Там, где ждут. Главы 31-40

Анонс:
«Там, где ждут» — продолжение аудиоромана «Сон».
Военная драма о Вере, Любви и Верности.
Прошли годы с тех пор, как Александр Романов вернулся на родину. Дети выросли, у каждого теперь своя жизнь. Конфликт поколений между сыном и отцом. Но 24 февраля 2022 года привычный мир рушится. Начинается полномасштабное вторжение России в Украину.
Уже утром Александр и его двадцатидвухлетний сын Стас отправляются в военкомат, чтобы встать на защиту Украины. Однако, узнав, что Александр когда-то служил в российской армии, к нему относятся с недоверием и пока отправляют домой.
Первым на фронт уходит Стас. Позже призывают и Александра. Отец и сын оказываются в рядах ВСУ.
Но проходит совсем немного времени — и в начале марта Стас перестаёт выходить на связь. Вскоре он попадает в списки пропавших без вести.
Для Виктории начинается новое испытание. Муж воюет, а о сыне нет никаких известий. Ждать, надеяться и молиться — всё, что ей остаётся. Но материнское сердце не может смириться с неизвестностью.
Решившись на отчаянный шаг, Виктория через третьи страны отправляется в Россию — на свою родину. Там она надеется найти бывших сослуживцев из десантного полка, где много лет назад служила в санчасти. Возможно, кто-то из них сможет помочь ей узнать судьбу сына. Если только он ещё жив. Если он в плену…
Как встретят Викторию те, кого она когда-то знала как друзей и близких? Сохранились ли между ними прежние человеческие связи? И через какие испытания предстоит пройти материнскому сердцу, чтобы не потерять надежду?
Об этом — вторая часть саги «Верность».
«Там, где ждут» — история о тех, кто уходит защищать родную землю, и о тех, кто остаётся ждать. О любви, которую не сломить расстоянием, о вере, помогающей выстоять, и о верности, которая проверяется тогда, когда всё остальное рушится.

Глава 31

Еда появлялась дважды в день, и каждый раз пленные старались не смотреть на порции друг друга. Не потому, что стали жадными, а потому, что голод делал человека раздражительным, а стыд за собственную слабость только усиливал мучение.
В тот день им принесли жидкую кашу и по небольшому куску хлеба. Стас съел несколько ложек, а хлеб положил на колено и разломил пополам.
Артём заметил это.
— Ты чего делаешь?
— Ничего.
Стас протянул половину хлеба ему.
— На.
Артём не взял.
— Оставь себе. Сам такой же голодный.
— Бери.
— Стас, я не возьму.
— Артём, не заставляй меня дважды предлагать.
В голосе Стаса прозвучала такая твёрдость, что Артём невольно посмотрел на него внимательнее.
— Ты же сам потом с голоду свалишься.
— Не свалюсь.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что пока ещё стою.
Артём хотел возразить, но Стас вложил хлеб ему в руку.
— Ешь. Тебе сейчас нужнее.
Артём медленно поднёс кусок ко рту. Несколько секунд он жевал молча, а потом отвернулся, чтобы никто не увидел, как у него задрожали губы.
Стас не считал себя героем. Он понимал, что отдал совсем немного, и завтра, возможно, сам будет с трудом подниматься с нар. Но если он сейчас не поделится с человеком, которому тяжелее, чем ему, то какой смысл останется в его вере?
Вечером, когда в коридоре стихли шаги, Артём тихо сказал:
— Спасибо тебе.
— За что?
— Сам знаешь.
Стас пожал плечами.
— Богу отдашь! - вспомнил он любимое выражение отца, - Мы же не чужие.
Артём посмотрел на него долгим взглядом.
— Знаешь, я ведь раньше в церковь почти не ходил. Так, на Пасху иногда. А тут лежу ночью и думаю: если Бог есть, то почему Он допускает такое? А потом думаю: а если Его нет, тогда вообще всё бессмысленно.
— Не обязательно всё понимать, чтобы верить, — ответил Стас. — Я и сам многого не понимаю. Но мне кажется, Бог не перестаёт быть рядом только потому, что мы оказались в аду.
— В аду… — повторил Артём. — Точно сказано.
— Только это ещё не конец, — тихо произнёс Стас.
Он не знал, откуда взялись эти слова. Может быть, из молитвы. Может быть, из той самой отцовской привычки не отступать, даже когда впереди не видно дороги.
Артём ничего не ответил, но в эту ночь впервые за долгое время уснул без долгих разговоров с самим собой.

* * *

С каждым днём Стас всё отчётливее понимал, что в плену человека ломают не только болью и голодом. Его стараются лишить чувства собственного достоинства, внушить, что он никому не нужен, что о нём забыли, что его жизнь больше ничего не стоит.
На допросах ему задавали одни и те же вопросы, требовали назвать людей, подразделения, позиции. Он отвечал только на то, что считал возможным сообщить, и отказывался выдавать товарищей. Иногда за это приходилось расплачиваться бессонной ночью или новым вызовом к следователю.
Он научился не спорить там, где спор был бесполезен. Не отвечать на оскорбления. Не смотреть на конвойных с ненавистью, хотя порой внутри всё закипало. Он понимал: стоит позволить ненависти поселиться в душе, и она начнёт распоряжаться им не хуже тюремных надзирателей.
Но спокойствие давалось нелегко.
Однажды после очередного допроса его вернули в камеру поздно вечером. Он едва держался на ногах. На губе запеклась кровь, в висках стучало. Он опустился на нары и долго сидел, наклонив голову, не отвечая на вопросы товарищей.
Потом лёг лицом к стене.
Впервые за долгое время ему захотелось не молиться, не бороться, не думать о завтрашнем дне. Просто исчезнуть, перестать чувствовать боль и страх, перестать быть человеком, от которого всё время что-то требуют.
«Господи, я больше не могу», — прошептал он про себя.
И замолчал.
Ответа не было. Ничего не изменилось. За стеной кто-то ругался, в коридоре лязгнула дверь, с потолка капнула вода. Мир оставался таким же холодным и равнодушным.
Стас закрыл глаза.
Он вспомнил мать — её улыбку, тёплые руки, голос, которым она звала его к столу. Вспомнил отца, который никогда не требовал от сына быть бесстрашным, но всегда учил отвечать за свои поступки. Вспомнил Настю. Её глаза в день венчания, её руки, которые дрожали, когда она надевала ему на палец кольцо.
И вдруг подумал: если он сломается, то что останется от всего, во что они верили?
Нет, он не имел права обещать себе, что выдержит всё. Человек не знает собственных пределов, пока не окажется на краю. Но он мог сделать то, что было в его силах сейчас: подняться, умыться, если удастся достать воды, и завтра снова поддержать тех, кому будет тяжелее.

