятнадцатом году. Верно?

– Да, всё правильно, молодец.
– Дальше вопрос: «Отец связан с вашим бизнесом?» Отвечаю: «Нет. Он политолог, а мы компьютерные игры делаем. Ничего общего». Знаешь, пап, когда в полиции задают такие вопросы, да ещё и не тому, кого вызывали, – здесь это означает, что пора адвоката искать. Я напрямую спросил этого Пауля: «Расследование продолжается»? Сказал: да. «Ко мне или к Савве претензии есть»? Сказал: нет. Вот, собственно, и всё. Думаю, имеет смысл поверить. Пока.
Илья откинулся на спинку стула.

– К юристу я всё-таки сходил, – добавил он. – Если серьёзных подозрений нет, полиция сильно ограничена в правах. Может собирать только открытую информацию, опрашивать соседей, и то без нажима. Приглашение в участок – обычная практика: убедиться, что человек на месте, посмотреть на него, может быть, припугнуть. Тут народ нежный, полиции побаивается. Словом, паниковать не стоит, но надо пристальнее следить за счетами, уплатой налогов. Обязательно проверят. Найдут нарушения – получат рычаг для жёсткого прессинга. Со счетами мы с Саввой уже проходили. Отбились. Но иностранцы, как ты понимаешь, под особым контролем. При малейшем подозрении счета замораживаются. Я бы на твоём месте оформил доверенность на управление, хочешь, на Аннету; хочешь, на меня. Мало ли, в отъезде будешь...

– Подумаю.
– Да, и ещё: иностранца под санкциями не депортируют, но жизнь превращают в ад, чтобы уехал сам.
– Да, знаю. Пока, вроде, ничего.
– Ну, тогда всё. Посмотри, нет ли каких-то уведомлений или других движений у тебя в Брюсселе. Если там всё спокойно, то это, скорее всего, местная инициатива, связанная с расследованием нападения на Савву. Но бдительность не помешает.
Он умолк. Тишину под платаном нарушал только треск далёкой газонокосилки. Терентьев наблюдал, как тень от листьев играет на столешнице.

– «Ваш человек», говоришь? – повторил он наконец. – В галстуке и просторном пиджаке. Интересуется не контрактом, а контекстом… – он поймал взгляд сына:
– Что ж, бдительность и впрямь не помешает. Ты прав.

– Вы уже начали здесь бизнес? – спросил Илья. – Проводки по счетам были?
– Да, Аннета перевела на новую фирму небольшой контракт. Я тоже кое-что делаю для одной частной конторы. Так что дело двинулось.
– Ну, с Богом тогда, – совершенно по-взрослому резюмировал Илья.

*    *    *
Выбирая, где провести с Аннетой «медовый месяц», Терентьев не рассматривал традиционные морские курорты, заполненные праздными людьми. Они не искали место, где можно покрасоваться: «себя показать и на других посмотреть». Их отношениям не требовалась роскошная рама. Только пространство и время. Возможность разрешённого уединения вдвоём, которое никто не смел и не мог прервать.

После некоторых колебаний Кот остановился на Баден-Бадене. Там всё сходилось: история, близость, возможность спрятаться. Кроме того, на другом берегу Рейна стоял город Страсбург – вторая «столица» Европы, которую хорошо знала и любила Аннета.

По сравнению с пылающем Брюсселем, здесь был почти что рай. Терентьев снял комнаты в пансионе на склоне горы Меркур. Дом – средних размеров вилла довоенной постройки, каких много в этих краях, – стоял в глубине сада в стороне от променада и курортной толчеи. Из окон открывался вид на холмы Шварцвальда, уходившие вдаль и по утрам подёрнутые розоватой дымкой.

Двухкомнатный номер с высокими окнами и добротной тяжеловатой мебелью, сработанной для людей, ценящих комфорт выше стиля, балкон, нависавший над садовой дорожкой, по которой ходят только постояльцы пансиона. Здесь пахло чистотой, нагретым деревом и свежескошенной травой с соседней лужайки.

