Сквозь смех и слёзы - роман

 «СКВОЗЬ  СМЕХ  И  СЛЁЗЫ»
Историко-юмористический, приключенческий и трагический роман

Пролог. Последняя ночь в Лбищенске
Лбищенск, ночь с 4 на 5 сентября 1919 года.
Ночь опустилась на Лбищенск незаметно, словно кто-то осторожно накрыл небольшую степную слободу тёмным покрывалом. Днём здесь ещё чувствовалось движение большого военного механизма: по улицам проходили конные разъезды, возле домов останавливались повозки, связные торопились из одного штаба в другой, а на окраинах поднималась пыль от проходивших подразделений. Теперь же городок постепенно затихал. В окнах большинства домов погасли огни, улицы опустели, и только возле отдельных зданий продолжали дежурить часовые.
В одном из домов, где разместился штаб 25-й стрелковой дивизии, ещё горела керосиновая лампа. Её неровный свет падал на большую карту, разложенную на столе, освещал лежавшие рядом донесения и терялся в дальних углах комнаты, погружённых в густую тень.
Василий Иванович Чапаев не спал.
За последние месяцы он привык к тому, что война почти не оставляет человеку времени на отдых. Сегодня приходилось решать вопросы снабжения, завтра — разбираться с передвижением частей, а послезавтра — лично отправляться туда, где обстановка становилась особенно напряжённой. Командир дивизии не мог позволить себе думать только о собственном самочувствии. За каждым его решением стояли тысячи людей, и далеко не все из них представляли, какой ценой даётся даже небольшая победа.
Чапаев склонился над картой, внимательно изучая расположение подразделений. Несколько раз он передвигал карандаш, делал пометки на полях донесения, затем откидывался на спинку стула и задумчиво смотрел перед собой.
Лицо его выражало усталость, но в глазах сохранялась настороженность человека, который слишком долго прожил среди военных тревог, чтобы доверять обманчивому спокойствию.
Дверь тихо скрипнула.
— Василий Иванович, не спите?
— А ты как думаешь? — не поднимая головы, ответил Чапаев.
На пороге стоял Петька. В одной руке он держал жестяную кружку, в другой — небольшой чайник, который выглядел так, будто прошёл не одну военную кампанию.
— Я думаю, что вы не спите, — рассудительно произнёс ординарец. — Но решил проверить лично.
— Проверил?
— Проверил. Теперь могу доложить, что командир дивизии находится на своём боевом посту.
— Очень хорошо. А где находится мой чай?
— Здесь, товарищ командир. Причём чай настоящий, не штабной.
Чапаев наконец поднял голову.
— А чем штабной отличается от настоящего?
— Штабной, Василий Иванович, бывает такой, что после первой кружки хочется написать заявление о переводе в кавалерию. Там хотя бы лошадям дают овёс.
Чапаев усмехнулся.
— Ты, я вижу, всё больше разбираешься в снабжении.
— Приходится. Кто-то же должен думать о народе.
— О каком ещё народе?
— О нас с вами, Василий Иванович. Другого народа у меня пока нет.
Командир рассмеялся и протянул руку за кружкой.
— Поставь чайник. И садись, если ноги не устали от государственных забот.
Петька поставил чайник на край стола, осторожно отодвинул несколько бумаг и устроился на свободном стуле. Он был ещё молод, хотя последние годы войны успели добавить его лицу несколько преждевременных морщин. В нём сочетались беспечность, наблюдательность и та особая солдатская находчивость, которая порой оказывается полезнее самой обстоятельной инструкции.
— Василий Иванович, а вы когда-нибудь думали, что будет после войны?
Чапаев посмотрел на него с нескрываемым удивлением.
— После какой?
— После этой.
— Ты сначала дождись, когда она закончится.
— Так я и спрашиваю на всякий случай. Мало ли что. Вдруг завтра всё возьмёт да и закончится.
— Тогда ты, наверное, первым делом пойдёшь жениться?
— Почему первым? Сначала надо будет выяснить, согласится ли невеста.
— А если не согласится?
— Тогда придётся продолжать революцию.
Чапаев снова рассмеялся, но улыбка быстро исчезла с его лица. Он посмотрел на карту, где тонкими линиями были обозначены река, дороги и расположение частей дивизии.
— Знаешь, Петька, — произнёс он после небольшой паузы, — война вообще странная штука. Человек утром собирается жить, вечером получает приказ идти в бой, а ночью уже не знает, увидит ли следующий рассвет.
— Это вы верно сказали, Василий Иванович. Поэтому я и предлагаю чай пить горячим, пока есть такая возможность.
— Вот за это тебя и держу при себе. Умеешь находить правильные решения в сложных обстоятельствах.
