Наблюдатель нулевой точки

Глава 1. Двойная экспозиция

Я помню, как умер. Дважды. И оба раза это было не моё воспоминание.

Первое воспоминание пахло озоном. Второе — мокрой штукатуркой и железом.

В чистой комнате было холодно так, что воздух казался вымороженным до хруста. Криостат дышал у левой стены, как большое белое животное; по его бокам ползли тонкие змеи инея. Микрожидкостная ячейка лежала на предметном столике — прозрачная капля между двумя стеклянными губами, внутри которой плавал вирус. Не человек. Не кот. Не даже клетка. Всего лишь грипп, собранный из белков и злой воли, но достаточно живой, чтобы считаться первой макроскопической системой, которую мы собирались телепортировать через запутанные фотоны.

На большом экране шёл протокол отложенного выбора. Фотоны уже прошли через интерферометр. Информация о том, каким путём они двигались, ещё не была стёрта. Пока она не стёрта, результат не имел права стать фактом. Так нам казалось. Так я написал в заявке. Так я сказал комиссии, которая выделила деньги, хотя половина её членов до сих пор считала, что я продаю им научную поэзию.

— Считывание через тридцать секунд, — сказал интерком голосом Ники. — Лео, ты уверен?

Я не ответил. На пульте горела кнопка, похожая на маленький красный глаз. Я положил на неё палец. Ноготь был обкусан — я не помнил, когда успел.

Двадцать.

В лаборатории пахло озоном и спиртом. В городе — гарью, мокрым бетоном и чем-то сладковатым, что бывает в моргах и в местах, где слишком долго не убирали.

Пятнадцать.

Я нажал.

И ничего не взорвалось. Не было ни вспышки, ни грома, ни хора ангелов. Только экран мигнул, и в ту же секунду я обнаружил, что стою не только перед пультом, но и на улице, которой не должно было существовать.

В лаборатории было бело. В городе — серо.

В лаборатории криостат гудел ровно, как сытый улей. В городе над головой висел трамвай, вывалившийся из перекрученных проводов; его стекло было чёрным от копоти, а внутри, за мутным пластиком, кто-то оставил сумку с торчащим зонтом. Дождь шёл вверх тормашками — нет, не дождь: вода стекала по стенам, потому что улица была наклонена, как палуба тонущего корабля.

Я стоял у пульта. Я шёл по улице.

Сердце ударило один раз — и я почувствовал его в двух грудных клетках сразу. В лаборатории под комбинезоном была сухая кожа. В городе рукав куртки намок и лип к предплечью. В лаборатории я дышал фильтрованным воздухом. В городе вдохнул такую смесь гари и сырости, что запершило в горле.

На экране в лаборатории вспыхнула строка:

НУЛЕВАЯ ТОЧКА: СТАТУС — НЕ ОПРЕДЕЛЁН.

Я моргнул. В городе на разбитом мониторе, приклеенном к стене аптеки, горела та же строка. Буквы были те же. Только в лаборатории они были белыми на синем, а в городе — красными на чёрном, и по стеклу ползла трещина, как река по карте.

Я поднял руку. В лаборатории рука была в стерильной перчатке. В городе — голая, в грязи, с сорванной кожей на костяшке. Обе руки были мои.

— Лео, — сказала Ника. — Показатели декогеренции нестабильны. Ты видишь?

В городе из-за угла выехала машина скорой помощи. Она ехала медленно, без сирен, и из-под колёс вылетали белые брызги. На боку машины был нарисован красный крест, перечёркнутый чёрной лентой. Я знал, что внутри. Я ещё не знал, но уже знал: там лежит человек в защитном костюме, и на его пластиковом забрале изнутри написано моё имя.

Я отвернулся — и в лаборатории увидел своё отражение в тёмном стекле криостата. Лицо было бледное, губы сжаты, на лбу блестела испарина. Нормальное лицо человека, который только что сделал первый шаг в неизвестное. В городе в витрине аптеки отражалось то же лицо, но старше. Наверное, на год. Может, на два. Вокруг глаз лежали тени, которых в лаборатории не было.

— Лео, ответь, — голос Ники дрогнул. — Что ты видишь?