Если в Брюсселе Терентьев с Аннетой вели себя целомудренно, находя в этом особое достоинство, то, приехав в Баден-Баден, они отпустили страсть на волю. Первые несколько дней жили в сумасшедшем ритме, безжалостно разрушая воздвигнутые жизнью защитные стены и башни, и никак не могли исчерпать лимит доверия, казавшийся безграничным. Восторг от обладания сменялся наслаждением от созерцания, а потом радостью от общения, и наконец, счастьем от ощущения устойчивости мира и рождавшегося на глазах смысла бытия.

Где-то внизу текла курортная жизнь, за окном тренькали птицы, по утрам пахло булками и кофе, в окно заглядывало солнце, чтобы быстро исчезнуть за зелёной стеной горы Меркур.

…Терентьев проснулся и лежал с открытыми глазами, думая о том, что ему за пятьдесят, и чувствовать себя столь по-мальчишески счастливым, наверное, уже неприлично. Аннета ещё спала, свернувшись калачиком, светлые волосы разметались по подушке, открывая шею с родинкой за ухом, которую Коту захотелось поцеловать…
Когда он проснулся ещё раз, Аннеты рядом не было. Сквозь флёр он увидел в дверях волшебное создание в белом шёлковом халате.

– Доброе утро, – сказало создание бодрым Аннетиным голосом, приглашая его жестом на балкон, где на столике стоял поднос с кофе и круассанами.
Внизу послышались детские голоса. По садовой дорожке под балконом проходила соседка по пансиону – худая черноволосая итальянка с двумя шустрыми мальчишками, которые, толкаясь, по очереди тащили за собой игрушечную таксу на колёсиках.
– В Китае я хотела собаку, – сказала Аннета, помахав соседке и склонившись над тарелкой, чтобы откусить круассан, – но мама не разрешала. Говорила: мы здесь временные. Я плакала. А отец сказал: если ты будешь плакать из-за того, чего у тебя нет, ты никогда не заметишь того, что у тебя есть.

– Мудро, – отметил Терентьев.
– Да? А мне казалось – глупо, – улыбнулась Аннета. – Что делаем сегодня?
Этот вопрос возникал каждое утро, потому что всё, чем они здесь занимались, было сплошной импровизацией.

В первые дни они предпочитали длинные прогулки по лесным тропам соседних холмов, позволявшие оставаться в полном уединении и в абсолютной тишине. Они могли час сидеть на поваленном дереве, и единственным значимым событием становилась пробежавшая по тропинке ящерица. Променад вдоль речки Оос – место прогулок и встреч правильных курортников и туристов – их не привлекал. Съездили в Страсбург, но город показался шумным, утомительным. Тогда они обратили внимание на сам Баден-Баден и обнаружили, что город, известный всему миру, умеет быть невидимым. Словно извиняясь за свою известность, он прятался в складках холмов, привлекая не парадными фасадами, а тихими улочками, камерными площадями и тенистыми аллеями. Так или иначе, они примкнули к курортной жизни.

Обедали в простых заведениях «для местных», но любили заходить в кондитерскую «Кёниг», где царил сладкий, пьянящий дух шоколада: Аннета оказалась сладкоежкой.
Ходили в термы. Как не оценить семнадцать этапов очищения, предписанных древними римлянами для услаждения аристократии и лечения уставших от битв легионеров? Терентьев бывал здесь и раньше, но предпочёл бы Сандуновские бани, а Аннете понравилось: массаж с тёплым оливковым маслом – какая женщина устоит?

К посещению знаменитого казино, известного всем русским и европейцам, готовились более основательно: Терентьев докупил к бежевому пиджаку узкий галстук в шотландскую клетку, а Аннета погладила праздничное платье и достала любимые украшения.