За стеной послышались шаги часового. Где-то в стороне коротко заржала лошадь. Чапаев придвинул к себе очередное донесение и снова принялся читать.
Петька некоторое время молчал, наблюдая за командиром. Он знал, что за внешней резкостью Василия Ивановича скрывается человек, которому нелегко доверять другим, но который способен в решающий момент взять на себя ответственность за чужие жизни. Не раз ему приходилось видеть, как Чапаев, не считаясь с опасностью, появлялся там, где бойцы уже начинали терять надежду.
— Василий Иванович, — тихо произнёс он, — а вы сами смерти боитесь?
Карандаш в руке командира остановился.
— А ты?
— Я? Конечно, боюсь. Кто ж её не боится? Только виду стараюсь не показывать.
— Вот и я стараюсь.
Они посмотрели друг на друга. На этот раз ни один не улыбнулся.
За окном по-прежнему стояла степная ночь. Вдалеке, за пределами городка, простирались бескрайние пространства, где уже несколько часов двигались люди, о приближении которых штаб пока не имел достоверных сведений.
Пока в доме горела лампа, пока на столе лежала карта и пока два человека могли спокойно разговаривать о чае, женитьбе и будущей жизни, казалось, что у них ещё достаточно времени.
Но время уже работало против них.
К Лбищенску приближалась опасность. В ночь на 5 сентября 1919 года отряд уральских казаков под командованием полковников Николая Бородина и Тихона Сладкова готовился к внезапному нападению. Город, в котором находился штаб дивизии, оказался перед лицом серьёзной угрозы.
Никто из сидевших за столом ещё не знал, сколько человеческих судеб изменится до наступления утра.
И никто не мог предположить, что спустя десятилетия имя Василия Ивановича Чапаева станет частью народной легенды, а рядом с ним появится неразлучный Петька — герой анекдотов, солдатских баек и бесчисленных историй, в которых правда будет переплетаться с вымыслом настолько тесно, что отделить одно от другого окажется непросто.
Но прежде чем стать легендой, им предстояло прожить жизнь.
И именно об этой жизни мы собираемся рассказать.
Глава первая. Мальчик из Будайки
За много лет до того, как имя Василия Ивановича Чапаева стало известно всей России, до военных походов, громких приказов и тревожных ночей Гражданской войны, существовала небольшая чувашская деревня Будайка. Там, среди крестьянских домов, огородов и пыльных дорог, 9 февраля 1887 года родился мальчик, которому предстояло прожить короткую, необычную и полную противоречий жизнь.
Семья Чапаевых не принадлежала к числу зажиточных. Как и многие крестьянские семьи того времени, она знала цену тяжёлому труду, нехватке денег и ежедневной заботе о хлебе насущном. Отец, Иван Степанович, был человеком работящим, привыкшим рассчитывать прежде всего на собственные руки. Мать, Екатерина Семёновна, занималась домом и детьми. Семья была большой, и каждому её члену с ранних лет приходилось понимать, что без помощи близких в деревенской жизни далеко не уедешь.
Василий рос среди братьев и сестёр, наблюдая за тем, как устроен окружающий мир. Он ещё не знал, что такое военная стратегия, не видел настоящего сражения и не представлял себе, насколько далеко могут завести человека обстоятельства, которыми он пока совершенно не управляет.
Зато он рано узнал, что такое работа.
В деревне никто не собирался освобождать мальчика от обязанностей только потому, что он был младшим или ещё не достиг взрослого возраста. Надо было помогать по хозяйству, выполнять поручения старших, присматривать за скотом, учиться обращаться с инструментами. Детство проходило не в праздности, а в постоянном движении.
Василий был любознательным и, судя по позднейшим воспоминаниям о его характере, не слишком склонным к тихому и покладистому поведению. Ему хотелось знать, почему одни люди командуют, другие подчиняются, почему один человек может добиться своего, а другой всю жизнь остаётся в стороне. Подобные вопросы ещё не складывались у него в какую-либо философию, но сама привычка не принимать окружающий порядок как нечто неизменное постепенно становилась частью его характера.
Впрочем, пока всё это было далеко от будущих военных событий. Впереди находились школа, работа, семейные заботы и нелёгкая дорога взросления.
Мальчик учился в церковноприходской школе, однако образование его оказалось непродолжительным. Семейные обстоятельства требовали труда, и Василий довольно рано начал работать по найму. Впоследствии он освоил плотницкое дело, которое было для него не просто способом заработка, но и настоящей школой практической жизни.
Он ещё не знал, что однажды ему придётся командовать людьми, принимать решения, от которых будет зависеть исход боя, и смотреть на огромную карту, пытаясь понять, где противник нанесёт следующий удар.
Пока перед ним лежала совсем другая карта — карта его собственной жизни, на которой ещё почти ничего не было обозначено.
