Человек. От некрофага к хищнику

От некрофага к хищнику: как антропогенез избавился от иллюзий


!!!ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ДЛЯ ПАЦИФИСТОВ И ИНФАНТИЛЬНЫХ ЧИТАТЕЛЕЙ!!!

Этот пост свободен от романтических иллюзий и инфантильных мифов о «миролюбивых вегетарианцах» или благородных охотниках древности. Если вы предпочитаете суровой научной реальности розовые сказки о безболезненной гармонии природы — вам лучше пропустить этот материал.
________________________________________



В отечественной науке существует академический труд, полностью переворачивающий привычные представления о том, как возникал человек. Речь идёт о фундаментальном философско-естественнонаучном исследовании «О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии)».

Об авторе и научном фундаменте

Автор этой концепции — Борис Феофилович Поршнев, выдающийся советский учёный, доктор исторических и философских наук, историк, социолог и палеопсихолог. Сформированная в советский период, его работа представляет собой строго материалистический синтез фундаментальных дисциплин. Она опирается на физиологию высшей нервной деятельности И. П. Павлова и А. А. Ухтомского, культурно-историческую психологию Л. С. Выготского, палеоневрологические реконструкции В. И. Кочетковой, а также на обширные данные советской и мировой палеоэкологии, археологии и этологии.

Поршнев убедительно доказывает:

предки человека вовсе не были отважными хищниками с рождения. Они прошли длительный и крайне специфический экологический путь.
________________________________________
Эволюционная дистанция: 4 этапа превращения

1. Австралопитеки: «дробители костей»

Примитивные предки человека (троглодитиды) не имели ни клыков, ни когтей, ни высокой скорости для охоты. Вступив в мир, заселённый мощными хищниками плиоцена, они освоили свободную экологическую нишу — костный и головной мозг павших животных. Первые каменные орудия возникли как «экзосоматический орган» — инструмент для раскалывания прочных трубчатых костей и черепов, брошенных хищниками.

2. Археоантропы: собиратели туш на речных отмелях

В условиях изменения фауны древнейшие гоминиды стали селиться по берегам и устьям рек. Речные потоки аккумулировали трупы погибших крупных животных (слонов, гиппопотамов, бизонов) на мелководных косах. Знаменитые каменные рубила создавались не для битв или охоты, а как узкоспециализированный инструмент для вспарывания цельной и толстой кожи мёртвых гигантов.

3. Палеоантропы (неандертальцы): комменсалы хищников
С новым расцветом пещерных львов и волков неандертальцы стали комменсалами (нахлебниками) крупных хищников-убийц. Отрезая леваллуазскими кремнёвыми пластинами мясо от костей, оставленных хищными зверями, они продолжали вести трупоядный образ жизни, не обладая инстинктом и приспособлениями хищника-убийцы.

4. Кризис, адельфофагия и появление настоящего оружия

Настоящее оружие и метательные наконечники возникли вовсе не для загонной охоты на зверей. К концу среднего плейстоцена сокращение запасов падали вызвало острый экологический кризис и внутривидовой конфликт между популяциями гоминид — адельфофагию (поедание собратьев). Именно необходимость дистантного поражения в межвидовых и внутривидовых столкновениях породила первые средства умерщвления.

________________________________________
Финал: рождение Homo sapiens

С появлением Homo sapiens (около 35–40 тысяч лет назад) сформированное в конфликтах умение убивать и метать оружие было перенесено на дикую природу. Человек окончательно превратился в активного хищника-охотника. Появление речи и второй сигнальной системы сняло действие биологического естественного отбора, запустив ускоряющийся социальный и технический прогресс.

Строгий вывод советской палеопсихологии гласит: человеческий разум и культура возникли не из идиллического трудолюбия, а в результате преодоления глубочайших экологических и нейрофизиологических кризисов.

________________________________________

5. От отсрочки умерщвления к социальным институтам: рабство и «Стокгольмский синдром»

Для понимания того, как древнейший внутривидовой конфликт превратился в социальные институты и специфические формы психической адаптации, Поршнев даёт строгий нейрофизиологический анализ.

Ключевые определения:

• Рабство — это исторически первая и базовая форма социальной эксплуатации, возникшая как институциональное смягчение (первоначально — задержка или отсрочка) непосредственного умерщвления захваченного пленника. По сравнению с пассивной скованностью первобытного человека жёсткими родовыми традициями, рабство стало первым шагом к осознанию человеком своего угнетаемого положения.

