В плену ослиной шкуры. Глава 5

ГЛАВА 5

«От зеркальной мостовой отскакивали звонкие капли летнего ливня. По улице носилась молодежь, кутая плечи разноцветными флагами. Видимо, совсем недавно в центре города прошла очередная демонстрация или парад. Толпа сновала во всех направлениях, скрываясь под пестрыми зонтами, крапчатыми дождевиками. Тая устало брела по мокрым улицам. Только когда она оставалась наедине со своими мыслями, то могла позволить себе выглядеть уставшей. Кутаясь в непромокаемый плащ, она остановилась у пешеходного перехода. В эту секунду мимо нее промчалось странное явление: это была огромная картонная коробка на ножках. Тая на миг замерла и обернулась - убедиться, что это не видение. Из-под длинной коробки, обмотанной скотчем, выглядывала пара стройных ног в модных джинсах и дорогих кроссовках. Кто-то, видимо, забыл дома зонт и очень боялся промокнуть. Еще совсем недавно, живя в Украине, Тая сочла бы человека под коробкой безумцем, но теперь это показалось ей вполне достойным решением. До дома идти пешком целых полчаса, дождь зарядил до следующего дня, а зонта у Таи, как ни странно, даже не было. Почему бы тогда не натянуть на себя коробку с проделанными дырками для глаз? Это всё же лучше, чем простудиться. Болеть ей сейчас никак нельзя. Параллельно ее посетила мысль о том, что было бы вообще здорово иметь такую коробку на все случаи жизни, чтобы под рукой всегда была возможность спрятаться и оказаться в домике. Только где теперь взять такую коробку? Она вздохнула и огляделась по сторонам. Коробка на ножках свернула за угол, и настроение Таи снова приобрело серые тона. Внезапно прямо перед ней, разрезая лужи, притормозил белый «Порше». Тая отпрянула в сторону. Она уже готова была закипеть от гнева, когда стекла машины опустились, и ей из теплого и сухого салона подмигнул Томас.
— Куда путь держите, мадемуазель! — крикнул он ей на французском.
Тая отстраненно поглядела на него.
— Садись же! — нетерпеливо крикнул он, но уже на немецком.
Поразмыслив секунду-другую, Тая торопливо уселась в салон. Томас порылся в карманах заднего сиденья и подал Тае махровое полотенце. Судя по свежему запаху, оно было чистым. Тая благодарственно кивнула.
— Где ты живешь? — спросил Томас.
Его немецкий, несмотря на сильный швейцарский акцент, всё равно звучал приятно и хлестко. Наверное, потому что голос у Томаса притягательно низкий и томный.
— Подвези меня до ближайшей автобусной остановки. Оттуда мне рукой подать до дома, — ответила Тая, не глядя в его сторону.
Томас повернул голову и несколько секунд изучал ее профиль.
— Я могу подвезти тебя прямо до подъезда, — сказал он. — Смотри, какой дождь хлещет.
— Нет, не надо, — твердо ответила Тая. — Только до автобусной остановки.
Томас понимающе кивнул. Если девушка так говорит, значит, она не хочет, чтобы он узнал, где она живет. Значит, на кофе точно не пригласит.
— Хорошо, — сказал он. — Возьми тогда мой зонт.
— Спасибо, но не стоит. Мне совсем недалеко.
— Ты что, меня боишься? — спросил Томас, намеренно проезжая мимо автобусной остановки.
Тая обернулась.
— Я ведь просила высадить меня на остановке, — сказала она с упрёком.
— Ты ведь видела: там совсем не было места. Проедем немного вперед, и я тебя высажу. Не надо так бояться, юная леди. Что я тебе сделал, что ты такая напряженная?
Томас завернул за угол, но и там машины стояли в ряд так, что невозможно было развернуться. Пробки — это обычное дело в вечернее время, да еще и во время такого ливня.
— Видишь, это совсем не моя вина, — сказал Томас, указывая на выстроенный ряд автомобилей. — Придется переждать.
— Ты родился в этом городе? — внезапно спросила Тая, выдержав паузу.
От неожиданности Томас даже не сразу сообразил, что ответить, хотя вопрос был понятный и простой. Только интонация собеседницы была слишком сердитой.
— Да, — наконец произнес он. — Цюрих — это моя родина. А что?
— Ничего особенного. Просто спросила. А я родилась в Украине.
— Здорово. Там, наверное, всё иначе, чем здесь.
Тая ничего не ответила. Снова повисла неловкая тишина. Только скользящие по стеклам дворники и шелест дождя разбавляли напряжение в салоне.
— Тебе безумно повезло, что ты родился в семье таких родителей, — снова заговорила Тая.
— Что ты имеешь в виду? — сконфузился Томас.
— Рядом с таким папой ты ни в чём не имел нужды, ведь так?
Тая повернулась к Томасу и так пристально посмотрела на него, что он не на шутку растерялся. Огромные выразительные женские глаза смотрели на него со странным порицанием. Томас совсем не ожидал, что молодая едва знакомая девушка будет глядеть него такими холодными остекленевшими глазами. Он даже не нашел, что ответить. Всего на мгновение ему показалось, что Тая на что-то сильно злится. Причем взгляд у нее был такой, что было понятно как божий день, что у нее есть веские причины для такого презрения по отношению к Томасу. Какое-то время они ехали молча. Машина медленно ползла по забитой автомобилями дороге. Тая смотрела в окно, словно боясь повернуть голову в сторону Томаса.
— Ты в порядке? — снова попытался завести беседу Томас.
Тая повернулась, и в глазах ее уже читалось раскаяние.
— Не бери в голову. Я просто немного устала, — спокойно ответила она.
Томас просиял.
— Всё в порядке, — бодро ответил он. — Я понимаю тебя. Когда мой отец работает как анестезиолог, то у всех в конце дня начинаются нервные подергивания. В такие дни все носятся с такой резвостью, что волосы позади развеваются и потом стоят колом.
— Это точно! — Тая рассмеялась. — Он никого не обделит вниманием. Но зато с ним время летит незаметно.
— Это точно. Правда, в конце дня у всех почему-то опухшие пятки, но это не страшно.
— Да, не страшно. Главное — чтобы он выходил на работу пореже.
Раздался синхронный смех. Они дружелюбно переглянулись, и что-то теплое и нежное завитало в воздухе.
— Ты забавная, — сказал Томас, ласково поглядев на Таю.
Тая смущенно отвела взор.
— С тобой тоже не скучно, — ответила она.
— Так какой, говоришь, у тебя адрес?
Тая поймала его шаловливый взгляд.
— Вот хитрец! — игриво вымолвила она и теперь уже без раздумий продиктовала свой адрес.
В этот вечер они, конечно же, не стали вместе распивать чай, но что-то неподдельно теплое между ними всё же промелькнуло. С того дня Томас стал чаще появляться на работе. Он был из тех парней, которые не стыдятся показывать свои чувства. Если Томасу кто-то начинал нравиться, он и не думал это маскировать. Он не видел ничего предосудительного в том, что флиртовал направо и налево со всеми подряд. Это ведь естественно, если человеку кто-то приглянулся. А иначе для чего же нам даны чувства и инстинкты? В этот раз в поле его зрения попала Тая, и он без уколов совести стал открыто проявлять внимание по отношению к ней. Так что уже через неделю все знали, что Томас в очередной раз безнадежно влюбился. Все сотрудники криво усмехались и делали свои ставки. Кто-то давал неделю, кто-то две. Но все были уверены, что очередной роман больше месяца не продлится. Для Томаса это обычное дело. Только вот Тая оказалась неприступнее его прошлых подружек. Как-то странно она себя с ним вела: вроде бы и не отталкивала, но и близко к себе не подпускала. Иногда она разрешала себя проводить, а порой настаивала на том, что хочет пройтись одна и подумать. Томас не из тех, кто любит ждать и завоевывать. Но и не из тех, кто так легко сдается. Он ухаживал за ней красиво, терпеливо и настойчиво. Тая часто ходила с ним на свидания, разрешала проводить себя до подъезда. Но на прощание всегда подставляла лишь щеку. Томаса это злило и заводило одновременно. Неужели ей самой не хочется близости с ним? Он удивлялся тому, как долго она его держит на расстоянии, не давая лишний раз к себе прикоснуться.