Глава вторая. Плотницкая наука и первые уроки жизни
Деревенское детство редко бывает долгим, если семья живёт в нужде. В таких семьях мальчики рано узнают, что хлеб не появляется на столе сам собой, а одежда не покупается за красивые слова. Василий Чапаев тоже довольно быстро усвоил эту простую истину.
После переезда семьи из Будайки в село Балаково Самарской губернии жизнь Чапаевых постепенно вошла в привычную колею волжского крестьянского быта. Семья была многодетной, денег постоянно не хватало, и каждый взрослый должен был работать. Отец Василия, Иван Степанович, занимался плотницким делом. Именно от него сыну предстояло перенять ремесло, которое впоследствии не раз помогало ему зарабатывать на жизнь.
Балаково того времени было не просто большим селом. Здесь пересекались торговые пути, работали мастерские, пристани и лавки, сюда приезжали купцы и ремесленники. Волга давала одним работу, других лишала заработка, но никому не позволяла надолго оставаться без движения.
Для молодого Василия это стало хорошей школой. Он учился обращаться с инструментами, подгонять доски, работать с древесиной, различать её свойства и понимать, почему одна вещь, сделанная аккуратно, служит десятилетиями, а другая разваливается после первого серьёзного испытания.
Плотницкое дело требовало терпения и точности. Можно было сколько угодно торопиться, но плохо подогнанная доска всё равно выдавала нерадивого мастера. Ошибка в расчёте приводила к перекосу, неточная разметка портила материал, а попытка скрыть недостаток работы обычно обнаруживалась гораздо быстрее, чем хотелось бы.
Василию нравилось, когда дело спорилось. Он не любил долго рассуждать там, где можно было взять инструмент и приступить к работе. Но это вовсе не означало, что он действовал бездумно. Напротив, практическая смекалка постепенно становилась одной из его сильных сторон.
Отец, человек немногословный, нечасто хвалил сына. Но однажды, наблюдая за тем, как Василий работает над деревянной конструкцией, Иван Степанович, возможно, сказал ему:
— Не торопись. Доска терпит, пока ты её обрабатываешь. А если ошибёшься, переделывать придётся тебе.
Василий отложил рубанок.
— А если заказчик торопит?
— Пусть торопит. Он за скорость платит или за работу?
— За работу.
— Вот и делай работу.
Этот короткий разговор мог состояться в мастерской отца. Во всяком случае, именно такую жизненную науку будущий командир мог вынести из своего ремесла: результат зависит не от громкости обещаний, а от того, насколько хорошо человек умеет делать своё дело.
Постепенно Василий стал работать самостоятельно, брать заказы и зарабатывать деньги. Он уже не был мальчиком, которому достаточно поручить принести инструмент или подмести мастерскую. Перед ним открывалась дорога взрослой жизни.
Но, как это часто бывает, одной профессией человеческая судьба не ограничивается.
Василий рос, знакомился с людьми, участвовал в деревенских развлечениях, заводил знакомства. Его характер нельзя было назвать покладистым. Он мог быть весёлым, вспыльчивым, настойчивым, а порой и чрезмерно прямолинейным. Не каждый был готов спокойно воспринимать его манеру разговаривать, особенно если собеседник привык к тому, что последнее слово всегда остаётся за ним.
Впрочем, сам Василий, вероятно, считал, что последнее слово должно оставаться за тем, кто прав.
В 1908 году его призвали на военную службу. Он оказался в Киеве, однако уже в следующем году был уволен в запас по состоянию здоровья. После возвращения домой Василий вновь занялся привычным ремеслом.
Военная служба оказалась недолгой, но, возможно, именно тогда он впервые почувствовал себя частью большого мира, далеко выходящего за пределы родного села.
Там были другие люди, другие порядки, незнакомые города и совершенно иные требования к человеку. Приходилось подчиняться командам, соблюдать дисциплину и выполнять распоряжения, даже если они не всегда казались разумными. Для молодого человека с независимым характером такая наука едва ли давалась легко.
Но Василий вернулся домой и снова взялся за плотницкие инструменты.
В 1909 году в его жизни произошло событие, имевшее куда большее значение, чем очередной заказ или заработок. Он женился на Пелагее Никаноровне Метлиной.
Их семейная жизнь начиналась без особого достатка, но с обычными для молодых людей надеждами. Василий продолжал работать, Пелагея занималась домашними делами. Постепенно в семье появились дети: Александр, Клавдия и Аркадий.
Теперь у него были не только собственные планы, но и люди, за которых он отвечал каждый день.
Работа, дом, заработок, семейные заботы — всё это составляло мирную жизнь, которая впоследствии окажется почти недостижимой роскошью.