• «Стокгольмский синдром» (в палеопсихологическом контексте) — это глубокий защитно-адаптивный механизм, при котором под воздействием принудительной силы суггестии (внушения) у жертвы происходят экстренное торможение импульсов первой сигнальной системы и отмена собственного инстинкта самосохранения, что приводит к переключению организма на автоматическое выполнение воли агрессора и его восприятию через призму безграничного доверия.

________________________________________
Нейрофизиологическая цепочка трансформации:

1. Принудительное воздействие на первую сигнальную систему
Суггестия добивается от организма действия, прямо противоположного его собственной рефлекторной сфере и непосредственным биологическим импульсам. Сформировавшиеся у Homo sapiens верхние лобные доли коры выступают органом внушаемости, позволяющим словесному или сигнальному приказу предопределять поведение человека вопреки смертельной опасности. В условиях, когда у человека временно отключена или ещё не сформирована психологическая броня (контрсуггестия), принудительное внушение становится синонимом абсолютного доверия и веры.

2. Замена уничтожения на подчинение
Когда в столкновениях гоминид прямое умерщвление врага заменялось его отсрочкой, возникал механизм рабства. Пленник, находясь под непрерывным нейрофизиологическим давлением и угрозой гибели, затормаживал свою оборонительную агрессию и полностью подчинялся воле господина.

3. Эволюция институтов через смягчение убиения
Человеческая история выступает не как моментальная отмена внутривидового убийства, а как его последовательное оттеснение на крайние ситуации. Рабство, ритуальные жертвоприношения, подношения даров, обмен и правовые нормы возникли как исторические ступени постепенного смягчения, затормаживания и замены первичного человеческого умерщвления.

________________________________________

6. Истоки культов: инициации, жертвоприношения и славянский фольклор

С точки зрения палеопсихологии Поршнева, древнейшие религиозные обряды — это не результат «божественного откровения» или мистических фантазий первобытного человека, а прямое историческое переосмысление архаичного биологического откупа неоантропов (Homo sapiens) от палеоантропов (неандертальцев/троглодитид) мясной пищей и собственным потомством.
1. Обряды инициации: от биологической жертвы к сказке

• Первоначальный механизм:
На этапе дивергенции (раздвоения видов) неоантропы, находившиеся под суггестивным давлением палеоантропов, были вынуждены отдавать им часть подрастающего молодняка. Подростки, достигая половой зрелости, выводились в лес и подвергались калечению и символическому (а первоначально — физическому) умерщвлению.

• Лесные чудовища:
Как доказывает Поршнев, опираясь на фундаментальное исследование В.Я. Проппа «Исторические корни волшебной сказки», мифологические и сказочные «драконы» и «лесные чудовища», требовавшие в жертву юношей и девушек, — это не вымысел, а поздняя трансформация образа реального пожирателя-палеоантропа. Обряд инициации стал театром-воспоминанием о реальном акте отдачи детей «нелюдям».

2. Эволюция жертвоприношений: от человека к скоту

• Иерархия замещений:
Все виды подношений, даров и обрядов восходят к первоначальной человеческой жертве.

1. Первичная форма:
Отдача неоантропами человеческого мяса палеоантропам для предотвращения истребления своей популяции.

2. Вторая ступень:
Замена человеческой жертвы откупной охотничьей добычей, а затем скотом. (Поршнев отмечает, что в Евразии возникновение скотоводства быстро вытеснило человеческие жертвоприношения «гекатомбами скота», тогда как в доколумбовой Америке из-за отсутствия крупного домашнего скота человеческие жертвы сохранились вплоть до цивилизаций ацтеков и майя).

3. Символическая ступень:
Замена мяса сожжением, брызганьем молока, вина или бескровными дарами.

3. Реликты дивергенции в истории славян и Древней Руси

Поршнев подробно анализирует, как память о сосуществовании предков человека с реликтовыми палеоантропами («дэвами», «нелюдью», «лешими») запечатлелась в материальной культуре и преданиях древнерусского региона:

• Збручский идол:
Известный четырёхгранный славянский идол X века из серого известняка имеет трёхъярусную композицию. В самом нижнем (подземном) ярусе изображена оскаленная волосатая мужская фигура на коленях, подпирающая руками средний мир. Поршнев видит в этом образ подземного «дэва» / «чернобога» — антропоморфного «нечеловека», память о котором сохранялась в языческих культах.