Я хотел сказать: «Всё в порядке». В лаборатории. И в городе. Одновременно. Губы шевельнулись дважды, но звук вышел один.

— Я вижу город, — сказал я.

В лаборатории Ника замолчала. В городе где-то далеко, за площадью, упала железная вывеска и зазвенела, как подброшенная монета.

На экране «нулевая точка» сменилась на «нулевую точку». Статус остался тем же. Но под строкой, тонким шрифтом, которого минуту назад не было, проступило:

НЕ ВЫБИРАЙ.

Я почувствовал, как в лаборатории моя рука тянется к кнопке аварийного сброса. И как в городе та же рука — голая, грязная, с сорванной кожей — тянется к разбитому монитору. Обе руки дрожали одинаково.

Дождь в городе усилился. В лаборатории загудел криостат.

Я стоял в двух местах. И оба места были настоящими.


Глава 2. Две руки, один пульт

Я стоял в двух местах. И оба места были настоящими.

В лаборатории Ника трясла меня за плечо. Её пальцы были холодными даже сквозь комбинезон. В городе я стоял один посреди улицы, и дождь заливал мне лицо. Я попробовал ответить Нике, но губы в городе тоже шевельнулись, и прохожий в мокром плаще посмотрел на меня как на сумасшедшего.

— Лео, ты меня слышишь? — спросила Ника. — Показатели декогеренции скачут. Что происходит?

Я хотел сказать «ничего». В лаборатории. И в городе. Одновременно. Но звук вышел один, и он вышел в лаборатории.

— Всё в порядке, — сказал я.

В городе прохожий в плаще отшатнулся и ускорил шаг.

Я решил провести измерение. Если я посмотрю на результат в лаборатории, то выберу лабораторию. Если посмотрю на монитор в городе — выберу город. Я поднял голову и посмотрел на большой экран. Ничего не произошло. Обе реальности остались. Тогда я посмотрел на разбитый монитор в городе. Тоже ничего.

Тогда я решил иначе. Я закрыл глаза в лаборатории и открыл их в городе. Потом наоборот. Потом снова. На третий раз что-то хрустнуло — не в комнате, а во мне. Я почувствовал, как реальности на мгновение слиплись: я стоял одновременно у пульта и на улице, и сквозь белые стены лаборатории проступали серые дома, а сквозь серые дома — белые стены. Запах озона смешался с запахом гари. Меня вырвало — в лаборатории на пол, в городе на асфальт. Обе лужи были мои.

Ника вскрикнула и отшатнулась.

— Лео! — сказала она. — У тебя кровь из носа.

В городе кровь капала на мокрый асфальт и сразу смывалась дождём.

Я понял, что измерение — это не просто взгляд. Это решение. И чем дольше я колеблюсь, тем сильнее ветки перепутываются.

В лаборатории я сказал Нике, что всё в порядке. Она не поверила, но отстала. В городе я пошёл по улице и увидел людей в защитных костюмах. Они что-то искали. Я подошёл к одному из них и спросил, что случилось. Он посмотрел на меня сквозь пластиковое забрало и сказал, что вирус вырвался из лаборатории три дня назад и что город на карантине.

Три дня. В лаборатории прошло три минуты.

Я вернулся в лабораторию и посмотрел на часы. Они показывали 14:03. В городе часы на аптеке показывали 14:03. Но люди в городе говорили, что прошло три дня. Значит, время в двух реальностях шло по-разному. В лаборатории я не чувствовал голода. В городе у меня сосало под ложечкой так, будто я не ел сутки. В лаборатории комбинезон был чистым. В городе он был мокрым и грязным, и от него пахло потом и дымом.

Вечером в лаборатории я остался один. Ника ушла, но перед этим долго стояла в дверях и смотрела на меня. Я сидел перед пультом и смотрел на строку «НЕ ВЫБИРАЙ». В городе я сидел на ступеньках аптеки и смотрел на ту же строку на разбитом мониторе. Дождь перестал. В лужах отражались перекрученные провода и моё лицо — в городе старше, в лаборатории младше.

И тут я увидел, что в городе ко мне идёт человек. Он был в таком же комбинезоне, как у меня в лаборатории, только комбинезон был старый, выцветший, с заплаткой на колене. Он подошёл и сел рядом на ступеньку. Я узнал его. Это был я. Только старше. Наверное, лет на двадцать.