Василий не мог знать, что его семейная судьба сложится непросто, что впереди будут разлуки, тяжёлые решения и война, которая изменит привычный порядок существования миллионов людей.
Пока же он был молодым плотником, мужем и отцом.
И, возможно, именно в эти годы в нём особенно остро проявилось желание не оставаться всю жизнь на одном месте. Ему хотелось большего. Не обязательно богатства или высокого положения. Скорее, ощущения, что он способен влиять на происходящее вокруг, что его слово может что-то изменить, а поступки не растворятся бесследно среди бесчисленных будничных забот.
Время шло. На Волге сменялись времена года, в мастерских стучали молотки, на пристанях грузили товары, а в городах всё чаще говорили о политике, рабочих волнениях и несправедливости существующего порядка.
Европа приближалась к большой войне, хотя далеко не каждый житель Балакова мог представить, что вскоре привычная жизнь окажется перевёрнутой.
Василий продолжал работать. Но впереди уже поднималась новая эпоха.
В сентябре 1914 года его вновь призвали в армию. На этот раз возвращение к мирной плотницкой работе оказалось совсем не таким, как после прежней службы. Начиналась Первая мировая война.
Он ещё не знал, что именно там, среди окопов, артиллерийских разрывов и бесконечных переходов, будет испытан его характер. И что война, отнявшая у него привычный мир, одновременно откроет дорогу к совершенно другой судьбе.

Глава четвёртая. Первые бойцы
Николаевск встретил Василия Чапаева беспокойными разговорами, митингами и непривычным оживлением на улицах. Казалось, город за несколько месяцев постарел на целое десятилетие. Люди стали чаще собираться группами, спорить, доказывать друг другу свою правоту. Вчерашние знакомые порой обнаруживали, что теперь принадлежат к разным политическим лагерям, и это открытие не всегда радовало обе стороны.
В небольшом помещении, где прежде решались обычные городские дела, теперь проходили собрания. На столах лежали бумаги, списки, какие-то старые карты, а у стен стояли вооружённые люди. Одни приходили добровольно, другие являлись по распоряжению местных органов власти. Почти каждый считал себя человеком, который хорошо понимает, как следует устраивать новую жизнь.
Василий Иванович относился к подобным рассуждениям с осторожностью. Он уже успел заметить, что громче всех о дисциплине иногда говорят те, кто сам не умеет вовремя явиться на службу.
Однажды утром он вошёл в помещение, где его ожидали несколько человек.
— Ну что, товарищи, — сказал он, снимая фуражку, — много у нас сегодня желающих защищать революцию?
— Достаточно, Василий Иванович, — ответил один из присутствующих.
— Это хорошо. А сколько из них умеют обращаться с винтовкой?
Собравшиеся переглянулись.
— Некоторые умеют.
— А остальные?
— Остальные готовы учиться.
Чапаев положил фуражку на стол.
— Учиться — дело хорошее. Только пусть сначала научатся не направлять винтовку на собственную ногу. А то получится, что противника у нас ещё нет, а потери уже начались.
В комнате послышался смех.
Так начиналась новая работа Василия Ивановича. Ему предстояло собрать людей, которые могли бы не только громко заявлять о своих убеждениях, но и действовать сообща. Он понимал, что создать боеспособный отряд из случайно собравшихся добровольцев непросто. Каждый приходил со своим характером, представлениями о справедливости и собственными обидами.
Среди новобранцев встречались бывшие фронтовики, крестьяне, рабочие, молодые парни, ещё не успевшие толком понять, что такое настоящая военная служба. Одни имели за плечами несколько лет окопной жизни, другие впервые держали в руках винтовку.
Василий Иванович внимательно присматривался к людям. Он не любил судить о человеке только по внешности или красивым словам. Ему хотелось видеть, как тот ведёт себя в деле, способен ли выполнять поручения, не теряется ли при неожиданностях и умеет ли отвечать за собственные поступки.
Особенно его интересовали бывшие солдаты. Они уже знали цену военной дисциплине, но после революции далеко не все хотели снова подчиняться строгим приказам.
Один из таких людей, коренастый мужчина с густыми усами, явился на собрание и заявил, что готов служить, но исключительно на добровольных началах.
— А что значит исключительно? — спросил Чапаев.
— Значит, чтобы меня никто не заставлял.
— А если приказ получишь?
— Если приказ правильный, выполню.
— А если тебе покажется неправильным?
— Тогда сначала обсудим.
Чапаев посмотрел на него с интересом.
— Ты, братец, не в собрание записываешься, а в вооружённый отряд.
— Я понимаю.
— Вот и хорошо. Только запомни: обсуждать будем тогда, когда на это есть время. А когда стреляют, каждый должен знать своё место.