Как-то раз они сидели в нагретой машине на склоне гор, и глядели на белую дымку, поднимающуюся от водопада. День клонился к закату. С белых верхушек Альп на них уже надвигались умиротворенные выходные дни. Томас взял Таю за руку и притянул к себе. Тая моментально опустила лицо.
— Я тебе не нравлюсь? — спросил он разочарованно.
Тая покачала головой.
— Не в этом дело, — прошептала она.
— А в чём же?
— Я не знаю, как у вас тут строятся отношения, но я так не привыкла.
— А как ты привыкла? — фамильярно спросил Томас, откинув голову на спинку сиденья.
Тая туманно поглядела сквозь лобовое стекло. Над бурлящей водой раскинулась семицветная арка. В Швейцарии красиво, как в раю, но человеческий глаз может привыкнуть к любой красоте. Тая тоже поначалу не могла налюбоваться видами гор, водопадов, рек, закатов. А теперь она сидела апатичная и равнодушная ко всему.
— Что с тобой такое? — не выдержал паузы Томас. — Почему ты так себя ведешь? Если я тебе не нравлюсь, зачем тогда ходишь со мной на свидания?
— Я не говорила, что ты мне не нравишься, — ответила Тая, не глядя на него. — Всё дело в том, что… Мы ведь совсем не знаем друг друга. Я, к примеру, совсем не знаю, кто ты? Что любишь? Как ты живешь? Где ты живешь?
— Разве это проблема? Ты просто спроси, что тебя интересует. Я ничего не скрываю.
— Ты начни с самого начала, — осторожно сказала Тая. — Расскажи, где родился, как рос, что было особенного в твоем детстве?
Томас улыбнулся. Видимо, эта девушка заинтересовалась им даже больше, чем он ею, раз спрашивает такое.
— У меня не такая впечатляющая биография, — равнодушно сказал Томас. — Даже скучно рассказывать.
— И всё же я бы хотела послушать, — настаивала Тая.
— Как я уже сказал, я родился в этом городе, — беспечно начал Томас. — Свою маму я не помню. Она умерла, когда я был еще совсем ребенком. Меня воспитал отец. Несмотря на свою занятость, он всегда находил для меня время и вникал во все мои проблемы. После школы я поступил в университет, а после учебы устроился на работу в отцовскую клинику. Вот так и работаю там в свободное от путешествий и развлечений время. Признаться, это сложно - найти себя в каком-то деле, когда у тебя нет сильной мотивации чего-то достичь. Как бы стыдно не было, но мне действительно нечего достигать. Отец мой подкинул мне такую свинью, преподнося мне всё на блюдечке. Это ужасно скучно, когда ты можешь иметь всё, что хочешь, и поехать туда, куда хочешь. В это сложно поверить, но это похоже на ад. Я думаю, что в аду можно будет всё, и поэтому душе будет ужасно мучительно там.
Томас умолк и посмотрел на Таю.
— Очень поэтично, — сказала она с едва уловимым сарказмом. — Ты, оказывается, так несчастен.
Томас рассмеялся.
— Не совсем, — сказал он. — Я не говорю, что я несчастен. В целом я доволен жизнью, но чего-то мне всё же не хватает. Например, сейчас я бы очень хотел попить с тобой кофе.
— Не откажусь, — Тая кинула на него многозначительный взгляд и добавила: — Только если ты пригласишь меня к себе домой.
Томас округлил глаза:
— Напрашиваешься в гости?
— А что в этом особенного? Я бы хотела посмотреть, как ты живешь.
Томас задумчиво посмотрел на белую пелену, кутающую водопад. Еще ни одну девицу он не приглашал к себе домой. Прошлые его подруги никогда и не настаивали, чтобы он пригласил их в гости. Да к тому же Томасу было не по себе, едва он только думал о том, что начнет водить девушек в родительский дом. «Но, может быть, только один раз можно сделать исключение, — подумал он и ласково посмотрел на Таю. — Если это поможет завоевать ее доверие, то почему бы и нет?»
— Тогда я приглашаю тебя в гости, — после непродолжительного молчания ответил Томас.
Тая удивленно приподняла брови.
— Я думала, ты откажешь, — сказал она. — Слышала, что ты никого не приглашаешь к себе домой.
— Это правда. Но к тебе я отношусь по-особенному.
— Что во мне особенного?
Томас пожал плечами. На этот вопрос он и сам затруднялся ответить. Может быть, всему виной ее огромные колдовские глаза? Или же всё дело в ее неприступности и загадочности? Его порой вводило в ступор то, как она на него смотрит. В такие минуты ему казалось, что эта девушка знает о нем больше, чем он сам о себе. Несколько раз ему хотелось просто прекратить общение с Таей, ведь всё равно она не дает к себе лишний раз прикоснуться. Это нервирует, но, с другой стороны, заводит. Так что Томас не спешил рубить с плеча. Ему в какой-то момент начала нравиться эта игра. Он стал задумываться о том, к чему всё это может привести и чем закончится эта интрижка. Рано или поздно он разгадает Таю, и тогда можно будет уже закруглить этот роман, без мыслей, что осталось какое-то незавершенное дело».

После двухдневного перерыва Оливия снова уселась за компьютер. Она посмотрела на несколько напечатанных страниц и устало опустила голову на стол. Сегодня она не могла позволить себе сидеть допоздна. Впереди занятие по английскому, а завтра еще и на работу. Оливия еще раз лениво прочитала свои наброски, поспешно сделанные после теплой беседы с Томасом. Вчера выдался более спокойно день, и Томас висел на ресепшен почти час. Оливия сделала всё, чтобы расположить его к себе. Так что уже после работы он пригласил ее на чашечку кофе за углом. Там в уютной и тихой обстановке у них завязалась дружеская беседа. Оливия первая начала рассказывать о себе интригующие подробности. В большинстве случаев ее откровения подталкивали собеседника к тому, чтобы и он открыл свою душу. Конечно, никто и не претендовал на то, что всё, сказанное ею, должно быть чистой правдой. Поэтому Оливия решила выдать историю любви Райана за свою. Она у него не такая банальная, вполне трогательная и достаточно драматичная. К тому же никто не будет спорить, что эта история не правдивая, пусть даже при этом не принадлежит самой рассказчице. Разве это важно при общении с человеком, с которым всё равно не планируешь завязывать близкие отношения? Оливия почти слово в слово передала рассказ Райана, только заменила его имя своим. Для пущей точности Оливия рассказала эту историю на английском, используя почти те же слова и обороты, которые ей так врезались в память, когда она слушала Райана. Очень удобно, что в английском языке нет специальных окончаний или артиклей, которые бы указывали на род. Для пущей надежности Оливия даже не стала менять имя девушки, учитывая, что оно всё равно было гендерно нейтральным.