* * *

Утром дверь камеры распахнулась с привычным металлическим грохотом.
Пленные поднялись. Кто-то не сразу встал на ноги, кто-то торопливо пригладил волосы. За дверью стоял конвойный в тёмной форме. Он скользнул взглядом по камере, сверяясь с листком в руке.
— Романов!
Стас выпрямился.
— Я.
— На выход. Быстро!
В камере повисла тишина.
Артём посмотрел на Стаса с испугом. Никто не знал, зачем вызывают Романова. Здесь даже обычное распоряжение могло обернуться чем угодно.
Стас на секунду задержался у двери. Ему хотелось сказать товарищам что-нибудь ободряющее, но слова не находились.
— Держитесь, — произнёс он наконец. — Не давайте друг другу падать духом.
— Стас… — позвал его кто-то.
Он обернулся.
— Что бы там ни было, помни: мы с тобой.
Стас коротко кивнул.
— Помню.
Конвойный раздражённо дёрнул его за рукав.
— Давай, шевелись!
Стас вышел в коридор. За спиной с грохотом захлопнулась дверь камеры.
Он не знал, куда его ведут и что ждёт впереди. Очередной допрос? Перевод в другую тюрьму? Что-то ещё?
Он только крепче сжал пальцы и про себя начал повторять Иисусову молитву. И продолжал молиться, пока конвойный вёл его по холодному коридору.

Глава 32

Комната следователя была небольшой и почти пустой. Стол, несколько стульев, металлический шкаф у стены. На подоконнике стоял пластиковый стакан с остывшим чаем.
За столом сидел капитан ФСБ. Напротив него, в гражданской одежде, расположился Дмитрий Воронов. Они были знакомы, но приятельских отношений между ними не было. Капитан держался официально, Воронов отвечал коротко, не пытаясь расположить его к себе.
Воронов уже ознакомился с делом Стаса Романова. Двенадцать лет лишения свободы. Сухая строчка в документах, за которой стояла человеческая жизнь, перечёркнутая чужим решением.
Дверь открылась. Конвойный ввёл Стаса и остановился у порога.
Романов выглядел измождённым. Серая тюремная роба висела на похудевшем теле, лицо осунулось, под глазами залегли тени. Он настороженно оглядел комнату, задержал взгляд на капитане, затем перевёл его на незнакомого гражданского.
— Романов доставлен, — сообщил конвойный.
— Хорошо. Свободны, — распорядился капитан.
Когда дверь за конвойным закрылась, Воронов поднялся со стула.
Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Стас пытался понять, кто перед ним и зачем его привели сюда. Воронов, в свою очередь, внимательно изучал молодого мужчину, в чертах которого всё отчётливее проступало сходство с человеком, которого он знал много лет назад.
— А ты похож на отца, — наконец произнёс он.
Стас подозрительно нахмурился.
Воронов чуть заметно усмехнулся.
— На Александра Романова. Мы с ним служили в одной разведроте ВДВ. Давно это было.
Стас замер. Он не ожидал услышать здесь имя отца.
— Вы знаете моего отца?
— Знаю. И мать твою хорошо знаю.
Стас сделал шаг вперёд, забыв на мгновение об осторожности.
— Что с ними? Они живы?
Воронов внимательно посмотрел на него. Вопрос был задан так быстро и с такой тревогой, что ему стало не по себе.
— Мать твоя жива. Я видел её в Москве. Она приезжала искать тебя.
Стас опустил голову. На мгновение он закрыл глаза, словно эти слова позволили ему наконец выдохнуть после долгих месяцев неизвестности.
— Мама… — тихо произнёс он. — Она приезжала сюда?
— Да. Очень за тебя переживает.
— А отец?
Воронов помедлил.
— Точно сказать не могу. Последнее, что знаю: он воюет где-то на Донецком направлении. Стас снова посмотрел на него.
— Он в ВСУ?
— Да.
В комнате повисла тишина. Стас старался не показывать, насколько сильно его задела эта неопределённость. Мать жива. Отец, возможно, тоже. Но между ними по-прежнему лежала огромная неизвестность, и никто не мог сказать, когда она рассеется.
— А вы… — начал он и запнулся. — Вы зачем приехали?
Воронов вернулся на своё место.
— Хотел посмотреть на тебя и поговорить. Я ознакомился с твоим делом. Двенадцать лет тебе дали. Сам понимаешь, просто так отсюда тебя никто не выпустит.
Стас молча кивнул. Он и без того давно понял, что ждать справедливости от людей, которые держали его в плену, не приходится.
— Но есть другой вариант, — продолжил Воронов. — Возможно, тебя получится включить в список на обмен.
Стас поднял голову.
— На обмен?
— Да. Но я не хочу давать тебе ложных обещаний. Когда это может произойти — не знаю. Может, скоро. Может, придётся ждать долго. А может, всё окажется гораздо сложнее, чем сейчас кажется. Я сделаю всё, что в моих силах, но решение принимаю не я.
Стас некоторое время молчал, пытаясь осмыслить услышанное. За десять месяцев плена он научился не доверять обещаниям. Слишком часто люди говорили одно, а происходило совсем другое. Но этот человек не обещал невозможного. Он просто сообщал, что появился шанс.
— Спасибо вам, — сказал Стас.
Воронов чуть наклонил голову.
— Не за что пока благодарить. Я ещё ничего для тебя не сделал.
— Вы приехали. Уже сделали.
Воронов посмотрел на него внимательнее. Немного помолчал, затем спросил:
— Что передать матери, если удастся с ней связаться?
Стас опустил глаза. Он хотел сказать многое, но в голове почему-то не находилось длинных фраз. Перед ним возникло лицо матери — родное, встревоженное. Потом лицо отца, которого он не видел уже много месяцев. Потом Настя, оставшаяся дома одна, без вести пропавшего мужа.
Он не знал, что с ней происходит, как она живёт и надеется ли ещё на его возвращение. Не знал даже, получила ли она хоть какие-нибудь сведения о нём.
— Скажите, что я люблю их всех, — произнёс он наконец. — И маму, и отца… И жену мою, Настю.
Воронов кивнул.
— Передам.
За дверью послышались шаги. Капитан посмотрел на часы и поднялся.
— Время вышло.
Воронов тоже встал. Он хотел ещё что-то сказать Стасу, но понял, что любые слова сейчас будут лишними.
— Держись, Романов.
— Постараюсь.
Воронов направился к двери. На пороге он обернулся, словно хотел запомнить лицо молодого мужчины, которому предстояло выдержать ещё неизвестно сколько времени за тюремными стенами.
Затем дверь закрылась.
Стас остался в комнате с капитаном. Надежда на обмен теперь была не просто мечтой — появился человек, который собирался попытаться ему помочь. Но между этой надеждой и свободой по-прежнему лежали месяцы, а может быть, и годы неизвестности.
Он не знал, когда снова увидит мать. Не знал, жив ли отец. Не знал, суждено ли ему когда-нибудь обнять Настю. Да и выйдет ли он вообще живым из этой тюрьмы.
Здесь не щадили людей. С ними обращались так, словно они не были людьми, созданными Богом по Его образу и подобию. Порой Стасу казалось, что к дворовому скоту и то относятся с большей заботой.
Он не понимал, как человек может настолько ожесточиться, чтобы перестать видеть в другом человеке живую душу. Но постепенно осознал: если позволит этой жестокости поселиться и в себе, плен продолжится даже после освобождения.
Он не хотел этого. Не хотел выходить отсюда озлобленным на весь мир, не хотел, чтобы ненависть отравила ему остаток жизни. Он не знал, хватит ли у него сил сохранить себя, но пока старался.
И всё же, возвращаясь под конвоем в камеру, он думал уже не только о том, как пережить следующий день. Он думал о возвращении домой.

