Хомяк и тайка

Поздняя осень в этом году наступила рано. За окном комнаты в одиннадцать квадратных метров моросил дождь, превращая двор в серое месиво. Андрей сидел на стареньком диване, уставившись в стену, где обои немного отклеились, и думал о том, что жизнь его, кажется, тоже расклеилась.

Развод случился полгода назад. Теперь — эта комната. Здесь было тесно не столько телу, сколько мыслям. Тоскливо. Особенно по вечерам, когда за окном зажигались чужие окна, а он сидел один.

С женщинами не ладилось. Сайты знакомств напоминали ярмарку тщеславия, а случайные встречи заканчивались неловким молчанием в кафе. Андрей уже начал думать, что дело в нём самом: в этой комнате, в этой осени, в этой привычке молчать.

И тогда пришла мысль — завести животное. Кто-то же должен нарушать тишину.

Собака? Он представил, как утром, в дождь, нужно выходить на улицу. А потом — как она будет метаться по одиннадцати квадратным метрам, сшибая углы. Тесно. Кошка? Кошки гуляют сами по себе, но их грация и независимость почему-то напоминали ему о жене. Он не хотел.

Попугай? Андрей вспомнил: у коллеги на работе живёт волнистый — орёт по утрам так, что соседи стучат в стену. А он любит поспать. Особенно в выходные, когда торопиться некуда. Нет, не попугай.

Он перебирал варианты, пока взгляд не упал на пустую полку у окна. Хомяк. Маленький, неприхотливый, живёт в клетке. Не лает, не мяукает, не будит по утрам. Идеально.

На следующий день Андрей купил клетку — не слишком большую, но и не крошечную. Наполнитель, поилку, кормушку, колесо. Всё аккуратно расставил. А потом принёс его — маленький комок шерсти, который сонно сопел в картонной коробочке.

Дома он осторожно опустил хомяка в клетку. Тот секунду посидел неподвижно, поводя носом, а потом деловито зарылся в наполнитель. Быстро, энергично, будто всю жизнь только этого и ждал. Через минуту из-под опилок торчал лишь кусочек спины. И тишина.

Андрей постоял, глядя на клетку. Потом сел на диван. Хомяк спал. Ему никто не был нужен. Ни развод, ни женщины, ни одиннадцать квадратных метров тоски. Он просто зарылся и уснул.

И почему-то от этого стало легче.

***
Дальше пришла зима — с пушистым снегом и колючими морозами. Промелькнул Новый год, наступил февраль. У Андрея был отпуск в феврале. Что делать зимой на Севере холостому мужчине? Идти на охоту? Вставать на лыжи? Ему нужны были кардинальные перемены и хоть немного тепла!

И он взял путёвку в Таиланд. Но что делать с хомяком? Андрей насыпал ему в клетку кошачий наполнитель — тот, что получше впитывает, — установил три поилки с фильтрованной кипячёной водой (она не портится), насыпал вдоволь еды и отчалил.

Мела метель, было холодно, но рейс не отменили. Аэропорт гудел, люди кутались в шарфы, тащили чемоданы. Андрей сидел у иллюминатора, глядя, как за стеклом кружится снег, и почему-то думал о хомяке. Тот, наверное, сейчас залез в свой домик и спит. Ему хорошо. Ему всегда хорошо...

...Андрей вышел из аэропорта и на секунду зажмурился: солнце било в глаза так ярко, что казалось — вот оно, счастье, только руку протяни. После промозглого февраля, после серого неба и одиннадцати квадратов тоски — вдруг тридцать градусов, влажный воздух, пальмы, запах цветов и специй.

Он снял куртку — и всё равно было жарко. Вокруг сновали тук-туки, смуглые улыбчивые люди предлагали фрукты, кто-то играл на гитаре у пляжа. Андрей поселился в маленьком бунгало с видом на море и в первый же вечер, сидя на тёплом песке с бутылкой холодного пива, подумал: а ведь неплохо. Неплохо.

Но где-то в глубине сознания, между шумом прибоя и криками чаек, всё время свербела одна мысль. Хомяк. Три поилки. Еда. Кошачий наполнитель.

Он представил, как тот крутит ночами колесо в клетке. Или, может, опять зарылся и спит. Ему ведь никто не нужен. Так ведь?

И от этой мысли почему-то снова стало легче.

Андрей сделал ещё глоток пива и посмотрел на море. Оно было красивым, большим, равнодушным.

***

На Волкин-стрит он шарахался от трансов — они были похожи на прекрасных стройных женщин, в отличие от обычных таек: маленьких, невзрачных, но милых. Андрей шёл по улице, стараясь не смотреть по сторонам, но взгляд всё равно цеплялся: каблуки, длинные ноги, яркий макияж — и где-то в глубине сознания свербела мысль, что он и сам сейчас не слишком-то понимает, куда смотрит и зачем.

Однажды к нему пристала парочка русских, спрашивая, где тут Шоу Альказар. Андрей растерялся: в России не любят такое, а тут те же люди с удовольствием смотрят. Он махнул рукой куда-то в сторону, сам не зная точно, и они ушли довольные, громко обсуждая, брать ли VIP-места.