— Не выбирай, — сказал он.

Голос был мой, но глуше, будто из-под воды.

— Ты — не наблюдатель, — сказал он. — Ты — ластик.

Он замолчал. Я хотел спросить, что это значит, но в горле пересохло, а в лаборатории я в это время смотрел на экран и видел, как под строкой «НЕ ВЫБИРАЙ» проступают новые буквы, которых минуту назад не было.

— Что ты стёр? — спросил я.

Он посмотрел на меня. Глаза у него были мои, но усталые, как у человека, который давно не спал.

— Пока ничего, — сказал он. — Но скоро придётся.

И исчез. На ступеньке осталась только мокрая вмятина от его ладони. И запах — слабый, но отчётливый. Запах озона. В городе, где пахло гарью и мокрым бетоном, вдруг запахло лабораторией.

Я посмотрел на разбитый монитор. Под строкой «НЕ ВЫБИРАЙ» теперь было написано:

ЛАСТИК: СТАТУС — АКТИВЕН.

В лаборатории на большом экране горела та же строка.


Глава 3. Интерференционная картина

Утром я проснулся в двух постелях.

В лаборатории я спал на раскладушке в подсобке, и простыня пахла стиральным порошком и озоном. В городе — на матрасе в подвале аптеки, и от матраса пахло плесенью и мокрой собакой. Оба раза я проснулся от того, что кто-то звал меня по имени.

В лаборатории это была Ника. Она стояла в дверях и держала в руках распечатку. В городе это был человек в защитном костюме. Он стоял на лестнице и кричал, что нашёл следы.

Я встал. В лаборатории я взял распечатку. На ней была интерференционная картина — полосы, которые не должны были появиться. Они были тонкие, как волос, и дрожали, если смотреть на них слишком долго. В городе я поднялся по лестнице и увидел, что человек в костюме показывает на стену. На стене были полосы. Те же самые. Только здесь они были нарисованы чем-то тёмным, похожим на сажу, и от них пахло гарью.

Ника сказала, что это невозможно. Интерференционная картина означает, что фотоны прошли оба пути одновременно. Но мы стёрли информацию о пути. Значит, картина должна была исчезнуть.

Я понял, что кто-то восстановил информацию. Или не стёр её до конца.

В городе человек в костюме сказал, что полосы появились на стене три дня назад. Как раз тогда, когда я нажал кнопку. Я посмотрел на полосы. Они были похожи на штрих-код. Или на текст. Я прищурился. Буквы были тонкие, как будто их вывели иглой. Я не мог разобрать их сразу — пришлось отойти на шаг, потом на два. Только тогда полосы сложились в слова.

«Ты уже стёр один раз. Не стирай снова».

В лаборатории Ника положила распечатку на стол и отошла к окну. Она не смотрела на меня. Она смотрела на улицу, где шёл дождь, и я заметил, что её пальцы дрожат.

— Лео, — сказала она. — Ты уверен, что это был первый эксперимент?

Я не помнил. Я вообще ничего не помнил о том, что было до кнопки. Только запах озона и холод криостата. И ещё одно воспоминание — не моё. Как я стою в разрушенном городе и держу в руках шприц. В шприце была прозрачная жидкость. Я знал, что в ней.
Я не хотел знать, но знал.

В лаборатории у меня похолодели пальцы. В городе я посмотрел на свою руку — голая, грязная, с сорванной кожей на костяшке. В этой руке ничего не было. Но я помнил тяжесть шприца. Помнил, как поршень идёт туго, как будто внутри не жидкость, а песок.

— Ника, — сказал я. — Ты помнишь, что было до кнопки?

Она обернулась. Лицо у неё было странное — как будто она давно ждала этого вопроса и боялась его.

— Я помню, что ты попросил меня уйти, — сказала она. — За час до эксперимента. Ты сказал, что тебе нужно побыть одному.

Я не помнил этого. В лаборатории я не помнил. В городе я тоже не помнил. Но где-то глубоко, под рёбрами, у меня шевельнулось что-то похожее на страх.