— В моей жизни было место сильным чувствам, — начала Оливия. — Мне было двадцать два года, когда я по глупости сломала ногу. Меня отвезли в больницу и прооперировали. Потом у меня начался долгий восстановительный период. Как-то раз, опираясь на костыли, я решила пройтись по стационару. В одной из светлых одноместных палат я увидела Сэма. Он лежал на кровати с огромным хомутом на шее и пустыми глазами смотрел в окно. Я вошла к нему, и мы познакомились. В первую встречу разговор у нас не клеился, и я решила прийти в следующий раз. Сэм сначала смотрел на меня с недоверием, но потом слово за слово — и лед между нами тронулся. Мы стали чаще видеться и больше беседовать. Из слов Сэма я узнала, что он по глупости повредил себе шейные позвонки. В аквапарке он решил спуститься с горки головой вперед и врезался в стоящего в бассейне мужчину. Шансов, что Сэм снова восстановится, было очень мало, но они всё же были. Мне было очень жаль его, и, может быть, всё началось именно из жалости. Я стала навещать Сэма каждый день, и мы общались обо всём и ни о чём. Оказывается, он был студентом театральной академии. Сэм мечтал стать актером и пробиться на самые верхи, но теперь всё казалось ему обреченным. Мне не хотелось, чтобы он терял надежду, и я стала поддерживать его и помогать во всём. Мы стали лучшими друзьями. И за день до того, как у него шевельнулись пальцы на правой руке, мы в первый раз поцеловались. Врачи сказали, что Сэм быстро идет на поправку. Его отправили в реабилитационный центр, и я бросила свою учебу, чтобы быть рядом с ним. Долгие три года длилось его восстановление. И всё это время мы всегда были рядом. Я вселяла в него веру, надежду на осуществление его мечты. Тогда я была уверена, что нашу любовь уже ничто и никто не сможет разрушить. В один из самых сложных периодов его реабилитации я создала блог в Интернете, где Сэм мог делиться с подписчиками своими переживаниями и получать поддержку. Это была хорошая идея. Он поделился своей историей и поведал о том, что мечтал стать всемирно известным актером. Чужая боль всегда вызывает больше отклика, чем чужая радость. Совсем скоро его блог стал очень популярным. Так что, когда Сэм в первый раз встал на ноги и сделал свой первый шаг, многие из его подписчиков пришли, чтобы его поддержать. Его блог раскрутился настолько, что один из продюсеров решил этим воспользоваться. Вот так почти сразу же после того, как Сэм стал уверенно стоять на земле, его пригласили на первые съемки. Из инвалидного кресла на подмостки. Его борьба с болезнью и страданиями, которые он преодолел, почти сразу же сделала его знаменитостью. А когда он стал знаменитостью и его мечты стали воплощаться, тогда у него стало слишком мало времени для меня. Ты никогда не замечал, что больные и сломанные люди всегда мыслят и поступают куда честнее и порядочнее, чем здоровые? Пока Сэм был болен, у него был совсем другой характер. Как только он стал поправляться и греметь на весь мир, его душа начала чернеть. Мы стали часто ссориться, а однажды Сэм просто уехал на очередные гастроли и больше не вернулся. Уже из новостей я узнала, что у него скоро состоится свадьба с одной певицей. Как бы странно это ни звучало, но он даже ничего мне не стал объяснять. Я отказывалась верить в это и как последняя идиотка поехала в этот город, чтобы встретиться с ним. Тогда съемки проходили во Флориде. В тот день стояла ужасная жара. Я прождала больше четырех часов, чтобы увидеться с ним, посмотреть ему в глаза и понять, что он ко мне чувствует. Это нужно было видеть. Когда он вышел из машины в окружении свиты и увидел меня позади толпы, то сделал вид, что мы совершенно незнакомы. Мне тогда всё стало ясно. Я больше не стала искать встречи с Сэмом. Как бы ни было больно, но я всё же смогла его отпустить. Через год я вернулась в родной город, восстановилась в университете и продолжила свою жизнь уже в полном одиночестве и тишине. Вот так всё и закончилось. После этого я больше никогда ни в кого не влюблялась. Как бы банально это ни звучало, но я перестала доверять людям и выстраивать какие бы то ни было отношения.
Оливия закончила рассказ с опущенным лицом. По ее щекам скатились две чистые слёзы, и она поймала себя на мысли, что эти слёзы были искренними. Потому что ей вдруг стало очень больно за Райана и за его разбитые надежды. Ей снова подумалось о том, что у них есть нечто общее. С самого первого дня их знакомства ее не покидала мысль, что она уже видела его где-то, но не могла вспомнить, где. Но именно это чувство внушало ей неописуемое желание доверить Райану свою историю. Рассказать о том, кто она и что с ней случилось до того, как она начала скитаться по миру, как неприкаянная душа по поднебесью. Оливия в сотый раз подумала о том, что, возможно, не стоит бежать от Райана, как от всех других. Но и в этот раз она отмахнулась от этих мыслей, как и обычно.
После такого трогательного рассказа Оливия сделала вид, что не хочет говорить о грустном, и как бы невзначай перевела разговор на Томаса. К тому времени Томас уже до глубины души растрогался ее слезами и откровенностью. Теперь он готов был развернуть всю душу наизнанку, чтобы показать Оливии, что считает ее достойной своих секретов. После пары наводящих вопросов Томас сам рассказал, как начался его роман с Таей, если, конечно, это можно было назвать романом. В памяти Оливии снова всплыли фрагменты этой дружеской беседы.
— Нас, если честно, ничего особенного не связывало, — поделился Томас. — С самого начала Тая держала меня на расстоянии, хотя и не совсем отвергала мои ухаживания. Играла со мной, как с доверчивым котенком.
— Не льсти себе, — шутливо уколола его Оливия. — Котенком тебя назвать сложно.
Томас ответил ей вызывающей улыбкой.
— Можешь мне не верить, но именно так я себя и почувствовал, когда всё прояснилось. Я всегда ощущал себя охотником, а в этой ситуации оказался обманутой жертвой. Я понял это, лишь когда всё раскрылось.
— Что ты имеешь в виду? — ненавязчиво спросила Оливия. — Что раскрылось?
— То, что Таю на самом деле интересовали всего лишь мои деньги. Она и в гости напросилась только для того, чтобы прощупать почву. Посмотреть, как я живу, где что лежит. А потом она просто обворовала нас с отцом. Так что я тоже был предан и немного могу тебя понять.
— Она часто бывала у тебя дома? — продолжала подкрадываться Оливия.
— Наверное, раз пять точно. Я сейчас думаю о том, как же я сразу не догадался о ее мотивах? Это ведь было ясно как божий день.
— То есть Тая вела себя подозрительно? — Оливия осторожно копнула глубже.
— Вот именно. Эта девушка странно себя вела, а я был таким наивным дураком, что не догадался сразу. У меня просто до этого еще не было подружек славянского происхождения. Мне казалось, что она просто такая особенная. Когда я привёл ее домой в первый раз, Тая попросила меня устроить небольшую экскурсию. Дом у нас не такой маленький, но и не сказать, что особенно выдающийся. Я показал ей нашу кухню, библиотеку, спальные комнаты, кабинет отца. Сейчас я вспомнил, что она проявила особый интерес именно к кабинету отца. Как сейчас помню: она вошла в отцовский кабинет и начала осматриваться. Осмотрела картины, стол, стеллажи. Она как будто искала что-то. Я еще этому так удивился, но всё равно не придал этому особого значения. Думал, что ей просто интересно. Хотя вела она себя более чем подозрительно. В первый раз, когда я пригласил Таю, она попросилась в туалет, пока я готовил кофе. Я предложил проводить ее, но она сказала, что справится. Через минуту я вспомнил, что в гостевом туалете нет полотенца. Мы обычно с отцом никого не приглашаем и этим туалетом не пользуемся. Я торопливо последовал за Таей. Дверь туалета была не заперта. Я заглянул туда, но ее там не оказалось. Я хотел было уже окликнуть ее, как вдруг услышал едва уловимый шорох, доносившийся из родительской спальни. Я последовал на звук. Дверь в спальню была чуть приоткрыта, так что я вполне смог разглядеть, что там творится. Тая как-то странно оглядывала спальню, прикасаясь то к комоду, то к ночному столику. Я заметил, что она очень пристально вглядывалась, осматривая картины на стенах. А когда я вошел в спальню без предупреждения, Тая так побледнела, что я даже испугался, как бы она не потеряла сознание. Она тут же стала рассыпаться в извинениях, сказав, что просто заблудилась. Ты бы видела эти большие жалобные глаза… Я просто не смог ей не поверить. Так что и этому случаю я совсем не придал значения и вспомнил об этом, только когда она нас уже обворовала.