Усатый задумался, затем кивнул.
— С этим согласен.
— Тогда оставайся. Посмотрим, какой из тебя получится боец.
Василий Иванович не стремился подавить людей одной только суровостью. Он знал, что солдат, которого постоянно унижают, редко становится надёжным товарищем. Но и чрезмерная мягкость была опасна. В отряде, где каждый поступает по собственному усмотрению, никакой командир долго не продержится.
Работа шла ежедневно. Нужно было распределять людей, заниматься оружием, искать продовольствие, определять места расположения подразделений. Не хватало почти всего, кроме желающих давать советы.
Особенно много хлопот доставляли винтовки. Одни были старого образца, другие имели повреждения, третьи нуждались в чистке и ремонте. Боеприпасы приходилось учитывать особенно внимательно.
Однажды Чапаев обнаружил, что несколько бойцов оставили оружие без должного ухода.
— Это что такое? — спросил он, осматривая винтовку.
— Да вроде исправная, Василий Иванович.
— Вроде — это не военный термин.
— А какой термин?
— Исправная. Или неисправная. Третьего не дано.
Боец улыбнулся.
— Значит, надо почистить?
— Значит, надо думать головой, пока она у тебя ещё есть. На войне винтовка может оказаться последним другом. А ты с ней обращаешься так, будто она тебе задолжала денег.
Солдаты засмеялись, но оружие после этого случая чистили гораздо старательнее.
Постепенно вокруг Чапаева собирались люди, которым он мог доверять. Среди них выделялся Иван Семёнович Кутяков, человек деятельный и способный, которому впоследствии предстояло стать одним из наиболее известных командиров чапаевских частей.
Пока их отношения только складывались. Они присматривались друг к другу, обсуждали организацию подразделений, оценивали людей. Чапаев ценил в Кутякове серьёзность и исполнительность. Кутяков, в свою очередь, видел, что новый командир обладает не только боевым опытом, но и редкой способностью увлекать людей за собой.
В один из дней они вместе осматривали место, где размещались бойцы.
— Людей прибывает всё больше, — заметил Кутяков.
— Это хорошо, — ответил Чапаев. — Только количество ещё не армия.
— Согласен. Нужна подготовка.
— И порядок. А главное, чтобы люди понимали, ради чего они здесь.
Кутяков посмотрел на стоявших неподалёку новобранцев.
— Некоторые пришли за жалованьем.
— Такие тоже нужны, — сказал Чапаев. — Только пусть не думают, что жалованье выдаётся за прогулки по городу.
Они подошли к группе бойцов. Один из молодых парней, заметив командира, поспешно выпрямился и попытался спрятать за спину кусок хлеба.
— Что там у тебя? — спросил Чапаев.
— Ничего, товарищ командир.
— Как это ничего? Я же вижу, что ты что-то прячешь.
Парень смутился.
— Хлеб.
— А почему прячешь?
— Думал, нельзя есть на построении.
Чапаев посмотрел на него, потом на остальных.
— Есть можно. Только желательно не во время команды. А то я однажды видел солдата, который так увлёкся едой, что вместо ответа командиру чуть не проглотил ложку.
Солдаты рассмеялись. Даже Кутяков не удержался от улыбки.
Василий Иванович понимал, что подобные мелочи не менее важны, чем строевые занятия. Люди должны были почувствовать себя частью общего дела, научиться доверять друг другу. Нельзя было создать настоящую военную силу из людей, которые смотрят на соседа как на случайного попутчика.
Но за стенами казарм и городских учреждений положение становилось всё тревожнее. В Поволжье нарастало противостояние. В разных местах возникали вооружённые столкновения, а сообщения о новых выступлениях против советской власти поступали всё чаще.
В мае 1918 года восстание Чехословацкого корпуса резко изменило военную обстановку. Железнодорожные линии, города и важные узлы коммуникаций оказались под угрозой. Вооружённые силы противников советской власти получили возможность действовать значительно активнее.
В Николаевске стало ясно: прежние небольшие отряды уже не смогут справиться с новыми задачами.
Требовалась регулярная военная организация.
По решению местных советских органов началось преобразование красногвардейских подразделений в части Красной армии. Формировались полки, устанавливалась структура командования, распределялись обязанности. В мае 1918 года были организованы полки имени Степана Разина и Емельяна Пугачёва. Они составили Пугачёвскую бригаду, командование которой принял Василий Иванович Чапаев.
Для него это было серьёзным испытанием. Теперь он отвечал не за небольшую группу людей, а за гораздо более крупное воинское соединение. Ошибка в организации могла привести к тяжёлым последствиям, а недостаток дисциплины — обернуться поражением.