• Капище Волоса и «лютый зверь» (Ярослав Мудрый):
В письменном предании об основании Ярославля (XI в.) рассказывается о языческом селище в «Медвежьем углу», где язычники поклонялись скотьему богу Волосу и приносили ему в жертву не только скот, но и людей через волхвов. Во время похода князя Ярослава Мудрого волхвы выпустили против него из клети «лютого зверя». Поршнев указывает, что в древнерусских текстах «лютый зверь» никогда не являлся синонимом медведя (слово «медведь» в том же тексте не было табуировано, откуда и название «Медвежий угол»). Этим «лютым зверем», содержавшимся в клетке волхвами для ритуалов и запугивания, по мнению Поршнева, мог являться реликтовый палеоантроп.

• Дрессированные «дэвы» у русов:
Поршнев приводит свидетельство азербайджанского поэта XII века Низами Гянджеви («Искандер-наме»), который записывал древние предания о том, что у «русов» поводыри и волхвы водили по деревням на цепи дрессированных «дэвов» (диких волосатых людей).

• Медвежий культ и волхвы:
Почитание медведя у восточнославянских и северных народов («он», «сам», «хозяин», «босоногий дед») Поршнев считает поздней табуированной заменой образа палеоантропа. Волхвы, кудесники и скоморохи изначально выступали жрецами-посредниками между человеческой общиной и обитавшими в диких лесах «нелюдями», организуя откуп и обрядовые контакты.

________________________________________
7. Защита от некрофагии: палеопсихология захоронений и кремации

Долгое время в археологии и антропологии царило представление, будто древнейшие мустьерские погребения неандертальцев (в гротах Тешик-Таш, Киик-Коба и др.) свидетельствуют о зарождении «религиозных верований», «культа предков» и веры в «загробную жизнь». Б.Ф. Поршнев категорически отвергает эту идеалистическую трактовку: у ископаемых гоминид, не обладавших второй сигнальной системой и абстрактным мышлением, не могло быть никакой «идеологии» или религиозных представлений.

Возникновение захоронений и сжигания трупов объясняется строго естествоведческими и нейрофизиологическими причинами.

1. Биологическая функция погребения — «схоронение»

Первоначальной задачей закапывания тела в грунт была его физическая защита от съедения.

• Защита от пернатых и четвероногих хищников:
Закапывание трупа в землю или укрытие его камнями выступало рациональным способом уберечь тело от хищных птиц (у которых редуцировано обоняние и которые ориентируются исключительно по зрению) и диких зверей.

• Запрет на адельфофагию:
В условиях тяжелейшего кризиса позднего мустье, когда между гоминидами обострился внутривидовой конфликт (адельфофагия), возникновение захоронений стало продуктом мощных «нервных сшибок». Это была визуальная и физическая блокировка («негативная реакция»), предотвращавшая поедание тела умершего сородича палеоантропами-некрофагами.

2. Красная охра как первый интердиктивный знак

С древнейшими мустьерскими захоронениями связано появление красной охры (пережженной глины или окислов железа), которой посыпали тела умерших или покрывали камни. С точки зрения Поршнева, охра служила не «эстетическим украшением», а нейрофизиологическим запретительным знаком — символом абсолютного и заочного табу на прикосновение и каннибализм.

3. Эволюция погребальных обрядов: от закапывания к кремации

Все последующие исторические и этнографические способы обращения с умершими представляют собой единую систему социально-культурных запретов, направленных на то, чтобы спрятать и изолировать тело:

• Закапывание в землю, спуск на плоту по реке, размещение на ветвях деревьев — различные исторические формы надёжной изоляции трупа от выедания.


• Сжигание (кремация) — высшая и наиболее радикальная форма полной нейтрализации органо-минерального субстрата, исключавшая любую возможность некрофагии или осквернения тела.

4. Исключение, подтверждающее правило: «башни молчания»

Единственным историческим реликтом противоположного характера выступает древний дозороастрийский обряд (сохранившийся у парсов в виде «башен молчания»), где трупы умерших сознательно оставляли на открытых возвышенностях на съедение птицам и «дэвам». Поршнев указывает, что в этом ритуале напрямую запечатлелся архаичный биологический корень: древнейший откуп мясом умерших от палеоантропов.

________________________________________
8. Двигатели исторического прогресса: речь, войны, технологии и иерархия

Палеопсихологический переход от биосферных законов к социальной форме движения материи представляет собой не плавный процесс, а стремительный «исторический взрыв». Согласно концепции Б.Ф. Поршнева, ключевыми взаимосвязанными факторами, выведшими Homo sapiens из-под власти биологической эволюции, стали членораздельная речь, развитие метательного оружия, революция в технологиях и возникновение сложных иерархических систем.