В городе я спустился в подвал аптеки и открыл шкаф. В шкафу лежали бинты, йод и шприц. Обычный шприц, пластиковый, с прозрачной жидкостью. Я взял его в руки. Он был холодный.

В лаборатории я в это же время смотрел на пульт. На экране под строкой «ЛАСТИК: СТАТУС — АКТИВЕН» проступила новая строка:

ШПРИЦ: НАЙДЕН.


Глава 4. Шприц

Шприц был холодный. Я держал его в руке и не знал, что с ним делать. Пластик был гладкий, скользкий от влаги, и поршень шёл туго, как будто внутри не жидкость, а песок.

В лаборатории я в это же время смотрел на экран. Под строкой «ШПРИЦ: НАЙДЕН» проступила новая: «СОДЕРЖИМОЕ: НЕИЗВЕСТНО». Я понял, что должен проанализировать жидкость. Но в городе у меня не было лаборатории. Только аптека с разбитыми витринами.

Я нашёл в подсобке аптеки аптекарские весы и старые реактивы. На полках пахло камфорой и пылью. Я набрал жидкость в пробирку — она была прозрачной, без запаха. При нагревании над спиртовкой она дала слабый жёлтый осадок. Осадок пах серой. Я не знал, что это значит.

В лаборатории Ника вошла без стука. Она держала в руках журнал экспериментов — толстую тетрадь в клеёнчатой обложке, которую мы вели с самого начала.

— Лео, — сказала она. — Я проверила записи. Здесь есть запись от вчерашнего дня, которой я не делала. И ты, наверное, тоже.

Она открыла журнал на середине. Почерк был мой. Но буквы были крупнее, чем я обычно пишу, и наклон другой.

«Шприц приготовлен. Жидкость стабильна. Перенос возможен. Не выбирай. Стирай».

Я не помнил, чтобы писал это. В лаборатории я не помнил. В городе я тоже не помнил.
Но где-то глубоко, под рёбрами, у меня шевельнулось что-то похожее на страх.

— Это не я, — сказал я.

— Почерк твой, — сказала Ника.

— Это не я, — повторил я.

Она посмотрела на меня. В её глазах было что-то, чего я раньше не видел. Не страх. Что-то хуже. Как будто она уже знала ответ и ждала, когда я его произнесу.

— Лео, — сказала она тихо. — Ты уверен, что ты — это ты?

Я не ответил. В городе я в это же время положил шприц на стол в подсобке аптеки. В лаборатории я положил шприц на стол перед собой. Оба шприца были одинаковыми. Я сравнил их. Они были одним и тем же предметом. И в то же время их было два. Я чувствовал холод пластика в двух руках сразу — в левой и в правой, — хотя держал шприц только одной рукой.

На экране в лаборатории появилась новая строка: «ПОПЫТКА ПЕРЕНОСА: РАЗРЕШЕНА».

Я не нажимал никаких кнопок. Но кнопка под моим пальцем — та самая, красная, похожая на маленький глаз, — нажалась сама. Я почувствовал, как она уходит вниз, мягко и глубоко, как будто палец проваливается в воду.

И шприц исчез. В лаборатории. И в городе. Одновременно.

На столе осталась только мокрая вмятина от него. И запах серы.


Глава 5. Следы на стекле

Шприц исчез. Я стоял в лаборатории и смотрел на пустой стол. В городе я стоял в подсобке аптеки и смотрел на пустой стол. Оба стола были пустыми. На столе в лаборатории осталась мокрая вмятина от шприца. В городе — тоже. Я потрогал вмятину пальцем. Она была холодная.

Ника спросила, куда делся шприц. Я сказал, что не знаю. Она не поверила. Она сказала, что видела, как шприц исчез. Я ответил, что это оптическая иллюзия. Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом подошла к двери и заперла её на ключ. Ключ положила в карман халата.

— Пока ты не объяснишь, что происходит, — сказала она, — ты не выйдешь отсюда.

Я не стал спорить. Я смотрел на стекло криостата. На нём были отпечатки пальцев. Я посмотрел на них. Они были мои. Но я не касался стекла. Я вообще не подходил к криостату. Я приложил руку. Отпечатки совпали. И они были тёплые. Как будто их только что оставили.