Глава 33

Лето 2024 года
Александру дали отпуск.
В повседневной форме ВСУ он шёл к дому, перекинув через плечо оливковую дорожную сумку. В одной руке держал большого мягкого зайца для внука, в другой — букет роз.
За время войны он заметно изменился. Отросшая борода, седина у висков, глубокие морщины, прорезавшие лицо, делали его похожим на человека гораздо старше своих лет. Но сам Александр стариком себя пока не считал. В конце концов, он ещё вполне мог дать фору многим молодым.
Он приехал рано. Все, судя по всему, ещё спали. Александр намеренно не предупредил Викторию о своём приезде. Хотел сделать сюрприз жене.
Поднявшись на третий этаж, он позвонил в дверь.
Виктория даже не посмотрела в глазок. Открыла — и замерла.
На пороге стоял Романов старший. Улыбался ей всё той же тёплой, немного озорной улыбкой, которую она помнила с молодости. Так он улыбался и тогда, когда вернулся после плена.
Несколько мгновений Виктория просто смотрела на него, словно боялась, что это сон и стоит только пошевелиться, как он исчезнет.
А потом бросилась ему на шею.
Александр едва успел выпустить из рук зайца и букет, как жена уже прижалась к нему всем телом. Он обнял её, крепко прижал к себе и закрыл глаза.
Они не сразу нашли слова. Да и нужны ли они были?
За долгие годы совместной жизни, за все разлуки, тревоги и испытания их чувства никуда не исчезли. Время изменило лица, оставило следы на коже, добавило седины, но не сумело отнять у них главного.
— Саша… — только и прошептала Виктория.
— Ну здравствуй, родная.
Она снова прижалась к нему, уткнувшись лицом в бороду.
— Ты дома, — наконец произнесла она.
Отстранившись, Виктория подняла голову и посмотрела ему в глаза. Словно хотела убедиться, что перед ней действительно её Саша, а не его образ, который столько раз возникал в её мыслях за долгие месяцы разлуки.
Александр улыбнулся и погладил её по щеке.
— А где мой внук? — спросил он.
— Они с Настей поехали погостить к её родителям, в Белую Церковь.
— И надолго?
— Да нет, должны скоро вернуться. Пётр отвёз их на машине. И на эти выходные должен поехать снова за ними, чтобы привезти.
— Фу-у-ух! — с притворным облегчением выдохнул он. — А то я уже испугался, что в отпуск приехал, а внука не увижу!
Виктория засмеялась сквозь слёзы.
— Вот тебе и здравствуй, жена! Только с порога — где внук?
— Ну а как же! Я же не просто так зайца тащил!
Он наклонился, поднял с пола букет и протянул ей.
— Это тебе. А зайца пока припрячем. Пусть малой обрадуется.
Виктория приняла цветы, снова обняла мужа и прижалась щекой к его плечу.
И только теперь, когда он был рядом, она позволила себе поверить, что хотя бы на время война отпустила их друг для друга.

* * *

Они лежали в постели.
Александр раскинул руки, а Виктория устроилась у него на груди, как в молодости. Она с любопытством изучала его бороду, перебирая её пальцами, словно пыталась определить, насколько сильно за время разлуки изменился её муж.
— Нет, с усами ещё куда ни шло. Но с бородой… Ты прямо как старик! — с игривой улыбкой заметила она.
— Так я уже дед. А ты бабушка. Вечно молодая и красивая бабушка.
— Я уже далеко не молодая…
Виктория приподнялась и потянулась за халатом.
— И куда это ты собралась? — спросил Александр, лукаво улыбаясь.
— Для начала в душ. А потом пойду готовить завтрак.
— Какой ещё завтрак? — Он накрыл её руку своей.
Виктория тихо рассмеялась и оставила халат на месте. Потом снова подалась к мужу.
— Ты прямо как в молодости! — пошутила она.
— Так говорят же: седина в бороду, и что-то там ещё в ребро! Не будем упоминать подробностей!
— Значит, бороду надо сбрить! — рассмеялась Виктория.
— Я тебя услышал, — тяжело вздохнул Александр. — Ладно, просто полежи рядом. Я ведь соскучился по тебе…
Виктория снова устроилась у него на груди. Александр обнял её и поцеловал в волосы.
Они лежали молча. За окном начиналось летнее утро, а здесь, в их спальне, время словно ненадолго вернулось в прежние годы, когда они могли просто быть рядом и не думать о том, что принесёт следующий день.
Александр о чём-то задумался.
Виктория почувствовала, как изменилось его настроение, и крепче прижалась к нему.
— Ты только не обижайся на меня, — тихо произнесла она. — Просто все мои мысли сейчас о Стасе. Душа за него болит.
Александр перестал гладить её по волосам.
— А Воронов больше не звонил?
— Нет. Тогда, в январе двадцать третьего, позвонил — и с тех пор тишина. Уже полтора года ни слова… Бедный мой сыночек. Третий год в плену…
Голос Виктории дрогнул. Она отвернулась, но Александр успел заметить, как заблестели её глаза.
Он крепко прижал жену к себе и начал гладить по голове, как делал много лет назад, когда не находил слов, способных облегчить её боль.
Виктория плакала тихо, почти беззвучно. Слёзы текли по её щекам, и Александр не торопил её, не пытался остановить. Он знал: иногда человеку нужно выплакать то, что слишком долго носил в себе.
Постепенно она успокоилась. Некоторое время они лежали молча.
Потом Виктория подняла голову.