Внешне Оливия выглядела расслабленной и спокойной, но мысленно держала себя в напряжении. Оливия старалась запомнить мельчайшие детали и подробности. Она уже представляла то, как будет расписывать их в своей книге.
— Она много вынесла из вашего дома? — спросила Оливия, когда Томас замолчал. — Насколько мне известно, это были какие-то старинные часы и большая сумма денег, вытащенная из сейфа.
После этих слов Томас поморщился. Видимо, ему не хотелось об этом говорить, и прежде, чем он сказал это вслух, Оливия спросила его:
— Только мне непонятно, зачем вы хранили дома такую сумму?
— У папы в сейфе всегда лежали некоторые сбережения. Я не особо этим интересуюсь.
— То есть Тая как-то забралась в сейф? Интересно, как она смогла его вскрыть?
— Вот над этим я и сам ломаю голову. Хотя я думаю, что при ее изобретательности это несложно было сделать.
Томас задумчиво посмотрел на край стола и, как будто что-то припоминая, сказал:
— Когда она пришла к нам в третий раз, папа был дома. Тая зачем-то постучалась к нему в кабинет. Папа был этому очень удивлён. Как потом он сам рассказал, Тая начала рассказывать ему, откуда она приехала и как жила раньше. Рассказывала о своем городе, о своем детстве. Ни я, ни папа не могли понять такое чудно;е поведение. Сейчас мне кажется, что Тая хотела его разжалобить, чтобы получить повышение по работе. Папа деликатно попросил ее выйти из кабинета и дать ему спокойно поработать. После этого Тая больше не пыталась заговорить с отцом. Даже на работе избегала встреч с ним. А потом он уехал в командировку, и Тая сама попросилась ко мне с ночёвкой. Я был рад, что она наконец перестала меня отталкивать. Но между нами в ту ночь ничего не было, — Томас честными глазами посмотрел на Оливию. — Мы просто пили чай и беседовали о разных глупостях до самого рассвета. Потом я повел ее на чердак, чтобы оттуда полюбоваться на рассветное небо. Вот там она и увидела эти старинные часы. Начала меня расспрашивать о них. А я даже не знал, как ответить, так как сам мало знал об этих часах. Знал лишь то, что они всегда висели на чердаке, и папа никогда и никому не разрешал к ним прикасаться. Это я ей и рассказал. Тая уточнила, всегда ли эти часы висели на чердаке и как часто мы поднимаемся сюда. Я сказал, что на чердак ни я, ни отец не поднимаемся чаще одного раза в месяц. Да и то только если нам что-то нужно взять из инструментов для починки велосипеда. После этого Тая больше ничего не стала спрашивать. Мы спустились вниз, а потом в гостиной на диване уснули как поленья. Когда я проснулся, был уже почти полдень, и Таи рядом не оказалось. Я даже не сразу понял, что случилось. А когда вечером вернулся отец, он обнаружил, что нас обокрали. Ну а что было дальше, ты уже знаешь по несмолкающим разговорам.
Когда снова затянулась пауза, Томас протянул руку через стол и накрыл ею ладонь Оливии.
— Я знаю, что значит быть преданным, — понизив голос, сказал он, лаская ее взором. — И всё же почему при такой приятной атмосфере мы говорим о ком-то постороннем?
— Потому что мы знакомимся, — сдержанно ответила Оливия, не выдергивая руку. — Я рассказываю о себе, а ты о себе. Люди — существа слабые и ранимые. После первого предательства очень сложно снова начать доверять людям. Так что это нормально — спрашивать друг друга о чём-то, прежде чем строить отношения.
Томас горячо сжал ее ладонь и заглянул в глаза. Оливия смотрела на него без капли смущения и растерянности.
— В мире стало слишком холодно, а мне всё же хотелось бы надеяться на лучшее, — сказала она.
— Я бы хотел оказаться тем, кто смог бы тебя согреть.
Оливия мягко высвободила руку.
— Согреть может каждый, но сохранить тепло не всем дано, — ответила она.
В этот вечер Оливия позволила себя проводить и сама назначила время их следующего свидания. Она выпытает из этого парня всё, что ей нужно. Конечно, Оливию немного мучил голос совести, который всё время твердил, что в ней нет ничего святого. Потому что она даже самые возвышенные чувства использует для того, чтобы вплести их в строки, чтобы сделать своих героев более выпуклыми. Но по-другому нельзя. Ведь она сама выбрала для своей восьмой книги именно такой метод изложения. Ей, видите ли, наскучило писать по плану и проторенному сюжету. Захотелось в этот раз написать историю, о которой она сама мало что знала. Когда она окунулась в эту затею, ей казалось, что так будет занимательно и необычно для нее самой. Ведь это так увлекательно — писать роман, который еще неизвестно чем обернется и как закончится. То есть оказаться и писателем, и читателем одновременно. Писать без спойлеров для самой себя. Этими словами Оливия себя ободряла, когда бралась за эту книгу. Но она и представить не могла, что всё будет так непросто. Оливия была уверена, что сможет повернуть сюжет так, как ей хочется. И если всё будет не так, как она представляла, то она просто всё додумает и доведет роман до конца, уже опираясь на свое воображение. Но эта книга оказалась сильнее, потому что не оставляла Оливии ни единого шанса вставить что-то от себя. С Оливией уже было что-то похожее, когда она писала третью книгу. Там одной из главных героинь была девочка лет шести, которая была слишком своенравной и всю книгу вступала с Оливией в спор, но только не в реальности, а в воображении писательницы. Оливия как сейчас могла припомнить тот момент, когда собирательный образ этой героини в первый раз вступил с ней в диалог. Оливия, по своему обыкновению, описывала одну из сцен и, как любой нормальный автор, знала, чем всё в итоге должно закончиться. Но однажды главная героиня наотрез отказалась поступать так, как ей предназначил автор, и смело заявила:
— Это ты бы так поступила, окажись на моём месте. Но я — не ты. И делать этого не собираюсь!
— Так, закрыли все рты! И делаем так, как я велю! — возмущалась Оливия.
Но девочка лишь надувала губы, крепко скрещивала руки на груди и всем своим видом показывала, что уступать не намерена. На этом работа над главой останавливалась. Оливия могла часами смотреть в экран, перечитывать написанное, пытаться найти другой поворот событий, но ни один абзац не желал складываться. В конце концов ей ничего не оставалось, кроме как уступить собственной героине. Это было абсурдно, но Оливии пришлось считаться с мнением своего же героя своей же книги. А что делать, если персонаж оказывается чересчур характерной личностью, как в этот раз? Всё то время, пока Оливия писала третью книгу, ей приходилось договариваться с этой девочкой и искать компромиссы. Это не казалось бы таким сумасшествием, если бы героиня была реальным человеком, который просто находился рядом во время написания книги. Но весь парадокс был в том, что эта девочка жила исключительно в воображении Оливии. Она создала эту героиню, соткав ее образ сразу из трех реально существующих детей. И непонятно, каким образом эта девочка вдруг стала такой живой, да еще и своенравной. Однажды Оливии даже стало казаться, что это не она дергает героев за нитки, а герои дергают ее за пальцы. Это было странным переживанием и отличным опытом. Оливия любила трудности, ведь они давали ей возможность расти. К тому же ей нравилось всё делать по-новому, по-другому, не используя одни и те же примеры и методы. Ходить по натоптанной дорожке хоть и проще, да только уже так не захватывающе. Куда интереснее прогрызаться через новые дебри. А вдруг там что-то новое откроется? Неизвестно ведь, куда выведет новая тропа. Вот из таких соображений Оливия взялась за очередной роман. И пусть ее уже накрывала тихая истерика, но она из нее отважно выбралась, и книга продолжает свой путь. Так что, вполне возможно, она доведет это дело до конца. По крайней мере, она обещала Райану не рубить с плеча.