В городе на витрине аптеки тоже были отпечатки. Те же самые. Я приложил руку. Отпечатки совпали. Стекло было холодное, как лёд. Я почувствовал, как холод проходит через ладонь в запястье, в плечо. Но отпечатки были тёплые.

Я понял, что кто-то был здесь. Кто-то, кто оставляет мои отпечатки. Или это я, но не помню.

Я подошёл к двери и подёргал ручку. Заперто. Я постучал. Ника не ответила. Я постучал снова. Тишина. В городе я в это же время стоял на ступеньках аптеки и смотрел на улицу. Мимо прошёл человек в защитном костюме. Он не посмотрел на меня. Он смотрел на стену, где были полосы. Полосы всё ещё были там. Они не стёрлись.

Вечером я нашёл на полу лаборатории записку. Почерк был мой. «Первый раз ты стёр себя. Второй раз — меня». Я не понял, что это значит. Я попробовал стереть записку пальцем. Буквы не стирались. Они были как будто вплавлены в бумагу.

В городе я нашёл такую же записку на ступеньках аптеки. Только здесь она была написана мелом на асфальте. И дождь её не смыл. Я потрогал буквы. Мел был сухой, хотя вокруг всё было мокрым.

Я перевернул записку. На обратной стороне была стрелка. Она указывала на криостат. Я подошёл к криостату. На его боку, там, где иней был особенно густым, я увидел тонкую царапину. Она была свежая. Я провёл по ней пальцем. Иней осыпался. Под ним была надпись, выцарапанная чем-то острым:

НЕ ВЕРЬ НИКЕ.


Глава 6. Ника

Я стоял перед криостатом и смотрел на надпись: «НЕ ВЕРЬ НИКЕ». Иней снова наползал на буквы, медленно, как живой. Я провёл пальцем по царапине. Она была глубокая, как будто её выводили не один раз.

В лаборатории я подёргал дверь. Заперто. Ника не отвечала. Я подошёл к окну. Оно выходило на улицу, где шёл дождь. Фонарь горел тускло, и в его свете я увидел Нику. Она стояла под фонарём и разговаривала с кем-то. Я не видел, с кем. Собеседник стоял в тени, и дождь заливал его так, что казалось, будто он состоит из воды. Но я успел заметить: у него были мокрые волосы, прилипшие ко лбу, и куртка с поднятым воротом. Такая же куртка была у меня в городе. Я постучал по стеклу. Ника не обернулась. Она говорила быстро, резко, и один раз даже ударила кулаком по столбу.

В городе я в это же время шёл по улице к лаборатории. Здание было цело. Окна светились. Я вошёл внутрь. В лаборатории было пусто. Криостат стоял на месте, но был выключен. На его боку иней не таял, хотя в комнате было тепло. На столе лежал журнал экспериментов. Я открыл его. Записи были стёрты. Все, кроме одной: «Лео, не доверяй себе». Буквы были продавлены в бумаге так, что я чувствовал их пальцами, как слепой.

Я понял, что Ника в двух реальностях ведёт себя по-разному. В лаборатории она заперла меня. В городе она, возможно, тоже что-то скрывает.

Я вернулся в лабораторию. Ника всё ещё стояла под фонарём. Я постучал снова. Она обернулась. Лицо у неё было странное — мокрое, бледное, с крепко сжатыми губами. Она посмотрела на меня и покачала головой. Потом достала ключ, открыла дверь и вошла. Ключ она положила на стол, а не в карман. Это было странно. В лаборатории она всегда держала ключ при себе.

— Лео, — сказала она. — Нам нужно поговорить.

Она села на стул, не снимая мокрого плаща. В руках у неё был тот же журнал. Она открыла его на странице, где была запись «Шприц приготовлен». И показала мне другую запись, ниже. «Ника знает. Ника поможет. Ника — не враг». Почерк был мой. Но буквы были ровные, как будто я писал их очень старательно.

— Это не я, — сказал я.

— Я знаю, — сказала она.

— Тогда кто?

Она посмотрела на меня. В её глазах было что-то, чего я раньше не видел. Не страх. Что-то хуже. Как будто она уже знала ответ и ждала, когда я его произнесу.

— Ты, — сказала она. — Но не тот, который стоит здесь.