1. Членораздельная речь: от принудительного торможения к разуму

• Анатомический рубеж префронтальной коры:
Решающим морфологическим сдвигом при переходе к Homo sapiens стало бурное развитие передних верхних лобных отделов головного мозга. Именно префронтальная кора выступает органом управления второй сигнальной системой, преобразующим словесный приказ в программу действий и избирательно оттормаживающим природные импульсы первой сигнальной системы.

• Суггестия и контрсуггестия:
Речь возникла не для передачи абстрактных сведений, а как инструмент суггестии (принудительного внушения) — прямого неврологического подчинения поведения другого организма. Сопротивление чужому нейросигнальному повелению — контрсуггестия (механизмы «непонимания» и отсрочки реакции) — заставило развиваться абстрактную словесную логику, внутренний монолог и индивидуальное самосознание.

2. Межвидовые войны и психология «Мы — Они»

• Первое метательное оружие:
Появление первых кремнёвых наконечников для копий и дротиков в позднем мустье было связано не с загонным убоем толстокожих гигантов (слонов, носорогов или бизонов), а с дистантным поражением целей с толщиной кожи и размерами человека. Первым объектом поражения для созданного метательного оружия стал сам человек в ходе обострившегося внутривидового конфликта (адельфофагии).

• Формирование оппозиции «мы — они»:
Сочетание конфликта и дивергенции породило фундаментальную социально-психологическую оппозицию «мы — они» («свои — нелюди»). Впоследствии эта оппозиция перенеслась внутрь вида Homo sapiens: чужие группы воспринимались как «не вполне люди», что заложило нейродинамическую основу для расогенеза, образования этносов и войн за границы.

3. Технологический скачок: отделение средств труда от биологии

• Автоматизм и статика орудий у троглодитид:
На протяжении нижнего и среднего палеолита примитивные каменные орудия менялись с ничтожной скоростью — один уловимый микро-сдвиг приходился на 200–2500 поколений. Это отражало не творческую мысль изготовителя, а автоматическую имитацию и этологическую адаптацию популяции к сдвигам природной среды.

• Стабилизация вида и безграничная изменчивость:
Настоящее общественное производство началось исключительно тогда, когда анатомия вида Homo sapiens полностью стабилизировалась, а изменчивость средств труда оторвалась от биологических закономерностей и стала безграничной.

4. Сложные иерархические общества и закон ускорения истории

• Рабство как основа иерархии:
Рабство возникло как первичное институциональное смягчение — отсрочка или замена — немедленного умерщвления военнопленного. Сохранение жизни пленнику под угрозой силы создало возможность систематического изъятия прибавочного продукта и заложило основу классовых иерархических систем.

• Экспоненциальное ускорение истории:
С возникновением речи, техники и социальных классов биологический естественный отбор прекратил своё действие. Развитие человеческого общества подчинилось закону прогрессивного экспоненциального ускорения исторического процесса, где каждая последующая общественно-экономическая формация существует в несколько раз короче предыдущей.

________________________________________
9. Современность и срыв концепции «конца истории»: Поршнев о настоящем и будущем

Палеопсихологическая концепция Б.Ф. Поршнева — это не просто реконструкция далёкого прошлого, а инструмент для понимания механики современного общества. Все базовые механизмы, сформировавшиеся на заре антропогенеза, продолжают действовать сегодня, изменив лишь свою форму.

1. Опровержение «конца истории» и экспоненциальное ускорение

Поршнев категорически отвергал идеи статики, агенетизма и любые гипотезы о «конце истории» или неизменности человеческой натуры. Человеческая история — это не застывшая система, а прогрессивно ускоряющийся процесс («исторический взрыв»), где каждая последующая эпоха существует во времени в несколько раз короче предыдущей.

• Плотность новаций:
Если в палеолите на один минимальный археологический сдвиг в обработке камня приходились тысячи поколений, то в современности сменились поколения гаджетов, техники и социальных институтов на протяжении жизни одного человеческого поколения.

• Непрерывность движения:
История далека от завершения — её река только увеличивает темп по экспоненциальной кривой, где динамика социальных изменений все сильнее перевешивает инертность и социальное торможение.

2. Информационное общество: суггестия, контрсуггестия и контрконтрсуггестия

Словесное воздействие, возникшее как принудительное торможение поведения, в XXI веке развернулось в гигантскую индустрию массовых коммуникаций:

• Суггестия (внушение):
Современный медиаконтент, реклама, политический PR и информационные технологии работают по древнему принципу суггестии — прямого, автоматического управления поведением и реакциями человека через вторую сигнальную систему.