Однажды вечером, когда основные дела были закончены, Чапаев остался в помещении один. Перед ним лежала карта, рядом находились списки подразделений. Он долго смотрел на обозначенные линии и дороги, пытаясь представить, как будет действовать противник.
Вошёл Кутяков.
— Василий Иванович, ещё не отдыхаете?
— Видишь сам. Бумаги, проклятые, не дают покоя.
— Завтра нужно решить вопрос со снабжением второго полка.
— Знаю. Утром займёмся.
Кутяков подошёл к столу.
— Трудно будет.
— Легко, брат, теперь уже не обещают.
— Люди ещё не все подготовлены.
— Значит, будем готовить.
— А если времени не хватит?
Чапаев поднял глаза.
— Тогда придётся учиться быстрее.
Кутяков помолчал.
— Вы думаете, мы удержимся?
Василий Иванович откинулся на спинку стула.
— Не знаю, Иван Семёнович. Но если заранее решить, что не удержимся, тогда можно сразу расходиться по домам.
— Дело не в страхе.
— Я и не говорю, что в страхе. Просто война не спрашивает, готовы мы или нет. Она приходит, и приходится отвечать.
Они ещё некоторое время обсуждали положение. За окном темнело, в городе постепенно стихали голоса. Но оба понимали, что спокойствие может оказаться недолгим.
В ту ночь Чапаев долго не ложился. Он вспоминал свою прежнюю жизнь, мастерскую, запах древесины, семейные вечера. Когда-то его главной заботой было закончить работу, заработать деньги и вернуться домой. Теперь на его плечах лежала ответственность за людей, которые доверили ему свои жизни.
Он не считал себя великим полководцем. До этого звания было ещё далеко, да и само представление о собственном величии вряд ли занимало его мысли. Он хотел добиться того, чтобы его бойцы не разбегались при первой опасности, чтобы командиры знали своё дело, чтобы отряды действовали согласованно.
В этом и заключалась его ближайшая задача.
А где-то далеко от Николаевска, на дорогах и станциях Поволжья, уже двигались люди, которым вскоре предстояло стать противниками друг друга. Они тоже были уверены в своей правоте, тоже надеялись вернуться домой и тоже не знали, сколько испытаний ждёт их впереди.
Гражданская война постепенно собирала свои армии, и Василий Чапаев уже стоял во главе одной из них.


Глава пятая. Город под огнём
Август 1918 года выдался жарким. Степь вокруг Николаевска выгорела, дороги покрылись густой пылью, а ветер приносил в город запах сухой травы и далёких костров. Казалось, сама природа устала от происходивших вокруг событий и хотела хотя бы ненадолго укрыться от человеческого безумия.
Но война не собиралась давать людям передышку.
В Николаевск всё чаще поступали тревожные известия. На дорогах замечали вооружённые отряды, на железнодорожных станциях происходили столкновения, а местные жители рассказывали о передвижении противника. После восстания Чехословацкого корпуса обстановка в Поволжье стала особенно опасной. Вооружённые силы, выступавшие против советской власти, усиливали давление на города и важные транспортные узлы.
Чапаев понимал, что спокойствие может закончиться в любую минуту.
Однажды утром он вызвал к себе нескольких командиров.
— Ну, докладывайте, что у нас нового, — произнёс он, раскладывая на столе карту.
Первым заговорил Кутяков:
— На восточном направлении замечены новые подразделения. По сведениям разведки, противник усиливает свои позиции.
— Численность?
— Точных данных нет.
Чапаев поднял голову.
— Как это нет? Мы что, теперь будем воевать с неизвестностью?
— Разведчики ещё не вернулись.
— Тогда дождёмся. Только ждать тоже надо с умом.
Один из командиров, пожилой человек с усталым лицом, заметил:
— Василий Иванович, люди волнуются. Говорят, противник может подойти к самому городу.
— А вы им что отвечаете?
— Что всё под контролем.
Чапаев усмехнулся.
— Хорошо. А у вас самого всё под контролем?
Командир смутился.
— Стараемся.
— Вот и старайтесь. Только не обещайте людям того, чего сами не знаете.
Он снова наклонился над картой.
— Надо проверить дороги, усилить наблюдение. И пусть никто не распускает слухов. У нас и без того достаточно настоящих неприятностей.
Совещание закончилось, но Василий Иванович ещё долго оставался за столом. Он знал, что война редко предупреждает о своём приближении. Иногда всё решают несколько часов, а порой даже несколько минут.
Кутяков задержался у двери.
— Василий Иванович, вы думаете, город удержим?
— А ты как думаешь?
— Если люди будут действовать согласованно, шансы есть.
— Значит, надо добиться, чтобы действовали согласованно.
— Это не всегда просто.
— Иван Семёнович, если бы всё было просто, я бы тебя сюда не приглашал.