— Саша, а твоя чуйка… Она тебе про Стаса ничего не говорит?
Александр не ответил сразу.
— Нет, — наконец произнёс он. — Пока ничего.
Виктория снова опустила голову ему на грудь.
— Я всё время думаю о нём. Где он? Что с ним? Жив ли? Как он там, бедный мой мальчик…
— Вика, — мягко перебил её Александр. — Ты должна понимать одну вещь. Это испытание не только для нашего сына. Для нас с тобой тоже. И для Насти.
Он немного помолчал, собираясь с мыслями.
— Знаешь, я ведь много думал об этом. Почему Бог не открывает нам будущее? Почему не даёт хотя бы немного приподнять завесу, чтобы мы знали, чем всё закончится? Но мне кажется, что в таком случае само испытание потеряло бы смысл. Если бы мы заранее знали, что нас ждёт, нам уже не пришлось бы учиться доверию. Мы просто ждали бы известного нам исхода.
Виктория слушала, не поднимая головы.
— Вспомни мой вещий армейский сон. Мне ведь не показали всего. Я увидел собственные похороны, но не знал, кто будет лежать в том гробу. Это уже я сам истолковал сон по-своему, решил, что речь идёт о моей смерти. А в действительности я действительно увидел свои похороны — только не так, как тогда думал. Я ошибся в толковании, потому что не знал всего.
Он улыбнулся, словно вспомнил что-то давнее и теперь наконец увидел в нём смысл.
— Вот так и со Стасом. Мы многого пока не понимаем. Возможно, когда-нибудь поймём, почему Господь допустил всё это. А пока нам не дано знать, что ждёт нашего сына. И, наверное, в этом тоже есть свой смысл.
Александр провёл ладонью по волосам жены, убирая прядь с её лица.
— Но в одном я уверен: всё, что Бог попускает, может принести плод для души. Даже если сейчас мы не понимаем, какой именно. Я верю, что Господь любит нашего сына гораздо сильнее, чем мы с тобой. Он вверил нам Стаса лишь на время. Мы привыкли считать его своим ребёнком, и это правильно. Но прежде всего Стас — сын Божий. А уже потом наш.
Виктория подняла голову и посмотрела на мужа.
— Ты можешь так говорить, потому что ты сильный, Саша. А я не могу. Я мать. Я просто хочу, чтобы мой сын вернулся домой.
— Я знаю, родная.
Он осторожно провёл пальцами по её чёлке, убирая волосы с глаз.
— И я хочу. Думаешь, мне легко? Это же мой сын. Моя кровинка. Но я не могу отнять его у Бога и поставить себя на Его место. Если Господь лучше знает, что полезно Стасу для души, мне остаётся доверить сына Ему. И тебе нужно попробовать. Не потому, что мы должны перестать переживать. Не потому, что нам всё равно. А потому, что мы не можем сами удержать в руках судьбу нашего мальчика.
Он замолчал.
Виктория смотрела на него, и в её глазах по-прежнему стояли слёзы.
— Я не знаю, как это сделать, Саша…
— Не нужно ничего делать через силу, Вика. Просто говори с Богом. Проси Его сохранить Стаса, помочь ему выстоять. А когда не будет сил даже молиться — так и скажи Ему. Он и без наших слов знает, что у нас на сердце.
Александр снова обнял жену.
На этот раз Виктория ничего не ответила. Только прижалась к нему покрепче, словно искала в его объятиях ту опору, которой ей так не хватало все эти месяцы.
Александр смотрел куда-то поверх её головы. Казалось, он был погружён в свои мысли, но Виктория вдруг почувствовала: сейчас муж не просто рассуждает, не подбирает нужные слова, чтобы успокоить её. Он словно прислушивается к чему-то внутри себя.
И вдруг Александр произнёс:
— Всё будет нормально.
Он сказал это негромко, почти буднично.
Но Виктория замерла.
В памяти одна за другой всплыли картины прошлого.
Операция её мамы. Тогда Александр тоже произнёс эти слова. А когда она, измученная тревогой, попыталась ухватиться за его уверенность, он сказал, что она может верить ему или не верить — от этого сама данность не изменится. Он не пытался убедить её силой. Просто был уверен в том, что говорил.
Потом была операция племянника. И снова те же слова. И снова это странное выражение лица Александра — сосредоточенное, отрешённое, словно в тот миг он видел нечто, недоступное другим.
Теперь всё повторялось.
Виктория медленно подняла голову и посмотрела мужу в глаза.
— Саша…
Он перевёл взгляд на неё, и на лице его снова появилась привычная мягкая улыбка.
— Что, родная?
Она хотела спросить, почувствовал ли он что-нибудь. Увидел ли сердцем то, чего не мог знать обычным человеческим разумом. Или просто сказал то, что, как любящий муж, должен был сказать измученной горем жене.
Но не спросила.
Виктория слишком хорошо знала Александра, чтобы требовать от него объяснений в такие минуты. Если он сам захочет рассказать, то расскажет. А если промолчит, значит, на то есть причина.
Она снова положила голову ему на грудь и закрыла глаза.
В её душе ещё оставались страх и боль. Полтора года молчания нельзя было перечеркнуть одной фразой. Она по-прежнему не знала, где её сын и что с ним происходит.
Но рядом был Александр.
За долгое время в глубине её сердца зажглась маленькая, робкая надежда.
Она не стала о ней расспрашивать и не пыталась удержать. Просто позволила ей быть.