Подумав о Райане, Оливия снова посмотрела на время. До начала занятий еще есть добрых пятнадцать минут. Она успеет привести себя в порядок и повторить пройденную тему.
Когда Оливия стояла у зеркала и накладывала легкий макияж, она почувствовала легкое щекотание в животе.
— Прямо как в первом классе, — сказала она себе, и тут же внутренний голос сказал, что она, как дура, начинает влюбляться и ничего не делает, чтобы это предотвратить. А когда всё зайдет слишком далеко, она снова спохватится и начнет рвать отношения, подвергая себя пыткам.
«Хотя, конечно, тебе страдать даже выгодно, — продолжал внутренний голос. — Ведь именно такие сильные переживания дают тебе новые идеи и образы для литературного процесса. Ты всё выставишь на продажу. Ты у нас такая».
Оливия больше не собиралась отвечать на все эти перепалки с внутренним голосом. Сейчас ей не хотелось об этом думать. Оливия даже честно призналась себе, что Райан ей симпатичен и она не видит в этом ничего дурного. А что из этого выйдет, ей тоже не особо хотелось знать. Как минимум из этого можно слепить новую книгу, а насчет всего остального… Тут уж как получится. Глупо постоянно убегать и прятаться. Для Оливии это стало настоящим откровением. Неужели она наконец задумалась о том, чтобы осесть на каком-то одном месте?
«А может быть, ты еще и замуж выйдешь, и детишек нарожаешь?» — противно проскрипел голос внутри.
«А почему бы и нет? Что в этом такого?» — ответила Оливия.
«И ты сможешь быть счастлива? Ты сможешь забыть всё, что случилось?» — не унимался голос.
Оливия хлопнула дверцей туалетного шкафчика и отошла от зеркала. Чтобы наверняка заглушить этот противный внутренний голос, Оливия врубила на всю мощь радио. Пусть хотя бы на десять минут этот голос, напоминающий ей о прошлом, заткнётся.
В назначенное время Оливия вошла в скайп и увидела, как Райан набирает ей сообщение. Он всегда спрашивает ее, перед тем как позвонить, готова ли она. Оливия ловко пробежалась по клавишам и меньше чем за секунду успела настрочить ему короткое предложение: «Я здесь, и я готова». И тут же следом пришло его сообщение: «Привет, Оливия. Ты готова?» Оливия торжественно рассмеялась, когда он позвонил.
— Ты сегодня не успел. Я была первая! — радостно сказала она.
Лицо Райана тут же просияло. Он залился смехом.
— А я увидел, что ты что-то пишешь, и начал печатать быстрее, но никаких шансов, — сказал он.
— Бесполезно со мной соревноваться. Клавиатура стала моим продолжением.
— Но я бы всё же посоревновался. У меня тоже не всё так плохо.
— Бесполезно. Ты передо мной не устоишь, — Оливия запнулась. — То есть я хотела сказать, ты не выдержишь этого соревнования. Извиняюсь за свой английский.
— Не извиняйся. Ты уже бегло говоришь. Так что устоять перед тобой и вправду стало еще сложнее, — Райан игриво подмигнул ей.
Оливия сделала вид, что ничего не заметила.
— Спасибо тебе за поддержку, — сказала она. — Я не бросила писать эту книгу. Теперь я приободрилась и думаю, что у меня всё получится.
— Я и не сомневался. Тебе особо и не нужна была моя поддержка. Если бы даже я ничего тебе не сказал, ты бы всё равно продолжила этот роман.
— Может быть, ты и прав. Но всё равно мне было очень важно то, что ты меня выслушал.
— Еще бы. Ты ведь мне за это деньги платишь.
Оливия расхохоталась.
— Ты одна из немногих учеников, которая так долго и усердно берет у меня уроки, — продолжил Райан. — От тебя столько пользы для меня как для преподавателя. Ты мне подняла статистику, обогатила мой бюджет, оставила кучу добрых отзывов на моей странице. Короче, слов нет, как я тебе благодарен.
В его голосе слышался сарказм, который он даже не пытался замаскировать.
— Пожалуйста. Пользуйся на здоровье. Такие ученицы, как я, на вес золота, — с такой же насмешкой сказала Оливия.
— Это точно. Только почему мне не хочется больше продолжать занятия с тобой?
Оливия пристально посмотрела на него. На лице Райана уже больше не было ни тени улыбки, ни сарказма. Он выглядел серьезным и даже как будто сердитым. Эти слова задели Оливию.
— Я могу сделать исключение ради тебя, — сказала она. — Сорок занятий — это не железное правило, а просто моя привычка, которой я могу разок пренебречь.
Лицо Райана стало каменным.
— Ты ведь не такая жестокая и сухая, какой хочешь казаться, — произнес он. — Ты ведь знаешь, что уже начала нравиться мне. Зачем ты так себя ведешь?
— Райан, — резко оборвала его Оливия, — я с самого начала дала тебе понять, что я не хочу никакой дружбы. И если я мило тебе улыбаюсь, то только потому, что ты мой учитель. Ты тоже по долгу работы должен быть милым и терпеливым. У нас занятия по английскому, и за рамки правил, описанных на этой языковой платформе, мы не выходим. Так что какие могут быть с твоей стороны недовольства?
Райан провел рукой, как гребнем, по волосам и тяжело вздохнул.
— Зачем ты так? — устало произнес он. — Ты ведь знаешь, что я не об этом говорю сейчас.
Оливия опустила глаза. Всё становится слишком сложно. Это уже тревожный сигнал.
— У нас сегодня тридцать первое занятие? — уточнила Оливия.
— Да. А что?
— Давай сделаем так, как ты хочешь. Если тебе сложно быть моим учителем, то мы сегодня проведем последнее занятие.
— Я не это имел в виду. Ты ведь знаешь, что я хотел сказать.
— Знаю. Поэтому давай сделаем так, как я сказала. Ты ведь всегда говоришь, что будет так, как я решу. Учителя на этой платформе стараются сделать всё, чтобы ученикам было удобно на занятиях, ведь так?
— Хорошо, — разочарованно ответил Райан и добавил свою избитую фразу: — Сделаем так, как ты решишь.
— Спасибо. Домашнее задание я выполнила. И сейчас тебе отправила. Можешь потом проверить. Так как тридцать девятого занятия у нас не будет, я расскажу тебе, как и обещала, свою историю. Только настоящую, а не выдуманную, как я обычно делаю.
— Не боишься, что я потом продам твою историю журналистам, когда ты станешь знаменитым писателем? — усмехнулся Райан.
— Нет. Не боюсь. Я хочу рассказать. Мне кажется, я готовилась к этому всю жизнь. Может быть, я даже хочу, чтобы кто-то рассказал людям обо мне, о том, что со мной случилось. Может быть, я впервые хочу оправдаться. Хочу, чтобы люди узнали, как всё было на самом деле. Хочу, чтобы близкие мне люди спустя столько лет подумали о том, что они со мной сделали.
Голос ее стал тихим. Райан не сводил с нее глаз.
— Если тебе сложно, ты можешь рассказать об этом на тридцать девятом занятии, — осторожно произнес он.
— Нет, — отрезала она. — Я ясно услышала, что ты больше не хочешь меня обучать. Занятий у нас больше не будет. Так что слушай сейчас. Я постараюсь воспользоваться всеми фразовыми глаголами, которые мы с тобой проходили.
— Тогда еще следи за согласованием времен и соблюдай правила при построении придаточных предложений.