Кутяков улыбнулся.
— Понял, товарищ командир.
— Вот и хорошо. Иди работай.
В тот же день Чапаев отправился осмотреть расположение частей. На окраине города он застал нескольких бойцов, которые спорили возле телеги.
— Что случилось? — спросил он.
Один из солдат повернулся к командиру.
— Да вот, Василий Иванович, лошадь не хочет идти.
— А вы её спросили, куда она хочет?
— Так она же не отвечает.
— Может, потому что вы с ней разговаривать не умеете?
Солдаты засмеялись.
Чапаев подошёл к животному, погладил его по шее и осмотрел сбрую.
— А ну-ка, покажите, что у вас тут.
Выяснилось, что ремень был перекручен и натирал лошади бок.
— Вот видите, — сказал Василий Иванович. — Лошадь не виновата, что у неё хозяева бестолковые.
— Мы сейчас исправим, товарищ командир.
— Исправляйте. И запомните: на войне иногда человек погибает не от пули, а от собственной глупости. Не добавляйте противнику лишних преимуществ.
Он направился дальше, а солдаты ещё долго улыбались, вспоминая его замечание.
В городе между тем нарастало беспокойство. Торговцы старались поскорее закончить дела, жители обсуждали последние новости, женщины всё чаще спрашивали у проходивших военных, насколько далеко находится противник.
На рынке одна пожилая женщина остановила молодого красноармейца.
— Сынок, скажи, правда, что чехи идут?
— Говорят, идут.
— А наши их остановят?
Парень поправил ремень винтовки.
— Постараемся, бабушка.
— Ты уж постарайся. А то у меня здесь и дом, и хозяйство, и вся жизнь.
— Не волнуйтесь. Мы город не отдадим.
Женщина посмотрела на него внимательно.
— Ты, милый, сначала сам живым останься. А город потом как-нибудь.
Красноармеец ничего не ответил. Он только кивнул и пошёл дальше.
Двадцатого августа 1918 года тревожные ожидания превратились в действительность. Части Народной армии при поддержке чехословацких подразделений начали артиллерийский обстрел Николаевска. Снаряды разрывались над городом, поднимались облака пыли, люди искали укрытия в подвалах и прочных зданиях.
Первый взрыв раздался так неожиданно, что на мгновение всё вокруг словно замерло.
Потом послышались новые разрывы.
В одном из помещений, где находились представители местного исполкома, заседание прервалось. Люди поспешно собирали документы, пытались организовать эвакуацию и связаться с военными подразделениями.
На улицах началась суматоха. Кто-то бежал к окраине, кто-то искал родственников, кто-то пытался вывезти из города детей и стариков. Военные подразделения занимали позиции, но противник оказывал сильное давление.
Чапаев в это время находился с частями бригады. Получив известие о происходящем, он направился к месту, откуда можно было оценить положение.
— Что известно? — спросил он прибывшего связного.
— Противник вошёл в город.
— Какие части?
— Чехословаки и подразделения Народной армии.
— Наши?
— Отходят. Сопротивление продолжается.
Чапаев резко повернулся к Кутякову.
— Надо выяснить, где находятся наши подразделения. Не допустить беспорядочного отхода.
— Уже отправил связных.
— Хорошо. И приготовь людей.
Кутяков посмотрел на него.
— Вы собираетесь возвращаться в город?
— А ты предлагаешь оставить его противнику навсегда?
— Нет. Но надо оценить силы.
— Оценим. Только времени у нас немного.
Василий Иванович прекрасно понимал, что поспешная атака может закончиться тяжёлыми потерями. Но и бездействие означало бы потерю важного города, а вместе с ним — политического и военного положения в округе.
Николаевск оказался в руках противника. Для жителей начались тревожные дни. Новая власть была свергнута, в городе появились вооружённые подразделения, начались аресты сторонников советской власти. По историческим свидетельствам, часть местных большевиков и советских работников была предана военно-полевому суду и расстреляна.
Эти события ещё сильнее ожесточили противостояние.
Василий Иванович получил известия о происходящем и понял, что времени на долгие приготовления почти не осталось. Он собрал командиров.
— Товарищи, положение вам известно. Николаевск занят противником. В городе остались наши люди. Мы не можем бросить их на произвол судьбы.
Один из командиров спросил:
— Сил достаточно?
— Для победы всегда хочется иметь больше сил, — ответил Чапаев. — Но если будем ждать, пока их станет достаточно, противник успеет дойти до самого Саратова.
Кутяков развернул карту.
— Есть возможность подойти к городу с нескольких направлений.
Чапаев внимательно изучил обозначения.
— Нужно действовать согласованно. Никакой самодеятельности. Каждый командир отвечает за свой участок.