Глава 34

Некоторое время спустя Виктория снова поднялась с постели и накинула халат.
Уже через минуту из ванной донёсся шум воды.
И тут на тумбочке зазвонил телефон.
Виктория оставила его возле кровати. Александр протянул руку и посмотрел на экран. На нём высветилась фотография Виктора.
Александр усмехнулся.
— О, своячок решил биндеровцам позвонить…
Он принял вызов.
— Здорово, Витёк!
— Саша? — удивлённо переспросил женский голос.
Улыбка медленно сошла с его лица.
— Вера?
— Привет, Саша.
— Привет…
Он не ожидал услышать её голос.
За два с лишним года после начала полномасштабного вторжения отношения между Виктором и Викторией испортились настолько, что брат и сестра перестали общаться. Вместе с ними отдалились и остальные члены семьи. То, что прежде казалось незыблемым, оказалось разорвано войной, взаимными обидами и невозможностью примирить два совершенно разных взгляда на происходящее.
Вера давно переживала из-за этого. Ей не нравилось, что родственные связи оказались разорваны, но она всё откладывала звонок, не зная, с чего начать. Теперь всё-таки решилась. Правда, набрала номер мужа, надеясь поговорить прежде всего с Викторией.
— Как вы там? Все живы-здоровы? — спросила она.
Александр невесело усмехнулся.
— Ты меня сейчас обломала. Я-то думал, Виктор звонит. Уже приготовился высказать ему всё, что за эти годы накипело. А тут ты… И я даже не знаю, что сказать.
Вера тяжело вздохнула.
— У меня тоже нет слов. Просто… Мне не нравится, что мы перестали общаться. Эта война разделила нас.
Александр помолчал, собираясь с мыслями.
— Ну, так спасибо скажите вашей власти. А у нас не было другого выбора, кроме как защищаться от вас.
Вера ничего не ответила.
Он понимал, что говорит резко. Но за каждым словом стояли лица погибших товарищей, разрушенные дома, крики раненых, бесконечные похоронки. Всё то, что невозможно было оставить за порогом вместе с военной формой. И сейчас, даже находясь дома, он не мог отделить себя от войны, которая продолжалась там, за сотни километров.
— Как там Николай? — спросил он наконец.
— Уже скоро третьего внука нам подарит.
Александр на мгновение замолчал.
Он понимал, что Вера просто делится семейными новостями, что для неё это радостное событие. Но представить, как они там, в Москве, строят планы, ждут рождения ребёнка, живут привычной жизнью, пока его собственная страна истекает кровью, было трудно. Он не хотел отвечать колкостью на её радость, но и изобразить искреннее воодушевление не мог.
Поэтому промолчал.
— А как Стас? Как Лиза? — спросила Вера.
На этот раз пауза затянулась.
— Лиза дома. А Стас… Третий год в плену.
На другом конце провода стало тихо.
— Третий год? — едва слышно переспросила Вера.
— Да. У российского «братского народа». Под благословение ваших церквей.
Последние слова прозвучали особенно жёстко.
Вера не стала возражать. Она почувствовала, что за ними стоит не просто упрёк, а боль, накопившаяся за долгие месяцы неизвестности. И не знала, что ответить.
— Извини, — продолжил Александр после паузы. — Наверное, я слишком резко с тобой разговариваю. Я понимаю, что лично от тебя мало что зависит. Но ведь вы с Виктором тоже не совсем в стороне от всего этого. Вы смотрите свои новости, слушаете своих проповедников… И, наверное, думаете, что всё не так однозначно.
— Мы против войны, Саша.
— Верю, что вы так считаете. Но знаешь, что самое тяжёлое? Я каждый день вижу убитых побратимов. Людей, которые не сделали ничего плохого ни тебе с Виктором, ни вообще россиянам. Они просто защищают свою землю, свои семьи, своих детей. А потом я слышу, как российские церкви благословляют эту войну, как её оправдывают. И мне трудно понять, как после этого относиться к вам, верующим в России.
Он говорил уже тише, но от этого слова звучали только тяжелее.
— Вы ведь тоже часть этого общества. Вы молитесь, говорите о любви к Богу, о мире, о христианских ценностях. Но где всё это, когда ваша страна убивает наших людей? Когда разрушают наши города, когда матери хоронят детей, а дети остаются без родителей? Мне трудно принять, что можно просто отойти в сторону и сказать: «Мы ничего не решаем».
— Мы не оправдываем войну, — поспешно ответила Вера. — Мы действительно против неё. Но ты прав в одном: мы ничего не решаем в своей стране. Мы всего лишь пешки.
— Не только пешки, Вера. Каждый человек всё-таки отвечает за то, чему верит и что поддерживает. Да, не каждый способен изменить власть. Но хотя бы не нужно оправдывать зло только потому, что его совершают от имени твоей страны или твоей веры.
Вера долго молчала.
— Может быть, ты и прав, — наконец произнесла она. — Я не знаю, что тебе сказать.
Александр провёл ладонью по бороде. Негодование, вспыхнувшее в нём в первые секунды разговора, постепенно уступало место усталости.
— Ладно. Прости за резкость. Ты ведь позвонила не для того, чтобы выслушивать мои упрёки.
— Я позвонила, потому что скучаю по вам. По Виктории тоже. И мне больно, что всё так получилось.
Александр прикрыл рукой глаза.
— Мне тоже больно, Вера. Мы ведь столько лет были одной семьёй. Но, к сожалению, после всего, что натворила ваша страна, раскол между нашими народами, боюсь, затянется на поколения.
В трубке послышался тихий вздох.
— Передай Вите… — начал Александр и осёкся. Несколько секунд помолчал, потом покачал головой, хотя Вера не могла его видеть. — Нет. Не надо ничего передавать. Если он захочет поговорить, пусть сам позвонит.
— Хорошо.
— Спасибо, что позвонила. И лично к тебе у меня нет никаких претензий. Ещё раз извини за резкий тон.
— Береги себя, Саша.
— Постараюсь. И вы там берегите себя.
Он отключил вызов и положил телефон на тумбочку.
Несколько секунд Александр неподвижно смотрел на экран.
Ему хотелось верить, что этот звонок станет началом примирения. Но он слишком хорошо знал: между родственниками теперь лежала не просто обида. Между ними была война, и каждый видел её со своей стороны. Для него она давно перестала быть спором о политике или разницей во взглядах. Она стала частью жизни, в которой каждый день приходилось платить за чужие решения человеческими судьбами.
И всё же Вера позвонила.
Может быть, это ещё что-то значило.
Из ванной вышла Виктория, вытирая волосы полотенцем.
— Кто звонил?
Александр повернул к ней голову.
— Вера. Жена твоего братика решила напомнить о себе.
Виктория замерла.
— Вера? Что-то случилось?
— Нет. Просто спросила, как мы живём. Сказала, что скучает.
Виктория медленно опустилась на край кровати.
— А про Стаса ты ей сказал?
— Сказал.
Она внимательно посмотрела на мужа. По его лицу было видно, что разговор дался ему нелегко.
— И что она?
— А что она могла сказать? Что они против войны, что ничего не решают… Всё как обычно.
Виктория опустила глаза.
Она тоже скучала по брату. Сколько бы ни произошло между ними, Виктор оставался её братом, частью её жизни, её прошлого. Иногда она вспоминала детство, семейные праздники, прежние разговоры и ловила себя на мысли, что всё это словно принадлежало уже не ей, а какой-то другой женщине, жившей в другом мире.
Но теперь она не могла представить, что снова услышит голос брата и сможет разговаривать с ним так, словно между ними ничего не произошло.
Виктория помолчала, потом посмотрела на мужа. В её глазах вдруг мелькнуло озорство.
— Саша…
— М-м?
— Бороду сбрей. Ну пожалуйста! Ради меня!
Александр удивлённо посмотрел на неё.
— Вот пользуешься ты моей слабостью к тебе!
— А как же! Столько времени мужа не видела, а он приехал домой похожим на лесного отшельника! А Даня увидит, ещё испугается "Бабая".
Александр рассмеялся, поднялся с кровати и ещё раз провёл ладонью по бороде.
— Ладно, уговорила.
Он направился в ванную, тяжело вздыхая с таким видом, словно предстояло расстаться с чем-то по-настоящему дорогим.
Виктория проводила его взглядом и улыбнулась...

Глава 35

Наступила осень.
О Стасе по-прежнему не было никаких известий. Виктория, Настя и все близкие знали лишь одно: он жив. Но с каждым месяцем сохранять надежду становилось всё труднее.
В открытом доступе появлялось всё больше свидетельств о том, через какие пытки и унижения проходят украинские военнопленные. Многие погибали в российских тюрьмах. Те, кому удавалось вернуться в результате обмена, рассказывали о голоде, издевательствах и нечеловеческих условиях содержания.
Каждое такое свидетельство отзывалось болью в сердцах Виктории и Насти. Они старались не думать о худшем, гнали от себя страшные мысли, цеплялись за малейшую надежду. Но порой воображение рисовало такие картины, что становилось невыносимо.
Особенно тяжело было Виктории. Она старалась держаться ради дочери, ради Насти, ради самого Стаса, словно верила, что её материнская любовь каким-то образом может поддержать сына даже за колючей проволокой. Но постоянное напряжение постепенно подтачивало её силы. Всё чаще давало о себе знать сердце.

***

Подразделение Александра только вышло на ротацию.
Он давно не звонил домой. Там, где они находились прежде, поговорить спокойно было невозможно. А подвергать жену лишнему волнению, заставляя её слушать взрывы, гремевшие совсем рядом, он не хотел. Берёг её, как умел, — даже на расстоянии.
И вот наконец наступила долгожданная тишина. Можно было спокойно поговорить, услышать родной голос, хотя бы ненадолго почувствовать себя дома.
Александр набрал номер.
— Привет, родная! — произнёс он с привычной мягкой шутливостью.
Но в ответ услышал совсем другой голос.
— Здравствуйте, Александр Владимирович!
Он сразу узнал Настю.
— Настя? А где Вика?
— Виктории Николаевны сейчас нет дома… — Настя немного замялась. — Её два часа назад забрала скорая. А телефон я забыла ей вложить…
У Александра всё внутри оборвалось.
— Что случилось?
— Сердце…
— В какой она больнице?
— В седьмой. На Котельникова.
Он помолчал лишь мгновение.
— Понял, Настенька. Не волнуйся. Я что-нибудь придумаю.
Отключив телефон, Александр несколько секунд неподвижно смотрел перед собой. Потом решительно поднялся.