Явились вечером, когда Курхаус, внешне скромное здание, вместившее в себя роскошное казино, засияло, как шкатулка с драгоценностями. Аннета взяла Терентьева под руку, и они, миновав массивные деревянные двери, вошли в просторный зал вестибюля. Аннета в длинном платье, с гладко зачёсанными волосами, смотрелась так, будто полжизни провела в таких залах. Только глаза выдавали лёгкое волнение. Терентьев с интересом наблюдал за подругой.

Там, где Ирина, ничего специально не делая, на какой-то момент оказывалась в центре всеобщего внимания: мужчины смотрели на неё с восхищением, женщины – с ревностью, – Аннета, появившись в компании, просто становилась естественной её частью. Она привлекала внимание немногих, но по тому, кто именно задерживал на ней взгляд, сразу становилось ясно, кто здесь главный. При входе её встретил лёгким поклоном сухопарый человек в смокинге, выполнявший роль распорядителя.
– Хочешь сыграть? – спросил Аннету Терентьев.

– Никогда не пробовала. Наверное, нет, – поколебавшись, ответила она, – а ты хочешь?
– Я по натуре не игрок. Но компанию могу составить.
– Я думала, что русские все немножко игроки.
– Это Достоевский с Тургеневым вас запутали, европейцев.
– Да, я знаю, читала.
– Правда? И Тургенева? – в интонации, видимо, послышалось недоверие, потому что Аннета, неожиданно отстранившись, с лёгким вызовом спросила:
– А как ты думал? Я подготовилась.
– Неужели? – удивлённо воскликнул Кот. – Я тоже, – и они засмеялись, привлекая внимание группы итальянцев в чёрных костюмах, которые пришли сюда играть и относились к этому делу с должной серьёзностью.

– Не поиграем, так хоть понаблюдаем, – объявил Терентьев. Они подошли к стойке регистрации и показали паспорта очаровательной девушке, которая сразу заговорила с Терентьевым по-русски. Кот кинул незаметный взгляд в зеркало напротив: там под руку с красивой молодой женщиной стоял средних лет европеец без национальности, каких полно в городе и окрестностях. Ну-ну…

Когда Терентьев с Аннетой вошли в анфиладу игорных залов, у них за спиной будто опустился невидимый занавес, отделив внешнюю жизнь от великолепных декораций дворцовых интерьеров, в которых должен был разворачиваться завораживающий спектакль. Терентьев принёс из бара два бокала с вином, и они с Аннетой устроились в мягких креслах – на зрительских местах.

Взгляд блестящих глаз Аннеты скользил по хрустальным люстрам, картинам и зеркалам, задерживаясь на равнодушных лицах-масках крупье и напряжённых фигурах игроков. В её взгляде горело то особенное пристальное любопытство, какое бывает у людей, впервые попавших в хорошо отлаженный, но чужой и незнакомый мир.

По залу бесшумно передвигалась группа китайцев с одинаково озабоченными лицами. Они перебегали от стола к столу, делая ставки на каждом из них.
– Китайцы любят играть, – тихо сказала Коту Аннета, – но у них азартные игры под запретом. Мой китайский друг ездил в Макао, ни разу не выиграл и успокаивал себя словами: мелкий проигрыш – плата за удовольствие.

– Смотри, – она сжала его руку.
От ближайшего стола с лёгким возгласом отделился молодой человек и подбежал к пожилой паре на диване – похоже, к родителям. Женщина достала из сумочки платок и стала вытирать ему слёзы. Двое мужчин респектабельного вида, проходившие мимо, усмехнулись, переглянулись и пожали плечами. Терентьев подумал, что зрелище страстей, драмы и скуки в декорациях дворцовой роскоши может быть не менее завораживающим, чем сама игра.