• Контрсуггестия:
Ответной реакцией личности на информационный шум выступает контрсуггестия — механизмы сомнения, «непонимания», критического анализа и проверки фактов, защищающие психику от манипуляций.

• Контрконтрсуггестия:
Чтобы пробить эту психологическую броню, социальные институты создают системы аргументации, логических доказательств, ссылок на авторитеты и закон, превращая убеждение в единственное непреодолимое средство воздействия.

3. Трансформация оппозиции «Мы — Они»

Архаичный нейробиологический барьер «свои — нелюди», возникший в процессе стремительной дивергенции сапиенсов и палеоантропов, не исчез. Он перенёсся внутрь вида Homo sapiens и проявляется в этноцентризме, идеологической поляризации, расогенезе и геополитических противостояниях. Восприятие противоположных социальных систем или государств как «не вполне людей» или «врагов» — это прямое продолжение древнейшего механизма межвидового обособления.

4. Оттеснение насилия на крайние рубежи (ultimo ratio)

История человечества выступает не как моментальное уничтожение внутривидового насилия, а как его последовательное оттеснение на краевые ситуации (ultimo ratio).

Все социальные институты (право, государственные границы, дипломатия, международные соглашения) восходят к механизмам замещения и затормаживания прямого умерщвления и рабства. Войны остаются спорадическими катаклизмами, которые человечество непрерывно пытается одолеть и ограничить рамками цивилизации.

5. Преодоление «дипластий» и развитие разума

Сознание современного человека продолжает процесс дезабсурдизации. Первоначальные мышление и культура были насыщены «дипластиями» — объединением взаимоисключающих элементов (мифы, ритуалы, табу). Прогресс науки, математики и формальной логики постепенно вытесняет эти абсурдные конструкции, превращая вторую сигнальную систему из инструмента принуждения в адекватное средство познания и отражения объективного мира.
________________________________________


Вместо эпилога: Опасность ретроспективных иллюзий и хрупкость цивилизации

В современной интеллектуальной и общественной среде набирает силу крайне опасная тенденция — идеализация ушедших эпох. Разнообразные течения традиционалистов и неоконсерваторов конструируют удобный миф о неком «золотом веке», о благостном, гармоничном обществе предков, утерянном в суете современности. Концепция Б.Ф. Поршнева наносит по этой ретроспективной утопии безжалостный научно-исторический удар.

Наше реальное, не отцензурированное сказками прошлое — это не идиллия «благородных дикарей» и не высокодуховная гармония с природой. Это пространство тотального внутривидового подавления, каннибализма, жёсткой социальной изоляции и непрерывного нейрофизиологического взлома.

Сегодня важно осознать: наш мир всё ещё крайне далёк от совершенства и подлинной стабильности. Тонкий слой современной культуры, международного права, гуманизма и социальных институтов — это лишь сложная архитектура искусственных барьеров, исторически выстроенная для того, чтобы оттеснить и затормозить наши архаичные биологические программы. Мы не избавились от них окончательно, мы лишь перевели их в спящий режим.

Если текущий миропорядок, со всей его громоздкой системой сдержек и противовесов, рухнет под тяжестью кризисов, человечество не вернётся в сказочное, уютное «традиционное общество» с пасторальных картин. При обрушении цивилизационной надстройки мы рискуем стремительно откатиться к самым древним, базовым настройкам антропогенеза: к хищническому изъятию ресурса, тотальной суггестии (беспрекословному подавлению чужой воли), радикальному расчеловечиванию оппонентов (делению на «своих» и «нелюдей») и самым жёстким формам прямого подчинения, где рабство вновь станет лишь инструментом «отсрочки умерщвления». Древние механизмы адельфофагии и дивергенции никуда не исчезли — они просто ждут ослабления системного контроля.

Именно поэтому так фатально опасно идеализировать прошлое, не зная его подлинной, безжалостной физики. Изучение суровой, некомфортной научной истины о происхождении человека должно служить не поводом для пессимизма, а мощнейшей интеллектуальной прививкой от инфантильности. Знание о том, из какой темной и кровавой глубины мы вышли, навсегда лишает нас права на социальные иллюзии.

Наша задача — не искать утешения в мифическом прошлом, к которому нет возврата, а сосредоточить весь ресурс разума на осознанном конструировании того будущего, которое мы желаем построить. Только честный, лишенный романтического флера взгляд в бездну собственного антропогенеза позволяет человечеству двигаться вперёд, не рискуя в эту бездну сорваться.