***

Уже через несколько минут Романов стоял перед своим ротным и объяснял ситуацию. Тот слушал внимательно, не перебивая.
— Мне только на один день в Киев надо! — закончил Александр. — Завтра утром машина волонтёров как раз в Киев возвращается. Я с ними быстро смотаюсь туда и обратно.
Ротный задумался. Он понимал, что Романов просит не ради развлечения и не от усталости. Дома у него случилась беда.
Наконец он поднял глаза.
— Хорошо, едь. Три дня даю. Сегодня у нас пятница… Во вторник чтобы был здесь.
Александр выпрямился.
— Спасибо!
Больше он ничего не сказал. Иногда благодарность не нуждается в словах.

***

Киевская городская клиническая больница № 7.
В палате лежала Виктория.
Рядом с кроватью сидел Александр — в военной форме, поверх которой был накинут белый халат. Он держал жену за руку и не сводил с неё глаз.
Виктория улыбалась. Но улыбка эта была какой-то непривычной — тихой, отрешённой. В ней чувствовалась не радость от долгожданной встречи, а словно прощание.
Так когда-то прощался сам Александр, перед отправкой в Чечню.
Он крепче сжал её ладонь.
— Жалко, — тихо произнесла она, — так и не дождалась внуков от Лизы… И Стаса не дождалась…
Александр молчал.
Он не перебивал её, не пытался остановить поток этих горьких слов привычными утешениями. Слишком хорошо знал жену, чтобы не понимать: она уже мысленно прощается с теми, кого любит. Будто заранее смирилась с тем, что больше не увидит ни дочь, ни сына, ни внуков, которых ещё не успела дождаться.
Он чувствовал, что сейчас мало быть просто любящим мужем, который обнимет и скажет: «Всё будет хорошо». Эти слова могли утешить на минуту, но не вернуть ей желания бороться.
Ему нужно было достучаться до неё. Напомнить о том, что связывало их все эти годы, что помогало ему самому держаться в самых тяжёлых обстоятельствах.
— Ты звони Насте, — продолжила Виктория. — Поддерживай её. И Лизе звони чаще…
Александр по-прежнему молчал. Он был сейчас не здесь, не рядом с женой. Ум его погрузился внутрь своего сердца.
А потом Виктория вдруг улыбнулась.
- Найдёшь себе молодую жену…
Александр снова оказалась рядом с ней. Печально улыбнулся. Потом поправил на её лбу волосы.
- Я же сказал тебе когда-то, что мои губы не коснутся больше ни одной женщины… Потому что у мужчины в жизни должна быть только одна женщина. Как и у каждой женщины в жизни должен быть только один мужчина.
Он снова улыбнулся.
— Ты, кажется, забыла, что я вверил тебе свою душу.
Виктория подняла глаза и пристально посмотрела на мужа..
— Я жив, пока ты молишься за меня, — продолжил он. — Умолкнет твоя молитва… и я не смогу выполнить то, о чём ты меня сейчас просишь.
Он помолчал, глядя ей прямо в глаза.
— Я же сказал тебе тогда: «Верою твоею жив буду!». Так что если уйдёшь ты, то следом за тобой пойду и я. Не долго ждать меня будешь.
И он снова улыбнулся, будто говорил о чём-то будничном.
По щекам Виктории потекли слёзы.
Она ничего не ответила. Только крепче сжала его руку.

Глава 36

Заканчивался 2024 год.
Викторию давно выписали из больницы. С тех пор она старалась меньше волноваться и больше доверять Богу.
Тогда, после больницы, она многое поняла для себя. Своими переживаниями она никак не могла помочь сыну. Как бы ни мучилась, сколько бы ни плакала, её страдания не могли облегчить его участь. Зато могли разрушить её саму. А что тогда? Она принесёт ещё больше боли мужу и дочери, которым и без того приходилось нелегко.
Виктория не знала, насколько буквально следовало понимать слова Александра о том, что, если умолкнет её молитва, следом уйдёт и он сам. Может быть, это было сказано в минуту отчаяния, чтобы удержать её на краю. Но муж произнёс те слова с такой серьёзностью и внутренней убеждённостью, что они казались правдой. Слово прозвучало в силе.
И теперь эта мысль помогала ей держаться.
Она отвечала за самых дорогих ей людей. Стасу нужна была её молитва. Александру тоже. Значит, она должна жить, молиться и не сдаваться. А думать о смерти, опускать руки, позволять отчаянию одержать верх — разве не предательство тех, кого она любила?
Нет. Она не имела права сдаваться.
Она по-прежнему тосковала по сыну, по-прежнему боялась неизвестности. Но теперь старалась доверять Богу даже тогда, когда не понимала Его замысла. И каждый день продолжала молиться за своих мужчин.
До Нового года оставалось несколько дней.
Вдруг зазвонил смартфон.
Виктория посмотрела на экран. Незнакомый номер.
— Алло!
Она замолчала, прислушиваясь к голосу на другом конце провода.
— Да, это квартира Романовых.
Снова пауза.
— Что?..
Лицо её изменилось. Она прижала ладонь ко рту, словно боялась невольно вскрикнуть, и крепче сжала телефон.
— Когда? Завтра?.. Господи…
Голос дрогнул. По щекам покатились слёзы.
— Спасибо вам большое! Спасибо!
Она ещё несколько секунд слушала, боясь пропустить хоть слово, потом с трудом попрощалась и опустила телефон.
Некоторое время Виктория стояла неподвижно. Она слышала сказанное, понимала каждое слово, но разум словно отказывался верить.
Стас возвращался.
После долгих месяцев неизвестности, после бессонных ночей и молитв, после страха, который порой становился невыносимым, — возвращался её мальчик.
Виктория закрыла лицо руками и заплакала. Теперь уже не от страха и не от бессилия. Это были слёзы счастья — такого огромного, что она не могла удержать его в себе.
В комнату вошла Настя. Даня в это время играл на полу, увлечённый своими игрушками. Ему уже исполнилось два года.
Увидев заплаканную Викторию, Настя испуганно остановилась.
— Что случилось?
Виктория подняла на неё мокрые от слёз глаза. Попыталась улыбнуться, но губы дрожали.
— Стас едет домой! По обмену военнопленными!
Настя несколько мгновений смотрела на неё, словно не сразу поняла смысл услышанного.
— Что?.. Мамочка, правда?
— Правда, доченька! Завтра! Наш Стас возвращается!
Настя бросилась к ней. Они обнялись, крепко прижавшись друг к другу, и слёзы радости хлынули сами собой.
— Господи… Неужели дождались?..
— Дождались, родная. Дождались!
Виктория гладила Настю по волосам, прижимая её к себе. А Настя обнимала её так, как обнимают самого близкого человека, — как родную мать.
Они плакали и улыбались, не пытаясь скрыть слёз и не находя слов, которые могли бы вместить всё, что переполняло их сердца.
А рядом, на полу, продолжал играть Даня. Он ещё не понимал, почему мама и бабушка плачут и почему они так крепко обнимаются...