Она положила руку на стол. На её пальце не было пластыря. В лаборатории, когда она заперла дверь, пластырь был — я помнил, как он белел на указательном пальце. Теперь его не было.

— Ника, — сказал я. — Где твой пластырь?

Она посмотрела на свою руку. Потом на меня. И улыбнулась. Улыбка была не её. Слишком спокойная.

— Какой пластырь, Лео? — спросила она.


Глава 7. Пластырь

— Какой пластырь, Лео? — спросила она.

Я не ответил. Я смотрел на её руку. Палец был гладкий, без пластыря. И без пореза. А в лаборатории, когда она запирала дверь, я видел и то, и другое. Я помнил, как пластырь белел на указательном пальце, как он топорщился на краю. Теперь кожа была ровная, розовая, как будто пореза никогда не было.

И ещё одно: от неё не пахло дождём. Она только что была на улице, стояла под фонарём, и плащ у неё был мокрый. Но от неё пахло только лабораторией — озоном и спиртом. Как будто она никогда не выходила.

В городе я в это же время стоял в лаборатории и смотрел на журнал. Записи были стёрты, но вмятины от ручки остались. Я нашёл на столе карандаш — обгрызенный, с графитом, стёртым до дерева. Я провёл грифелем по вмятинам. Грифель крошился, и мне пришлось слюнявить бумагу, чтобы буквы проступили. Они проявились медленно, как фотография в ванночке. Бледные, но разборчивые: «Ника в городе — не Ника. Проверь руки».

Я вернулся в лабораторию. Ника сидела на стуле и смотрела на меня. Я спросил, где она была час назад. Она сказала, что была дома. Я сказал, что видел её под фонарём.
Она сказала, что я обознался. Я сказал, что у неё был пластырь. Она сказала, что никогда не было. Она говорила спокойно, ровно, как будто читала с листа.

Я понял, что передо мной не Ника. Или Ника, но не та.

— Кто ты? — спросил я.

Она улыбнулась. Улыбка была не её — слишком спокойная, слишком ровная.

— Лео, ты устал, — сказала она.

— Я не устал.

Она встала и подошла ко мне. Я отступил. Она остановилась. Потом сказала: «Лео, ты сам попросил меня об этом. Ты забыл». Голос был её, но интонация была чужой. Как будто она повторяла фразу, которую слышала, но не понимала.

Я не помнил. Я ничего не помнил.

В городе я в это же время вышел на улицу и пошёл к лаборатории. Я хотел найти Нику в городе. Я нашёл её. Она стояла у стены с полосами и что-то рисовала. На пальце у неё был пластырь. Она обернулась и посмотрела на меня. Потом подняла руку и помахала. Как будто ждала. Пластырь на её пальце был белый, но на глазах темнел — как будто пропитывался чем-то изнутри. Я сделал шаг к ней. Она открыла рот, чтобы что-то сказать. И в это же мгновение в лаборатории Ника — та, что сидела на стуле, — сказала:

— Не слушай её.

Я обернулся. В лаборатории никого не было. Стул был пуст. На сиденье остался только мокрый след от плаща.


Глава 8. Мокрый след

Стул был пуст. На сиденье остался мокрый след от плаща. Я потрогал его. Вода была холодная, как из-под крана. Я посмотрел на свои пальцы. Они были мокрые. Но вода не высыхала. Она оставалась на коже, как будто была плотнее обычной. Я вытер руку о комбинезон. На ткани остался след, но пальцы всё равно были мокрые.

В городе Ника всё ещё стояла у стены. Она что-то говорила, но я не слышал. Я подошёл ближе. Она сказала: «Лео, ты должен выбрать. Но не сейчас». Я спросил, почему не сейчас. Она сказала, что сначала нужно стереть. Потом она подняла руку и провела ею по стене. Полосы под её ладонью начали тускнеть. Как будто кто-то стирал их ластиком. Но когда она убрала руку, полосы вернулись. Она попробовала снова. И снова. Каждый раз полосы тускнели и возвращались.

— Я не могу, — сказала она. — Это должен сделать ты.