Андрей ездил купаться на остров Колан. Вода была прозрачной, как стекло, и он долго лежал на кораловом песке, глядя в небо, пока солнце не начинало припекать слишком сильно. Ездил на реку Квай — там было тихо, зелено, и почему-то вспоминалась та самая осень с мокрым асфальтом. Ездил в тропический лес, где обезьяны воровали у туристов бананы, а одна запустила в него палкой. Воздух был таким влажным, что дышалось тяжело.

А как там хомяк?

Мысль возвращалась всё чаще. Сидя в бунгало, глядя на море или жуя манго, Андрей вдруг ловил себя на том, что представляет клетку на полке у окна. Три поилки. Кошачий наполнитель. Еда. Он насыпал вдоволь. Вдоволь — это сколько? Он уехал на две недели.

Андрей пытался отогнать мысль, но она возвращалась — на пляже, в лесу, в шумном баре на Волкин-стрит. Он даже поймал себя на том, что в зоомагазине у рынка зачем-то рассматривал корм для грызунов. Словно хотел привезти сувенир. Постоял, повертел в руках, поставил обратно. И пошёл дальше.

***
Вскоре он встретил её.

Она сама предложила провести вместе ночь — просто подошла на улице, улыбнулась, сказала что-то на ломаном английском. Судя по всему, она была недорогой девочкой, хоть и стройной, по-экзотически красивой. Ещё не старая, но потрёпанная жизнью — той особой потрёпанностью, которую видно в уголках глаз и в том, как женщина держит плечи.

Андрею стало жаль её. Не жалостью сверху вниз, а той неловкой и тёплой  от которой хочется сделать что-то хорошее и не знаешь как. Они пошли в отель. Он вдруг вспомнил английский — то, чему учили в школе, давно, в другой жизни. Слова находились медленно, спотыкаясь, но она кивала, улыбалась, и этого было достаточно. Они шли по городу, мимо огней и тук-туков и он держал её за руку, сам не понимая зачем. Просто появилась какая-то иллюзия взаимности.

Потом они лежали в дешёвом отеле, где вместо кондиционера с потолка свисал большой вентилятор, а за тонкой стеной кто-то кашлял и переключал каналы. За окном, за занавеской, которую они так и не задёрнули до конца, горел неон — розовый, зелёный, синий, — и его свет ложился на её кожу, как отсветы далёкого фейерверка. Она пахла каким-то растением, тёплой пылью и чем-то ещё, неуловимым.

Её тело было словно хорошая, интересная книга, которую читали многие, но которая от этого не стала хуже. Кто бывал в постели с такими женщинами, поймёт это описание. Каждый изгиб, каждая тень под кожей словно рассказывали свою историю. Сколько мужчин до него были с ней! И ведь многие были грубы — это чувствовалось в том, как она иногда вздрагивала, когда его рука ложилась чуть не там, или как напрягались её плечи, когда он слишком резко притягивал её к себе. Но потом она расслаблялась, улыбалась, и в этой улыбке была благодарность — за то, что он не торопился, за то, что спрашивал глазами, можно ли, за то, что целовал её шею, а не просто брал.

На несколько часов он снова был мужчиной, которого хотят, которому улыбаются.

Он заплатил ей в два раза больше, чем она просила. Не из жалости и не из желания произвести впечатление. Просто ему вдруг показалось, что иллюзия — это тоже немало. Иногда иллюзия — это всё, что есть.

***
Две недели пролетели незаметно. Он вернулся домой и первым делом подошёл к клетке.

Хомяка нигде не было. Он стал звать его, потом стучать пальцем по домику — тихо, потом громче. Ничего.

Андрей присел на корточки, заглянул в клетку, поворошил наполнитель. Пусто. Сердце ёкнуло: неужели сбежал? Или того хуже — не выжил? Он уже начал шарить взглядом по углам комнаты, прикидывая, куда мог забиться маленький комок шерсти, когда из домика вдруг показалась морда.

Хомяк вылез медленно, неохотно. Он был лохматым и заспанным, глаза щурились. Он, казалось, был недоволен, что его разбудили. Посмотрел на Андрея с укором — мол, чего тебе надо?

Ему никто не был нужен. Ни Андрей, ни его переживания, ни его возвращение. Хомяк только что просто спал. И был совершенно счастлив.

Андрей постоял, глядя на клетку. Потом медленно выпрямился. И только тогда, в этой тишине, вспомнил тайку — её улыбку, её запах, её глаза, в которых была и благодарность, и усталость, и что-то ещё, чему он не знал названия. Она тоже, наверное, сейчас где-то спит. Или идёт по улице с другим. Или смеётся с подругами за тарелкой том яма.

Человек, на счастье или на беду, не хомяк. Человеку нужен человек. Даже если это — недорогая девочка из дешёвого отеля, пахнущая каким-то растением и тёплой пылью. Даже если это всего лишь иллюзия.

Андрей снял пальто, повесил его на стул, поставил чайник. За окном был всё тот же серый февраль, но что-то в нём изменилось. Жизнь продолжалась — снова можно было жить.