Глава 37

Киев. 30 декабря 2024 года.
Последние дни декабря выдались холодными. Небо над Киевом было низким, серым, а редкий снег, падавший с утра, к вечеру почти растаял на асфальте.
Виктория Романова стояла у ограждения, крепко сжимая в руках телефон. Она давно перестала смотреть на экран. Там не могло появиться ничего нового. Все сообщения, все звонки, все обещания и ожидания остались где-то позади — в этих бесконечных месяцах, когда каждый прожитый день начинался с надежды и заканчивался страхом.
Рядом с ней стояла Настя. На руках она держала Даниила, которому недавно исполнилось два года. Мальчик устал и время от времени прижимался щекой к материнскому плечу, но, чувствуя общее напряжение, не капризничал.
— Мам, — тихо сказала Настя, — а вдруг он не сразу нас узнает?
Виктория повернула к ней голову.
— Узнает, доченька. Конечно, узнает.
Она произнесла это уверенно, хотя сама боялась именно этого. Боялась, что из автобуса выйдет чужой человек — худой, постаревший, с изменившимся лицом. Что она будет смотреть на него и пытаться найти в этом лице своего мальчика.
Стаса.
Её сына.
Почти три года назад он уходил на фронт молодым парнем, с ясными глазами, крепким телом и той беспечной улыбкой, которая так часто появлялась на его лице. Теперь ему должно было быть двадцать четыре, но Виктория не могла представить, каким он стал за эти два года и десять месяцев.
Она помнила его последнюю фотографию. Помнила голос. Помнила, как он смеялся.
И каждый раз, когда закрывала глаза, видела именно того Стаса, которого проводила.
Виктория отвернулась. Она не хотела, чтобы Настя увидела её слёзы.
Наконец кто-то из ожидавших громко произнёс:
— Едут!
Все головы повернулись в одну сторону.
Из-за поворота показался автобус.
Он медленно приближался, и Виктория почувствовала, как сердце вдруг забилось так сильно, что стало трудно дышать. Она невольно схватила Настю за руку.
— Это они? — спросила та.
— Похоже…
Автобус въехал на территорию и остановился.
На несколько секунд воцарилась тишина. Затем послышались аплодисменты, возгласы, чьи-то плачущие голоса:
— Слава Украине!
— Героям слава!
Двери открылись.
Первый военный спустился на землю, придерживаясь за поручень. За ним появился второй. Потом третий.
Люди начали всматриваться в лица выходивших. Кто-то звал по имени, кто-то показывал фотографии, кто-то просто стоял, боясь пропустить тот единственный момент, когда из автобуса выйдет его родной человек.
Виктория не двигалась.
Она смотрела на каждого.
Нет. Не он.
Этот слишком высокий.
Этот не похож.
А где же…
И вдруг увидела.
Стас стоял на нижней ступеньке автобуса, придерживаясь рукой за поручень. На нём была тёмная куртка, явно не по размеру. Лицо осунулось, скулы выступали резче, чем прежде. Он сильно похудел. Волосы были коротко острижены, а глаза казались непривычно большими на худом лице.
Но это был он.
Её Стас.
— Стас! — вырвалось у неё.
Он поднял голову.
Сначала посмотрел в сторону голоса, словно не сразу понял, что услышал собственное имя. Потом увидел мать.
На мгновение его лицо изменилось. Исчезла привычная сдержанность, исчезла та внутренняя собранность, которую он выработал за годы плена. Он просто смотрел на неё — и не мог поверить.
— Мама…
Виктория уже бежала к нему.
Она не помнила, как преодолела расстояние, как миновала других людей, как оказалась рядом. Только увидела, что сын спускается с последней ступеньки, и бросилась к нему.
— Сынок! Господи, сынок!
Она обняла его, прижалась к груди и заплакала.
Стас обхватил её руками. Сначала осторожно, словно боялся причинить ей боль, а потом крепче. Он наклонил голову и прижался щекой к её волосам.
— Мамочка…
Виктория подняла лицо и стала целовать его — в щёки, в лоб, в глаза, словно хотела убедиться, что перед ней действительно живой человек.
— Живой… Господи, живой… Мальчик мой…
— Всё, мам. Я дома.
Он произнёс эти слова и сам почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло.
Дома.
Он так долго повторял это слово про себя, что оно стало почти молитвой. Когда было особенно тяжело, когда казалось, что сил больше нет, он представлял мать, Настю, их будущую жизнь. И говорил себе: я должен вернуться. Бог не оставит меня.
Теперь мать стояла перед ним, живая, настоящая, обнимала его, плакала, гладила по голове.
Стас поднял глаза.
— Спасибо Тебе, Господи, — едва слышно прошептал он.
Виктория услышала.
— Да, сынок… Спасибо Ему. Спасибо…
Она снова прижала его к себе.
Наконец Стас немного отстранился.
— Мам, а где Настя?
Виктория вытерла лицо ладонью и повернулась.
Настя стояла в нескольких шагах от них, держа на руках Даниила.
Она не решалась подойти. Смотрела на мужа, и по её щекам текли слёзы. За эти почти три года она тысячу раз представляла эту встречу. Представляла, как бросится к нему, как обнимет, как скажет всё, что накопилось за долгие месяцы ожидания.
Но сейчас, когда он стоял перед ней, все приготовленные слова куда-то исчезли.
Стас увидел её.
— Настя…
Она сделала шаг, не выпуская сына из рук.
Потом ещё один.
— Стас…
Он двинулся навстречу.
Они остановились совсем близко. Некоторое время просто смотрели друг на друга. Настя подняла руку и коснулась его щеки.
— Боже мой… Какой ты худой…
Стас растерянно переводил взгляд с Насти на мальчика у неё на руках. Он не понимал, почему она пришла с ребёнком. Потом посмотрел на его лицо внимательнее.
Видя растерянность Стаса, Настя произнесла:
— Даня, познакомься, это твой папа.
Он смотрел на маленького мальчика, не в силах произнести ни слова. В голове не укладывалось то, что он только что услышал. У него есть сын. Его ребёнок. Мальчик, которому уже два года, которого он никогда не держал на руках, не слышал его первого слова, не видел его первых шагов.
Он даже не знал, что стал отцом.
Мальчик настороженно разглядывал незнакомого худого мужчину. Он не понимал, почему мама плачет, почему бабушка плачет и почему этот дядя смотрит на него так странно.
Стас обнял их обоих. Из глаз его полились слёзы. Он даже не пытался их сдерживать. Он не мог поверить, что ад, через который он проходил, остался позади.
— Родные мои, - вырвалось у него.
Потом он отстранился. Сперва поцеловал в губы Настю. А потом снова посмотрел на сына.
— Какой же ты большой… — прошептал Стас.
Настя смотрела на него, и слёзы снова наполняли её глаза.
— Он уже совсем взрослый у нас, — тихо сказала она.
Стас протянул руку, но не решился сразу прикоснуться к мальчику. Даниил посмотрел на его ладонь, потом на лицо. Наконец осторожно коснулся пальцами его щеки.
— Колется? — с улыбкой спросил Стас.
Мальчик ничего не ответил, только снова прижался к маме.
— Он тебя пока не знает, — объяснила Настя. — Дай ему немного привыкнуть.
Стас кивнул. Он понимал. Откуда мальчику было знать, кто этот незнакомец? Для Даниила папа пока существовал только на фотографиях и в маминых рассказах.
Но теперь Стас был здесь.
Через некоторое время Настя осторожно передала Даниила отцу. Мальчик сначала напрягся, но не заплакал. Он устроился у Стаса на руках, продолжая внимательно разглядывать его лицо.
Стас держал сына осторожно, почти благоговейно. Поддерживал его маленькую спинку, боясь сделать неловкое движение. Он чувствовал тепло детского тела, слышал тихое сопение и не мог поверить, что всё это происходит наяву.
За два года и десять месяцев плена он столько раз представлял себе возвращение домой. Но никогда не мог представить, что однажды будет держать на руках собственного сына.
Он прижал мальчика чуть ближе и поцеловал в лоб.
— Сыночек мой…
Даниил поднял голову, посмотрел на него и снова положил щёку ему на плечо.
Стас закрыл глаза.
В этот момент ему казалось, что Господь вернул ему гораздо больше, чем он когда-либо осмеливался просить.
К ним подошёл сотрудник сопровождающей группы.
— Вибачте. Нам треба продовжити. Нині наших героїв повезуть на медичне обстеження. Родичі, будь ласка, не хвилюйтеся. Вам пояснять подальший порядок.
Настя сразу напряглась.
— А мы можем поехать с ним?
— На жаль, зараз ні. Спершу обстеження, потім реінтеграція. Йому треба відновитися, пройти лікарів.
— Но мы же только встретились…
— Я розумію. Ви зможете підтримувати зв'язок. Щойно буде можливість, вам повідомлять.
Виктория посмотрела на сына.
— Стасик, ты только не переживай. Мы будем ждать.
Он улыбнулся.
— Я знаю, мам.
Настя подошла ближе.
— Я буду ждать твоего звонка, — тихо сказала она.
— Я обязательно позвоню, как только смогу.
Стас ещё раз посмотрел на Даниила. Мальчик уже немного освоился, но всё ещё поглядывал на него с любопытством. Отец осторожно поцеловал его ещё раз в лоб и вернул Насте на руки.
— Мой хороший…
Настя прижала сына к себе.
Романова окликнули. Время было уже ехать.
Он сделал несколько шагов к автобусу, но остановился и обернулся. Настя стояла с Даниилом на руках, Виктория рядом с ней. Все трое смотрели на него.
Стас поднял руку.
Они помахали ему в ответ.
Он сел в автобус.
Через несколько мгновений двери закрылись.
Стас устроился у окна. Автобус медленно тронулся, и он увидел, как Настя прижимает к себе сына, а Виктория стоит рядом, положив руку ей на плечо.
Он смотрел на них, пока они не исчезли из виду.
Потом опустил голову и сложил руки.
— Господи, благодарю Тебя, — прошептал он. — Ты не оставил меня. Ты сохранил меня для них.
Он помолчал.
— Помоги мне теперь научиться жить заново. Ради них.
За окном проплывали улицы родного Киева, дома, светофоры, прохожие. Обычная жизнь большого города, которая продолжалась все эти годы, пока он находился за колючей проволокой.
Стас смотрел на неё и впервые за долгое время не чувствовал себя человеком, которому нужно просто продержаться до следующего утра.
Теперь у него было будущее.
И в этом будущем его ждали мама, жена и маленький сын, которого он сегодня впервые держал на руках.