Я вернулся в лабораторию. Ника исчезла. Я обыскал комнату. Ящики были открыты, стулья перевёрнуты, на полу валялись бумаги. На полу блестели осколки ампулы. Из неё вытекло что-то сладкое — я почувствовал запах сиропа, приторный и липкий. На ручке двери была кровь. Свежая, ещё влажная. Она была не моя — на моих руках порезов не было.

Под столом я нашёл её плащ. Он был мокрый. В кармане лежал ключ. Тот самый, которым она заперла дверь. Ключ был холодный. На нём тоже была кровь. Я вытер его о плащ, но кровь осталась.

Я понял, что Ника в лаборатории была не настоящей. Или настоящей, но не той. Я не знал.

На экране появилась новая строка: «СТИРАНИЕ: 5%». Я не понял, что это значит. Потом понял. Кто-то стирает реальность. Или информацию о ней. Я посмотрел на свои руки. В лаборатории они были чистые. В городе — грязные. Я не знал, какие из них настоящие. Я сжал кулаки. В лаборатории ногти впились в ладонь. В городе — тоже. Боль была одинаковая.

Я подошёл к стене в городе. Полосы были на месте. Я провёл по ним рукой. Под ладонью что-то дрогнуло. Не полосы — я сам. Как будто из меня вынули кусочек. Маленький, размером с ноготь. Я отнял руку. На ладони остался след — тонкая полоса, как ожог. И в лаборатории на ладони появился такой же след.

На экране цифра сменилась: «СТИРАНИЕ: 6%».


Глава 9. То, что исчезает первым

Утром я проснулся и не нашёл левой руки.

Нет, рука была на месте. Но я её не чувствовал. В лаборатории я поднял её перед глазами — она двигалась, пальцы сгибались. Но ощущения не было. Как будто рука была не моя. Я потрогал её другой рукой. Кожа была тёплая, но я не чувствовал прикосновения. Как будто я трогал руку через толстую ткань. В городе — то же самое. Я смотрел на свою грязную руку и не узнавал её.

Я подошёл к тёмному стеклу криостата и посмотрел на отражение. Левая рука двигалась. Но с задержкой. На полсекунды. Я поднял её — отражение подняло её чуть позже. Я опустил — отражение опустило. Как будто между мной и мной была тонкая плёнка.

Я посмотрел на экран. «СТИРАНИЕ: 7%». За ночь прибавился процент.

Я попробовал вспомнить, что было вчера. Я помнил кнопку, помнил шприц, помнил записку. Но не помнил, как ложился спать. Не помнил, как оказался на раскладушке. Как будто кусок времени вырезали.

В городе я вышел на улицу. Прохожих стало меньше. Или они были, но я их не замечал. Я дошёл до площади. На площади стоял памятник. Я не помнил, кому. Я вообще не помнил, что здесь был памятник. Я подошёл ближе. Надпись на постаменте была стёрта.
Не выветрена, не сколота — стёрта, как будто кто-то провёл по буквам ластиком. Я провёл пальцем по камню. Пыль была мелкая, как графит.

Я вернулся в лабораторию. Ника сидела на стуле. На этот раз она была настоящей — с пластырем на пальце. Она держала в руках журнал, но не открывала его. Она просто держала его на коленях, как будто не решалась показать.

— Ника, — сказал я. — Что там?

Она посмотрела на меня. Потом открыла журнал на странице, где была новая запись. Почерк был мой, но буквы были неровные, как будто я писал в темноте.

«Стирание идёт от центра. Сначала исчезает то, что ближе всего к нулевой точке».


Я понял. Первым исчезает то, что было в момент эксперимента. Память. Ощущения. Может быть, люди.

Я посмотрел на Нику. Она была близко к нулевой точке. Она была там, когда я нажал кнопку.

— Ника, — сказал я. — Ты помнишь, как я нажал кнопку?

Она задумалась. Потом сказала: «Нет. Я помню, что была там. Но не помню, что видела». Она посмотрела на свою руку. Пластырь на пальце был на месте. Но она смотрела на него так, как будто видела впервые.

Я посмотрел на её лицо. И вдруг понял, что не помню, какого цвета у неё глаза. Я смотрел на неё каждый день. Я знал её много лет. Но теперь, когда я пытался вспомнить, в памяти было пусто. Как будто кто-то стёр цвет.