По мере продвижения в глубь игорных залов время будто замедлялось и окончательно остановилось перед залом для игры в покер, где пахло сигарами, и в лёгком тумане различались фигуры людей в безупречных костюмах, лица которых скрывались в тени, а движения были неторопливы и расчётливы. Зрелище одновременно притягивало и вызывало необъяснимое беспокойство, но оторваться от него было трудно.
После всего этого зал с «однорукими бандитами», в котором топталась разновозрастная молодёжь и изредка попадались стариканы с безумными глазами, смотрелся лишь пародией на величественный храм азарта, оставшийся за спиной. Когда Кот с Аннетой вышли из казино на веранду ресторана, где под звон бокалов играл джаз и звучала разноязычная речь, им показалось, что они вынырнули из омута.

Домой возвращались за полночь. Пахло отцветающими розами и ещё чем-то терпким от ночных клумб. Аннета шла задумчивая, очаровательно возбуждённая коктейлем из впечатлений, вина и магии южной ночи. Уже на пороге дома она обняла Терентьева и прошептала ему на ухо несколько слов, которые Кот решил обдумать позже:
– Спасибо за прекрасный и важный вечер. Кажется, сегодня я стала немного взрослее.

Незадолго до отъезда Терентьев с Аннетой, утомлённые курортной суетой, решили подняться на фуникулёре на гору Меркур. Рыжий вагончик, вобрав в себя группу громкоголосых пассажиров, звякнул колокольчиком и, вздрагивая на стыках, потащился вверх по узкой просеке, прорубленной в густом лесу. Аннета сидела, положив подбородок на руку, и смотрела на удалявшуюся арку нижней станции, а Терентьев стоял за её спиной и смотрел на её отражение в окне.

Наверху было солнечно и ветрено. На травянистом склоне, уходившем вниз и терявшемся в пропасти, распластались разноцветные парапланы, около которых хлопотали группки загорелых парней. На веранде небольшого ресторана пряталась от солнца и ветра разноязычная публика – пили пиво, громко разговаривали, смеялись. Кот с Аннетой поднялись на смотровую башню, и Аннета, придерживая руками надувавшееся ветром платье, подошла к ограждению. У её ног лежал Баден-Баден – игрушечный, чистый, с разноцветными крышами, как драгоценный камушек в обрамлении зелёных холмов. Где-то дальше в дымке угадывался изгиб Рейна и за ним горка крыш какого-то французского городка.

– Красота, – воскликнул Терентьев, остро ощущая бессилие слов.
–  Да, – откликнулась Аннета, – Тургенев любил привозить сюда Полину Виардо. Она смотрела вниз, а он смотрел на неё.
– А ты подглядывала? – догадался Кот.
– Нет. Он сам писал, что ему довольно смотреть, как она смотрит. И что в этом больше счастья, чем в обладании.
– Хорошо подготовилась, – оценил Терентьев, всматриваясь в её изящный профиль с чуть выступавшим упрямым подбородком.
Аннета повернулась и бросила на него счастливый взгляд.
– Сейчас я бы с Тургеневым согласился, – радостно заключил Кот, – но не сегодня вечером.

Вниз спускались пешком по лесной тропе сквозь просторный еловый бор, сменившийся ниже густым лиственным лесом, пропитавшимся терпкой влагой застоявшегося тяжёлого воздуха.
– Расскажи о родителях, – попросил Терентьев, когда Аннета, промокнув влажное от пота лицо, присела на поваленное дерево, приспособленное под место отдыха.
– С удовольствием. И ты, ладно?

Они пропустили группу молодёжи, поднимавшуюся наверх: все, как один, в шортах, с рюкзаками: громкие, весёлые, чужие. Терентьев подумал, что их с Аннетой парадоксальным образом сближала чуждость этой сиюминутной лёгкости бытия. Наверное, с возрастом такие, как они, станут занудами.
– Ну что, поговорим? – спросил он, стряхивая с её волос кусочки коры.
– Поговорим, – эхом откликнулась она.