Оливия кивнула и начала свою исповедь. Голос её звучал удивительно спокойно, порой даже нарочито равнодушно. Казалось, она старательно подбирала интонацию человека, которого давно перестало волновать собственное прошлое. Словно пыталась убедить не столько Райана, сколько саму себя в том, что всё это осталось далеко позади, что теперь ей ничего не больно, что всё давно прошло и больше не имеет над ней власти. Но за этой безучастной манерой говорить скрывалось нечто совсем иное. В каждом воспоминании, в каждой паузе, в каждом произнесённом слове проступала боль, которая, несмотря на прошедшие годы, так и не стала воспоминанием. И, возможно, именно это показное спокойствие было её единственным способом не позволить прошлому снова захлестнуть её целиком.
— Я родилась в небольшом городке одной мусульманской республики. Когда-то она входила в состав Советского Союза, поэтому многие жители говорили по-русски. Я училась в русскоязычной школе и почти ничем не отличалась от остальных детей, кроме одного: я принадлежала к национальности, представители которой были в нашем городке большой редкостью. Иногда это становилось причиной неприятностей. Дети вообще любят находить тех, кто чем-то отличается от большинства, и делать их мишенью для насмешек. Но до определённого момента я не считала это серьёзной проблемой. Наша школа была единственной русскоязычной в городке, и мы все знали друг друга. Среди нас рос один парень, принадлежавший к очень знатной семье. Его звали Вадим. Все знали его родителей, а потому в школе ему позволялось гораздо больше, чем остальным. В то время едва ли не каждая девчонка мечтала встречаться с Вадимом, и он, разумеется, прекрасно понимал, какое влияние имеет на окружающих. У него было множество подружек, и никто не видел ничего предосудительного в том, что он так часто их менял. Мне было шестнадцать, а ему семнадцать, когда на школьном новогоднем балу он однажды, скорее ради забавы, чем из симпатии, пригласил меня на танец. Я отказалась. Не потому, что хотела унизить его перед всеми или показать своё пренебрежение. Просто я была очень стеснительной и в тот момент испугалась настолько, что не смогла даже объяснить свой отказ. Он стал настаивать, а я, не зная, как от него отделаться, оттолкнула его и выбежала из зала. Всё произошло на глазах у всей школы. Разумеется, Вадим воспринял это как публичное оскорбление. На следующий день одноклассница Регина рассказала мне, что он поспорил с ребятами. Вадим уверял всех, что я всё равно от него никуда не денусь и что рано или поздно он заполучит меня, как и всех остальных. Для них это было всего лишь развлечением, очередным поводом посмеяться. А меня его слова по-настоящему напугали. Я стала избегать Вадима. Несколько раз он пытался заговорить со мной, но я каждый раз находила способ ускользнуть. Моя реакция забавляла остальных и всё сильнее злила его. Так продолжалось около месяца. А потом, незадолго до экзаменов, когда я поздно возвращалась с продлёнки, Вадим и его приятели затолкали меня в машину и увезли в сторону барханов. Они были пьяны в стельку. Поначалу всё выглядело как грубая шутка. Они смеялись, отпускали шуточки, пытались меня напугать. Я надеялась, что это скоро закончится и они отвезут меня обратно. Но чем дальше от города уходила машина, тем яснее становилось, что ничего хорошего меня не ждёт. Ситуация выходила из-под контроля, хотя, возможно, они и сами не отдавали себе отчёта в том, что собираются сделать. То, что произошло на тех барханах, никто из них впоследствии не счёл чем-то дурным, тем более преступлением. Для них всё это так и осталось весёлой историей, о которой можно было вспоминать и смеяться. Для всех, кроме меня. Трое ребят держали меня, пока Вадим мстил за мой отказ потанцевать с ним. Никто не назвал произошедшее насилием. Они даже придумали этому своё название — «укрощение высокомерных уродин». Именно так они и выразились: таким, как я, иногда нужно смазывать хребет, чтобы они легче склонялись перед высокопоставленными. Потом они поехали обратно в городок. По дороге меня просто выбросили с моста в устье небольшой речушки, которая скорее напоминала грязный пруд. Местные жители сливали туда помои и выбрасывали остатки выпотрошенных туш животных. Они даже не знали, что я совсем не умею плавать. Прежде чем уйти под воду, я успела услышать, как завёлся автомобиль и постепенно стихли удаляющиеся пьяные голоса. Что было дальше, я не знаю. По крайней мере, не знаю, что происходило с моим телом. Не знаю, каким образом оно оказалось на поверхности и как меня вынесло на берег. Когда я пришла в себя, одежда на мне уже успела высохнуть. До сих пор не понимаю, как это могло произойти: каким образом я оказалась на суше и снова начала дышать. У меня нет ответа. Я просто открыла глаза и обнаружила, что всё ещё жива. Я поднялась и, кутаясь в изодранную одежду, побрела домой. Мне удалось закрыться в ванной прежде, чем меня увидела мама. Мне было так стыдно, так страшно, что я не смогла произнести ни слова. Я открыла кран и долго, почти в голос, рыдала, пока мама не крикнула из другой комнаты, что воду нужно экономить. Я решила, что лучше никому ничего не рассказывать. В нашей семье честь девушки значила очень много. Я понимала, что, если родственники узнают о случившемся, они осудят не только меня, но и маму. И всё же на следующий день об этом знала вся школа. Хуже всего было то, что я не могла рассказать, как всё произошло. Едва я переступила школьный порог, как почувствовала на себе чужие взгляды. Они были колючими, осуждающими, брезгливыми. За спиной шептались. В классе мне не позволили сесть на привычное место. Несколько минут одноклассники поглядывали на меня, перешёптывались и усмехались, пока кто-то наконец не выкрикнул прямо в лицо, что я шлюха. Этого оказалось достаточно, чтобы остальные подхватили оскорбления. Меня называли потаскухой, отодвигались, если я пыталась сесть рядом, и демонстративно избегали любого общения со мной. Началась настоящая травля, и возглавил её сам Вадим. Никто даже не попытался выслушать меня. Все поверили ему и его дружкам. На перемене Вадим подошёл ко мне и заявил, что не даст мне спокойно учиться в этой школе, пока я публично перед ним не извинюсь. Во мне было столько ненависти и отвращения к этому человеку, что я мечтала только об одном; однажды раскромсать ему лицо. Меня выворачивало от происходящего, но ещё сильнее мучило собственное бессилие. Я не могла ни оправдаться, ни заставить их замолчать. Я даже не могла рассказать о том, что со мной сделали. Помню, как тогда плюнула Вадиму в лицо и послала его куда подальше. При всех он не решился поднять на меня руку. Но после занятий снова увёз меня на те же барханы и избил жёсткой резиновой палкой. Он бил так, что я едва оставалась в сознании. При этом на теле почти не осталось заметных синяков. Во всяком случае, таких, по которым кто-нибудь мог бы понять, что со мной произошло. Даже если бы я решилась обратиться в суд, доказать что-либо было бы практически невозможно. Так начался мой ад. В школе больше никто не хотел сидеть рядом со мной. Некоторые учителя после моих занятий даже выбрасывали мел, которым я пользовалась. Я делала вид, что ничего не замечаю, хотя внутри всё сжималось от унижения. Иногда мне казалось, что я больше не выдержу даже одного дня среди этих людей, но каждое утро я всё равно приходила в школу. До родителей слухи дошли очень быстро. Они стали расспрашивать меня, требовать объяснений, но я так и не смогла ничего рассказать. Словно внутри меня что-то заклинило. Стоило мне открыть рот, чтобы произнести хотя бы первое слово, как меня начинало трясти. Я задыхалась от боли и ярости, меня рвало, я впадала в истерику, а потом выбегала из дома. Я не могла говорить об этом. Не могла даже приблизиться к воспоминанию, не переживая всё заново. В конце концов даже родные