— Ника, — сказал я. — У тебя какие глаза?

Она посмотрела на меня. И в её глазах — в тех самых, цвет которых я не помнил, — что-то дрогнуло.

— Я не помню, — сказала она.


Глава 10. Измерение

Я не помнил, какого цвета у неё глаза. И она не помнила.

Мы сидели в лаборатории и молчали. На экране горело «СТИРАНИЕ: 12%». За ночь прибавилось ещё пять.

В городе я в это же время стоял на площади и смотрел на стертую надпись на памятнике. Я попробовал вспомнить, кому он. Не смог. В памяти было пусто, как на стёртой доске.

Я вернулся в лабораторию. Ника сказала, что нашла ещё одну запись. Она открыла журнал. Почерк был мой, но буквы были совсем неровные, как будто я писал их на весу. «Он придёт. Тот, кто стёр. Он скажет, что выбора нет. Не верь».

Я не понял. Потом понял. Тот, кто стёр информацию, — это я. Через двадцать лет. И он придёт.

Вечером он пришёл. Я сидел в лаборатории, и вдруг дверь открылась. Вошёл человек в старом комбинезоне. Это был я. Только старше. Намного старше. На его лице были морщины, которых я не мог представить. На левой руке не было мизинца.

Он сел напротив. Ника исчезла. Не сразу — её контур сначала побледнел, потом стал прозрачным, потом растворился в воздухе, как дым. На стуле остался только мокрый след от плаща.

— Ты знаешь, зачем я здесь, — сказал он. Голос был мой, но глуше, как будто из-под воды.

— Ты стёр информацию, — сказал я.

— Да.

— Зачем?

— Потому что обе ветки заканчиваются катастрофой. В одной ты спасаешь мир, но создаёшь оружие, которое потом уничтожает всё. В другой ты выпускаешь вирус, и мир умирает. Я стёр информацию, чтобы ни одна из них не стала истинной.

— Но тогда нет реальности.

— Есть суперпозиция. Это лучше, чем катастрофа.

— Что я должен сделать?

— Ничего. Не выбирай. Останься ластиком.

Я посмотрел на его руки. Шрамы были старые, белые, как будто их оставили давно. Мизинца не было. Я посмотрел на свою руку. Мизинец был на месте. Пока.

— А если я выберу? — спросил я.

— Тогда ты убьёшь половину себя.

Я молчал. В городе я в это же время стоял на площади и смотрел на стёртую надпись на памятнике. Я провёл по нему рукой. Пыль была мелкая, как графит.

Я понял, что должен выбрать. Не потому что он сказал. А потому что суперпозиция — это тоже смерть. Только медленная. Я чувствовал, как стирание идёт по мне, как по бумаге: сначала исчезло ощущение в левой руке, потом цвет глаз Ники, потом памятник. Скоро исчезну я сам.

Я посмотрел на кнопку. Красную, похожую на маленький глаз.

— Я выбираю, — сказал я.

Будущий я посмотрел на меня. В его глазах было что-то, чего я не ожидал. Не страх. Облегчение.

— Наконец-то, — сказал он.

И исчез. На стуле остался только старый комбинезон.

Я нажал кнопку. Она ушла вниз мягко и глубоко, как будто палец провалился в воду. И в тот же миг я почувствовал, как реальности расходятся. Не слипаются, как раньше, а расходятся, как два поезда на разных путях. В лаборатории стало ярче. В городе — темнее. Запах озона усилился. Запах гари ослаб.

И вместе с этим вернулось ощущение. Левая рука ожила. Я почувствовал, как кровь бежит по пальцам, как ноготь касается ладони. Я сжал кулак. Больно. Настоящая боль.

На экране цифра сменилась: «СТИРАНИЕ: 0%». Под ней проступила новая строка: «ВЫБОР СДЕЛАН».

Я стоял в лаборатории. Один. В городе меня больше не было. Я посмотрел на свои руки. Обе были мои. Обе чувствовали.

За окном шёл дождь. Я не помнил, какого цвета глаза у Ники. Но я помнил, что она была. И этого было достаточно.

Я помню, как умер. Дважды. И оба раза это было не моё воспоминание. Теперь я помню, как выбрал. И это воспоминание — моё.


Рецензии