Предыстория 12. Аннета

Сначала я раскрою тайну моей необычной фамилии. На самом деле эта фамилия принадлежала американской актрисе русского происхождения Натали Вуд. Так что, видишь, у меня с рождения связь с Россией. Натали Вуд появилась в нашем доме раньше, чем я, – на фотографиях, которые мама прикалывала кнопками к пробковой доске на кухне: кадры из «Вестсайдской истории», снимки из журналов. Эти фотки висели и у нас дома в Китае. В детстве Натали была для меня такой же родственницей, как тётя Ингрид из Упсалы.

Мамина любовь к Натали имела свои причины и свою историю. В пятидесятые годы в Швеции всё американское казалось праздником: джаз, мюзиклы, сигареты «Camel» и кинозвёзды с открыток, которые продавались в табачных киосках. Но Натали Вуд стояла особняком. Маму привлекло не то, что Натали играла в кино, а то, что она жила в киномире с самого детства, словно и не выбирала эту жизнь, а родилась внутри неё. Ну и, конечно, русские корни, эмиграция, бегство родителей от революции – всё это добавляло к её голливудскому блеску флёр романтизма и при этом придавало вес трагедии.

Мама сама с детства мечтала стать актрисой. В пятидесятые годы в Швеции это значило хотеть быть американкой. А в шестидесятые у нас начался расцвет национального шведского театра. В главный театр страны, Королевский драматический, пришёл Бергман. Там ставили серьёзный репертуар, и попасть туда считалось почётнее, чем стать министром. Мама окончила высшую театральную школу в Стокгольме, но её взяли только в молодёжную труппу при новом городском театре, где тогда ставили Брехта и молодых шведских модернистов. Её даже показали по телевизору в какой-то рабочей драме – мама стояла в комбинезоне у заводской проходной и говорила хриплым голосом о праве на забастовку. Она любила пересматривать дома этот момент, выключив звук, чтобы было видно только лицо.

В городском театре она познакомилась с молодым режиссёром-авангардистом и вышла за него замуж, но фамилию его брать не захотела. Вместо этого взяла себе фамилию Вуд. В шестьдесят каком-то году в Швеции это был жест, вызов, заявление: я не такая, как все. Театр много ездил с гастролями по Европе. Гастролировал и в СССР: в Ленинграде, в Москве. Словом, это была жизнь на чемоданах: поезда, самолёты гостиницы. Постепенно мамин муж-режиссёр полностью переключился на экспериментальные спектакли, которые, как говорила мама, никто не понимал, даже он сам. Она устала от цыганской жизни, от вечного поиска новой формы без содержания.

А в 1981 году случилась трагедия: погибла Натали Вуд. Утонула в море у берегов Калифорнии. Похоже, это был несчастный случай, хотя поговаривали также, что в воду её мог столкнуть муж: то ли от пьянства, то ли из ревности. Ей было сорок четыре. Смерть Натали произвела такое впечатление на маму, что она больше не могла играть на сцене. С мужем-режиссёром она к тому времени уже не жила. Развод оформили быстро, по-моему, даже по почте.

В то время в Швеции с работой было туго. Маме повезло: коллеги помогли устроиться на телевидение вести передачу про садоводство или что-то в этом роде. Передача была скучная, мама в ней – чужая. Но однажды её попросили подменить коллегу и взять интервью у какого-то дипломата, только что вернувшегося из командировки. Дипломат оказался инженером, который курировал строительство завода «Вольво» в Китае. Это был мой отец. Он рассказывал не про политику и не про бизнес, а про таинственную восточную страну, её религию и культуру.

Мама так заслушалась, что забывала задавать вопросы, за что потом её лишили премии. Но это было уже не важно. У них с отцом вспыхнула любовь, а через год родилась я – уже в Пекине. Таким образом, свою фамилию я получила от мамы. В Швеции это обычное дело, и отец не возражал. Не выдержал только, когда мать предложила назвать меня Натали. «Достаточно одной семейной трагедии» – заявил он, и я стала Аннетой.