Глава 38

У дома Викторию, Настю и Даню уже дожидалась Лиза. Она не успевала приехать на встречу с братом. Была у врача. Увидев, что Стаса нет радом с родными, она испугалась.
- А где Стас? Его что, не привезли?
Мать сразу же успокоила дочь.
- Привезли! Но домой пока не отпустили. Их всех отправили на медицинское об следование и реабилитацию. Так положено.
И они обнялись с дочерью.
- Ну что, пойдемте домой. Будем праздновать возвращение Стаса! – облегченно вздыхая предложила Виктория.
И они отправились домой.
К возвращению сына Виктория уже с самого утра наготовила всего, что любил Стас. Ну она же не знала, что после плена сразу не отпускают домой.
А когда они сели все вместе за праздничный обеденный стол, Лиза вдруг объявила.
- Мама, я беременна!
Виктория тут же бросилась обнимать дочь.
- Ну наконец-то! Столько радостных новостей в один день! Слава Тебе, Господи!

Глава 39

Стас был сильно истощен. Теперь ему надо было восстанавливать здоровье, прежде, чем он примет решение, оставаться ему на службе, или воспользоваться правом для бывших военнопленных на увольнение. Мать и Настя приходили к нему регулярно, проведывая. С Даней. Но он уже обдумывало свой будущее. Колебался. Когда позвонил отец. Его новый номер мобильного телефона переслала Виктория мужу. И он сразу же, как появилась возможность, позвонил. Позвонил по видеосвязи. Александр хотел именно увидеть сына, каким он вернулся из плена.
- Да уж… Вид у тебя, скажем прямо, не презентабельный .
Стас улыбнулся.
- Да меня тут уже откармливать начали. А мама так вообще мне еду носит каждый день. Я говорю ей, что нас здесь кормят хорошо. А она всё равно несёт.
Они разговаривали долго. А под конец отец произнёс:
- Стас, у меня к тебе просьба будет отцовская…
- Какая?
- Ты имеешь право уволиться теперь из армии. Воспользуйся этим правом. Это не будет трусостью. Ты должен сделать это ради мамы. У неё уже сердце никакое. Пожалей её. Ей нельзя нервничать. На тебе теперь наша семья. Ты единственный мужик остался дома. Им нужна твоя поддержка. И сын должен расти с отцом. Подлечись. На осень восстановись в институте. Ты же не закончил четвёртый курс. Поступай на заочное. И принимай дела в фирме. Пётр тебя введёт в курс. Начнёшь с помощника его. Не торопись с принятием решения. Обдумай всё, взвесь. Я тебя не обязываю поступить так, а прошу. Ты волен поступить и иначе.
Стас внимательно смотрел на отца по видеосвязи. Дослушав до конца, он ответил:
- Батя, я тебя услышал. Будь там осторожен. Ты нужен нам. И мне. Ты знаешь, в плену у меня было много времени переосмыслить свою жизнь. Я вёл себя как козёл… Только в плену я начал понимать многое из того, что ты мне говорил. И  спасибо тебе за науку. Я благодарен Богу за такого отца. Ты уж прости меня, непутёвого сына.
Александр улыбнулся.
- Я всегда верил в тебя. А что был порою строг, так то от любви к тебе. Теперь и у тебя есть сын. И однажды ты ещё лучше поймёшь меня, когда твоему сыну будет двадцать.
Отец снова улыбнулся…

Глава 40

Стас прислушался к отцу. Да и здоровье он сильно подорвал в плену. На восстановление теперь требовались годы. Еще проходя курс реабилитации он уволился из армии.
Александр оставался на фронте. Всё же он был куда опытнее в боевом деле за сына. Хотя здоровье уже было не то, и сил тех, какие были в молодости, давно не было. Но всё то компенсировалось опытом и рассудительностью. Зная, что Стас теперь остался дома, ему стало намного легче психологически.
Тревоги Виктории не прошли. Просто теперь их стало в два раза меньше.
Страшная война продолжалась. И никто из них не знал, когда она закончится…