поверили слухам о том, что я добровольно легла под Вадима. Я не знаю, почему так и не смогла заговорить. Казалось, у меня просто отняли голос. Но, даже если бы я нашла в себе силы рассказать правду, вряд ли это что-нибудь изменило бы. Семья Вадима обладала слишком большим влиянием, чтобы кто-то решился выступить против неё. И когда я уже почти решила сдаться, согласиться на унижение и публично признать себя виноватой, в нашу школу пришёл новый ученик. Его звали Артур Орлов. Поначалу он учился в параллельном классе. Мы познакомились совершенно случайно. Я дежурила и несла ведро с водой, а он предложил помочь. Я так растерялась от того, что кто-то впервые за долгое время посмотрел на меня как на обычного человека, что неловко повернулась и выплеснула всю воду ему на ноги. А потом просто убежала. Артур, должно быть, совершенно не понял, что произошло. Позже ему, конечно, рассказали обо мне и о том, что все считали правдой. Я была уверена, что теперь и он начнёт надо мной смеяться. Но случилось обратное. Именно Артур решил пойти против всех и заступиться за меня. Он был сыном простых портных. В нём не было ничего особенного, если не считать того, что он обладал редким качеством - умел отличать справедливость от удобного для большинства мнения и не боялся поступать в соответствии со своими убеждениями. Артур перевёлся в наш класс, чтобы сидеть со мной за одной партой. Он одалживал мне учебник, а когда требовался мел, спокойно брал именно тот кусочек, которым перед этим писала я. Ел рядом со мной в столовой, провожал домой и разговаривал так, словно ничего дурного со мной никогда не случалось. Он делал всё это открыто, демонстративно, не пытаясь скрыть своё отношение от остальных. Своим поведением Артур словно бросал вызов всей школе. Он показывал, что не принимает того, как со мной обращаются, и не собирается подчиняться общему мнению. Что бы ему ни говорили обо мне, он не желал этого слушать. Постепенно его присутствие стало обнажать то, чего прежде никто не хотел замечать: жестокость самих обвинителей. Люди вдруг начали понимать, что их поведение вовсе не делает их правыми, а согласие с большинством ещё не означает, что ты поступаешь правильно. Не все, конечно, изменили своё отношение ко мне, но открытая травля постепенно стала ослабевать. Ученики и учителя сделались терпимее, некоторые даже начали заступаться за меня. Впервые за долгое время я почувствовала, что, возможно, всё ещё может закончиться хорошо. Мне хотелось верить, что со временем эта история забудется и остальные, а может быть, и я сама, смогут оставить её в прошлом. Казалось, всё постепенно к этому и шло. Артур всё это время оставался рядом. И всё же даже ему я так и не смогла рассказать, что в тот день не сама села в машину Вадима. Я не понимала, почему молчу, но не могла заставить себя произнести правду. Артур, впрочем, словно не нуждался в объяснениях. Я не знаю, любил ли он меня. Возможно, им двигало чувство справедливости. Возможно, жалость. Он никогда не пытался прикоснуться ко мне или воспользоваться тем, что мы стали близки. Напротив, относился ко мне с таким уважением, какого я прежде не встречала. Я была ему благодарна, но не могу сказать, что испытывала к нему что-то особенное. Мы просто были рядом и, кажется, оба понимали, что борьба за справедливость ещё не означает любовь. Когда окружающие начали говорить, что мы встречаемся, Артур не стал этого отрицать. Я тоже. Вадим видел, что постепенно теряет власть надо мной и что его прежние угрозы уже не действуют так, как прежде. Тогда он переключился на Артура. Несколько раз он вместе со своими приятелями угрожал ему расправой, если тот не оставит меня в покое. Но Артур оказался слишком упрямым и принципиальным, чтобы поддаться запугиванию. Я думала, что рано или поздно Вадим устанет и оставит нас в покое. Мне хотелось верить, что худшее уже позади. Но эта история закончилась совсем не так, как я могла предположить. Это случилось ближе к лету. Я занималась с репетитором и всегда возвращалась домой довольно поздно, проходя через небольшой лес. Артур после каждого занятия ждал меня на улице. В тот вечер всё происходило как обычно: я вышла, он забрал у меня рюкзак, и мы отправились домой. Уже на выходе из леса нас поджидал Вадим со своей компанией. Они напали на нас. Один из парней прижал меня к дереву, а остальные набросились на Артура. Они собирались проучить нас, но Артур не стал покорно принимать удары. Он сопротивлялся, пытался отбиваться, и в этой суматохе Вадим достал заточку и вонзил её ему в живот. Увидев, что произошло, остальные бросились врассыпную. Я кинулась к Артуру. Рана оказалась слишком глубокой, и я совершенно не понимала, что делать. Тогда в нашем городке ещё ни у кого не было мобильных телефонов. Я выбежала из леса и стала звать на помощь. Ты не представляешь, я стучала во все окна, кричала, умоляла кого-нибудь выйти, но люди принимали меня за сумасшедшую и прогоняли прочь. Тогда я вернулась в лес. Артур был ещё жив. Из последних сил я помогла ему подняться, и мы медленно побрели к окраине. До дороги оставалось всего несколько метров. Там нас могли увидеть, остановиться, помочь. Я всё ещё надеялась, что успею его спасти. Но Артур больше не мог идти. Он упал и уже не поднялся... Он умирал у меня на руках. Перед смертью он попросил меня только об одном. Я до сих пор помню каждое его слово: «Никому не дай себя сломать. Обещай, что не сломаешься». Я пообещала. А потом, уже не владея собой от отчаяния, поклялась ему, что сдержу это обещание. Прошло много лет, но я всё ещё вижу его лицо и слышу последние вздохи. Иногда мне кажется, что всё это происходило не со мной, а в каком-то чужом, страшном сне. И до сих пор какая-то часть меня отказывается верить, что такое вообще могло случиться на самом деле. Артур умер, а вместе с ним я потеряла последнюю защиту. После его смерти я не раз была близка к тому, чтобы нарушить данное ему обещание. Потому что то, что началось дальше, оказалось не менее страшным, чем всё пережитое прежде. А может быть, даже страшнее. Родители Вадима сделали всё возможное, чтобы их сын избежал наказания. Ему дали условный срок, и он спокойно вернулся к учёбе в нашей школе. А меня виновной в смерти Артура объявили даже его собственные родители. Все как один твердили, что, если бы Артур Орлов не связался со мной, он остался бы жив. Что именно я приношу несчастья, позорю школу и пятнаю честь своей семьи. Мои родители пытались держаться. Они делали всё, что могли, чтобы защитить меня, но давление оказалось слишком сильным. Городок был маленьким, и слухи распространялись с невероятной скоростью. Никто не хотел выделяться, идти против большинства или связываться с семьёй Вадима. Из-за меня в нашей семье начались настоящие проблемы. Мама потеряла работу. Брату приходилось драться с каждым, кто позволял себе сказать обо мне хоть слово. Родственники отказались признавать меня своей. Мне говорили, что я опозорила наш клан, запятнала честь не только нашей семьи, но и всей нашей нации. Именно это я слышала от людей, от которых больше всего ждала понимания. В конце концов даже моя семья попросила меня навсегда уехать из города. Мне пришлось согласиться. Мама продала всю мебель и свои рабочие станки, чтобы собрать деньги на мой отъезд. Я покинула республику и поселилась в другом месте, где никто меня не знал. Где никто не знал моих родителей и ничего не слышал о том, что со мной произошло. Там, вдали от всего, я окончила школу. Потом снова переехала и поступила в университет, уже в другом городе. Я жила одна и постоянно работала. По ночам подрабатывала то уборщицей, то вахтёршей, то официанткой. Летом ездила на ферму натурального сельского хозяйства. За эти годы я успела многое повидать, многому научиться и сменить столько занятий, что порой сама удивлялась, как вообще справляюсь со всем этим.