У нас в семье любили Китай и пестовали местные традиции. Мама даже занималась каллиграфией, а я разучивала китайские эстрадные песни, похожие на песни АББЫ, только с китайским колоритом. К тому же, родители Натали Вуд, спасаясь от большевиков, бежали в Америку именно через Китай, и мама искала там следы Натали, ездила в Харбин, в русский квартал, ходила в Софийский собор. Один раз взяла с собой меня. Я запомнила снег и церковь с огромным круглым куполом – снаружи нарядную, а внутри тёмную и холодную, как пещера. Пахло сыростью и ладаном. Мама долго стояла перед алтарём, а я рядом, боясь пошевелиться.

Мы прожили в Китае с короткими перерывами восемь лет (папа работал в посольстве и в торговом представительстве) и вернулись в Швецию уже в начале девяностых после трагических событий на площади Тяньаньмэнь. Отец не любил вспоминать это время, он вообще не любил политику и о ней не говорил.  В Стокгольме я пошла в обычную школу. Мне было восемь, и я не совсем понимала, как быть шведкой. Надо мной смеялись из-за того, что я тихо говорила, не поднимала глаз на учителя и кланялась старшим. А ещё не читала нужных книг, не смотрела нужных телепередач и плохо владела школьным жаргоном. Не то чтобы меня сильно обижали, просто никто не понимал, откуда я взялась и зачем.

В начале двухтысячных отца снова отправили в Китай, на этот раз в Шанхай, который рос на глазах и уже тогда казался мне городом будущего. Я поступила в международный колледж, и вдруг выяснилось, что быть ничьей – нормально. Мы говорили по-английски и по-китайски, при этом не все даже местные студенты хорошо владели официальным языком «мандарин». Помню, папа тогда готовил «Шведскую неделю» – большой смотр наших достижений. Он хотел, чтобы новое поколение китайцев воспринимало Швецию не как страну «Икеи» и фрикаделек, а как что-то более актуальное и современное. Кажется, у него получилось.
 
Когда в 2006-м мы вернулись домой, мне было уже за двадцать. Отцу предлагали место в Брюсселе, но он отказался, сославшись на здоровье, а на самом деле просто устал. Как настоящий швед, он по натуре был домоседом. Доработал положенные годы в МИДе и открыл свою консультационную фирму в Стокгольме. Остальное ты знаешь.

*   *   *
Домой вернулись уже в сумерках. Пили чай на балконе, глядя на тёмную гору, ту самую, с которой только что спустились, и на россыпь огней далеко внизу.
– Спасибо, что ты меня выслушал, – сказала Аннета, – никому до тебя не рассказывала.
– Всегда готов, – отозвался Терентьев. – Слушай, а почему бы нам вместе не уехать в Китай, забыть про Европу и заняться восточными делами? Такой опыт и знания пропадают.

– Мне предлагали работу в Шанхае – отцовские связи работали. Но в Европе сейчас тоже есть дела. И мама... За ней присматривают, но я хочу быть рядом.
– Мама – талантливый человек, – добавила она, по-своему истолковав последовавшее молчание Терентьева, – ты сам увидишь. Хотя с ней бывает нелегко. После моего рождения она изменилась: стала спокойной, уравновешенной. А сейчас, после смерти отца, снова превращается в актрису.

– А на тебя кто больше повлиял: мама или папа? – помолчав, спросила Аннета.
– В детстве – отец. Он учил меня быть мужчиной. С мамой близость открылась позже.
– Когда?
– Лет в тридцать пять, наверное. Понял простую вещь: не знаешь, как правильно – сделай, как сделала бы мама. И всё получится. Узнав это, я стал взрослым. Точнее, молодым взрослым, как сейчас модно говорить. А окончательно повзрослел, уже когда похоронил родителей. Теперь отвечаю за всё: за то, что было, за то, что будет, и, кажется, даже за то, чего не случится...

– Понимаю, – Аннета слегка сжала его пальцы, – я тоже отвечаю: за себя, за маму-актрису. Наверное, и за нас с тобой.
– Разделим эту ношу, – великодушно предложил Кот.
– Я что-то сегодня устала.
– Ложись, – сказал он, – я тебя не потревожу.
– Спасибо.

Через пять минут она была в постели под лёгкой простынёй, и смотрела на него снизу рассеянным и чуть растерянным взглядом человека, которого вдруг разом покинули силы. Терентьев сел рядом и стал гладить ей руку. Когда её дыхание стало ровным, он поднялся, вышел на балкон и долго стоял там, облокотившись на прохладные перила, слушая пересвисты какой-то экзотической птицы.

В голове вертелась строфа из Китса: «How tender is the night – Как ночь нежна». Счастливые полторы недели подходили к концу. Через день они с Аннетой отправлялись в Швецию, откуда он планировал начать свою новую европейскую жизнь. Надо было ещё заехать в Брюссель, проверить дела. Два дня назад позвонил Илья и внёс некоторое беспокойство в их беспечную жизнь. Савву снова вызывали в полицию. Илья уже официально обратился к своему адвокату, и тот посоветовал закрыть компанию и провести реструктуризацию бизнеса. Илья также сообщил, что хочет отправить Савву в Сербию, пока всё не успокоится здесь. Проблема была в том, что у Саввы на родине никого не осталось: родители давно развелись и проживали на других континентах.

– Я думаю попросить Марту сопровождать его, – сказал Илья, – Савве будет поддержка и за ней какой-никакой контроль. А то что-то она пристрастилась к травке, а может, и к чему посерьёзнее. Поработают пока удалённо, а когда здесь утрясётся – вернутся. Если захотят, конечно.
– А ты? – неуместно спросил Терентьев.
– А что я? – ответил Илья – У меня здесь бизнес, коллектив. Мне никуда не деться, я при деле.
Его голос звучал спокойно и отстранённо, как говорят о деле уже решённом.

*   *   *
Брюссель встретил ливнями. Вода текла по мостовым, по крутым спускам, по ступеням лестниц. Туристы бегали босиком, прыгали через лужи, наслаждаясь временным облегчением после утомительной жары. Это зрелище напоминало древние языческие ритуалы.
– Вам оставили визитную карточку, просили позвонить, – сообщил консьерж. – Покопавшись в ящике стола, он протянул Терентьеву белый кусок картона.
– Вы думаете, стоит? – с сомнением спросил Терентьев, повертев карточку в пальцах. – Какая-то она ненастоящая. Может быть, жулики?
– Похоже, что парень, который приходил, – из полиции, – тихо, будто сообщал государственную тайну, ответил консьерж. – Я бы позвонил.
Терентьев, поднявшись к себе, распахнул окно, впуская в душную комнату влажный воздух с улицы, и набрал номер.

Ответили сразу, будто ждали.
– Вы сейчас в Брюсселе? – спросил бодрый мужской голос.
– Да, – ответил Терентьев, – мне передал вашу карточку консьерж.
– Хорошо. Мы проверяем, является ли ваш бизнес действующим. Это стандартная процедура.
– Бизнес работает. Заключены контракты, арендован офис. Он находится по другому адресу. А это мои личные апартаменты.
– Вы проживаете один?
– Да. Позвольте, я дам вам номер телефона офиса, чтобы по служебным делам звонили туда.
– Да, конечно, я запишу. Вы будете проживать здесь?
– Здесь тоже, но буду отъезжать. В пределах Европы. Какие-нибудь проблемы?
– Нет, просто необходимая формальность. Извините за беспокойство.

– Ничего, – Терентьев попрощался и убрал телефон. Он отогнал от себя неприятную мысль о том, что его, возможно, «пасут», списав это на чрезмерную мнительность – неизбежную спутницу любого, в чьей жизни недостаёт цели и ясности. Выводы делать было рано, оставалось пока следовать совету взрослого сына – не расслабляться. Начиная обустраиваться в Европе, он смотрел вперёд с умеренным оптимизмом, готовый ко всяким вызовам.