С родителями я созванивалась редко. Мне казалось, что им самим было бы легче забыть о моём существовании, словно никогда не было у них дочери, из-за которой вся семья оказалась втянута в эту историю. Несколько раз, доведённая одиночеством и отчаянием до предела, я всерьёз думала о том, чтобы покончить с собой. Но всякий раз вспоминала Артура. Думала о том, неужели его борьба за меня, его смерть и всё, что он сделал, оказались напрасными? Если я сейчас сломаюсь и сдамся, разве это не станет предательством человека, который до последнего верил в меня? Именно этот парень однажды помог мне понять, что мир не так безнадёжен, каким может показаться после всего пережитого. Как-то он сказал мне, что даже если бы всё, что обо мне рассказывали, оказалось правдой, это ничего не изменило бы в его отношении ко мне. Для него была важна не столько правда о моём прошлом, сколько я сама. Артур был из тех редких людей, которые ставят человеческую душу выше чужих суждений, а порой даже выше самой идеи чести. Он защищал меня не потому, что был уверен в моей невиновности. Он просто видел, как мне больно, и не мог оставаться в стороне. Думаю, именно воспоминания о нём помогли мне продолжать жить. Со временем мысли о самоубийстве стали отступать. Страшные события постепенно теряли свою прежнюю остроту, хотя никогда не исчезали окончательно. Я понемногу перестала бояться находиться среди людей и училась жить так, словно прошлое больше не имело надо мной власти. Я хорошо училась, занималась любимым творчеством, стараясь находить в нём выход для всего, что продолжало бушевать у меня внутри. Много работала, причём в самых разных сферах. Я никогда никому не рассказывала о случившемся. Отношений с мужчинами у меня тоже не было. Конечно, я влюблялась, как и все, но всякий раз держала людей на расстоянии. Никому не позволяла приблизиться настолько, чтобы он мог понять, кто я на самом деле и от чего всю жизнь пытаюсь убежать. После окончания университета я продолжила работать, а затем поступила ещё в один университет, на заочное отделение. Мне необходимо было постоянно чем-то заниматься. Пока я была занята работой, учёбой или творчеством, мне удавалось сохранять внутреннее равновесие. Со временем я привыкла к строгой самодисциплине и порядку, которые сама для себя установила. Я переезжала с места на место, находила новые занятия и нигде надолго не задерживалась. Мне всегда казалось, что стоит остановиться, оставить себе слишком много свободного времени и позволить мыслям идти своим чередом, как всё пережитое снова настигнет меня. Внешне я всегда выглядела счастливой. И, возможно, где-то глубоко внутри я действительно такая. Просто мне до сих пор не удалось в полной мере это в себе раскрыть...
Оливия замолчала. Она сидела, опустив голову, и не решалась посмотреть на Райана. Ей было страшно встретиться с его взглядом: она боялась увидеть в нём жалость. Наверное, именно этого она опасалась больше всего после всего, что рассказала. Оливия не подняла глаз даже тогда, когда после долгого молчания Райан наконец заговорил.
— И что же теперь? — хрипло произнес Райан. — Что происходит с тобой сейчас? Почему ты не можешь остановиться? Почему бежишь от любых отношений?
Оливия нерешительно посмотрела на него.
— Я не могу пересилить свои страхи, — чуть слышно выдавила из себя Оливия. — Я не могу снова начать доверять людям. Не могу перестать всех подозревать… Ты теперь жалеешь меня? — с сомнением спросила она.
— Это не совсем то, что я сейчас испытываю. Я сейчас думаю о том, как бы сделать так, чтобы наши занятия продолжились.
Оливия слабо улыбнулась.
— Тебе уже не надо думать об этом. Я рада, что смогла наконец кому-то рассказать о себе. Думаю, на этом лучше всё закончить. Я рассказала тебе, потому что уверена, что мы с тобой вряд ли увидимся вживую. А еще я знаю, что спустя много часов ты просто забудешь обо мне и о моем существовании. Зато во мне после этой исповеди многое изменится, я почти в этом уверена. Ведь если я смогла открыть прошлое хотя бы одному человеку, оно уже не будет оказывать на меня такое сильное влияние, как раньше.
— Но ведь ты не хочешь быть одна? — настойчиво спросил Райан.
Оливия покачала головой.
— Нет, не хочу, — тихо произнесла она. — Я совсем не хочу быть одна. Я, может, больше, чем кто-либо другой, хочу быть с кем-то. Хочу узнать, как это, когда тебя кто-то по-настоящему любит. Хочу узнать, насколько нежными бывают прикосновения. Хочу ощутить свободу и полное спокойствие рядом с мужчиной, который меня полюбит. Понять, что мужчина может на самом деле любить женщину. Ты сейчас мне скажешь, как и все, что мне нужно забыть прошлое, закрыть дверь, перестать думать и так далее. Я слышала это много раз, но никто так и не сказал, как это сделать на практике. Как было бы здорово, если бы это было так же легко, как на словах. Просто сосчитать до трех — и вдруг стать свободной. Я хочу этого больше, чем кто-либо…
— Но ты не можешь, — продолжил за нее Райан.
— У меня не получается. Я не знаю, как это сделать.
— Просто думать об этом и внушать себе что-то - недостаточно. Нужно попробовать. Например, начать с простой дружбы. Хотя бы просто с кем-нибудь. С кем-то, кто далеко от тебя, и ты не будешь поначалу испытывать сильную угрозу и давление на себя. Это может быть любой адекватный парень. Кто-нибудь, кто прошел свой трудный путь и смог бы тебя понять. Ведь есть кто-то, кто знает, что такое вынужденное одиночество и постоянное недоверие к людям.
— Кто-то, кто был предан своей первой любовью, — слабо поддержала его Оливия. — Кто-то, кто отдал все свои силы и время на восстановление возлюбленной, а потом смотрел, как она стала звездой экрана и вышла замуж за другого.
— Кто-то, кто тоже хотел бы начать верить, любить и дать себе еще один шанс. Что в этом плохого?
— Именно в этом вся и загвоздка. После того как ты рассказал мне о своей истории, я стала еще осторожнее с тобой. Ведь если я ненароком причиню тебе боль, то тебе будет еще сложнее подняться. А я думаю, что я причиню тебе боль, потому что она есть во мне. Я не могу дать тебе ничего другого, чего нет в моем сердце. Больные причиняют боль. Вот и весь ответ.
— Я думаю, ты просто не знаешь, что в тебе есть нечто большее, чем ты думаешь. Не нужно бояться разочарований и конфликтов. Они есть всегда и у всех. Потому что все люди, так или иначе, больные.
— Ты прав. Но я не только больная, я еще и очень трусливая.
— Просто попробуй сказать «да»… Шаг за шагом у тебя будет проявляться смелость говорить всё остальное.
Оливия подняла на него измученный взгляд.
— Райан, — умоляюще вздохнула Оливия. — Ты можешь меня не томить долгим прощанием?
Глаза Райана блеснули грустной пеленой. Он тут же опустил взгляд.
— Что ж… — с печалью в голосе сказал Райан. — Сегодня я скажу тебе как хороший учитель: «Сделаем так, как ты решишь». Ведь сегодня я всё еще твой учитель. Это даже хорошо, что я больше не буду твоим учителем.
Оливия не стала заострять внимание на сказанном. Она посмотрела на мигающий циферблат в углу экрана.
— У нас истекло время, — чуть слышно сказала она.
— Хорошо, — наигранно бодро сказал Райан. — Ты большая умница, Оливия. Твой английский значительно продвинулся, и я желаю тебе успехов в изучении языка.
— Спасибо. Пока, Райан.
— Пока, Оливия.
Оливия подвела курсор к красной кнопке и, еще раз заглянув в темные глаза Райана, кликнула мышью. Раздался короткий сигнал, указывающий на то, что связь прервалась. Экран погас, и Оливия тяжело уронила голову на клавиатуру.
«А ведь он мог бы сделать тебя счастливой», — сказал голос внутри.
«Не надо. Я и так достаточно счастлива», — ответила она самой себе, когда с глаз скатились горячие слёзы. И это, конечно же, должны были быть слёзы безмерного счастья.