— А если противник окажется сильнее, чем мы предполагаем?
— Тогда будем решать по обстановке. Но город оставлять без попытки вернуть не станем.
Он обвёл взглядом присутствующих.
— И ещё. Не забывайте, что там наши люди. Не только красноармейцы. Там женщины, старики, дети. Действовать надо с головой. Нам нужен город, а не груда развалин.
После совещания Чапаев вышел во двор. У крыльца стоял молодой боец, который, казалось, никак не мог решить, куда ему идти.
— Ты чего здесь застыл? — спросил Василий Иванович.
— Жду приказа, товарищ командир.
— А до приказа ты что делаешь?
— Ничего.
— Прекрасная привычка. Только на войне она дорого обходится.
Парень смутился.
— Я просто не хочу ошибиться.
Чапаев посмотрел на него внимательнее.
— Ошибаться никто не хочет. Но если каждый будет стоять и ждать, пока ему объяснят каждый шаг, нас с тобой давно уже не будет. Слушай приказ, выполняй его и думай головой. Вот и вся наука.
— Понял.
— Тогда иди. И постарайся, чтобы я тебя больше не видел возле этого крыльца.
Боец быстро направился к своим.
Вскоре началось движение частей. Люди проверяли оружие, подтягивали снаряжение, уточняли задачи. В воздухе чувствовалось напряжение, которое невозможно было спутать ни с чем другим. Каждый понимал: впереди серьёзное испытание.
Чапаев ехал рядом с колонной, внимательно наблюдая за бойцами. Он знал, что многие из них молоды, неопытны и впервые окажутся в настоящем бою. Но он также видел, что люди готовы идти за ним.
Василий Иванович не произносил длинных речей. Он говорил коротко, иногда резко, иногда с усмешкой. Но его присутствие действовало на бойцов сильнее многих слов.
Один из солдат, заметив его, негромко сказал товарищу:
— Смотри, сам командир с нами идёт.
— А куда ему ещё идти?
— Мог бы в штабе сидеть.
— Нашему Василию Ивановичу в штабе долго не усидеть. Он там, наверное, через час начнёт стены строем выстраивать.
Оба тихо рассмеялись.
Вскоре впереди показались первые признаки приближения к городу. Разведчики сообщили о расположении неприятельских частей. Чапаев выслушал доклад, затем повернулся к командирам.
— Начинаем.
Бой за Николаевск стал одним из важнейших эпизодов в ранней военной биографии Чапаева. Его подразделения сумели вернуть город, хотя подробности отдельных действий и датировки событий в исторических источниках различаются. Вскоре Николаевск снова оказался под контролем советских частей.
Для жителей возвращение красноармейцев означало окончание одного периода тревоги, но не означало наступления мира. Война продолжалась, и город оставался в опасной близости от линии противостояния.
Когда стрельба стихла, Чапаев въехал в город. На улицах ещё виднелись следы недавнего боя. Где-то дымились повреждённые постройки, на дороге лежали обломки, люди осторожно выходили из укрытий.
К нему подошла та самая пожилая женщина, которая несколько дней назад разговаривала с молодым красноармейцем на рынке.
— Ну что, сынок, вернулись?
Чапаев остановился.
— Вернулись, бабушка.
— А теперь надолго?
Он посмотрел на неё и не сразу ответил.
— Будем надеяться.
— Ты уж постарайся. А то у нас тут жизнь не казённая. Её заново не выдадут.
Чапаев улыбнулся.
— Вот это правильно сказано.
Женщина внимательно посмотрела на его усталое лицо.
— Ты бы поел чего-нибудь. Вид у тебя такой, будто сам с пушкой воевал.
— Поем, бабушка. Только сначала с делами разберёмся.
— Все вы так говорите. Сначала дела, потом еда, потом сон. А когда же жить будете?
Василий Иванович ничего не ответил. Он лишь на мгновение задержал взгляд на женщине, затем направился дальше.
Ему предстояло решать новые задачи. Нужно было восстанавливать порядок, пополнять части, выяснять положение на соседних направлениях и готовиться к дальнейшим боям.
Но в тот вечер, когда он наконец остался один, Чапаев позволил себе несколько минут тишины.
Он снял фуражку, положил её на стол и посмотрел на свои руки. На них осталась пыль дороги, следы усталости и небольшие царапины.
Когда-то эти руки умели только плотничать, держать рубанок и подгонять доски одну к другой. Теперь они распоряжались судьбами сотен людей.
Он вспомнил слова старой женщины: «Жизнь заново не выдадут».
И почему-то долго не мог забыть эту простую фразу.
Город был возвращён. Но впереди оставалась война, в которой ещё не раз придётся терять друзей, принимать тяжёлые решения и смотреть в глаза людям, которым невозможно объяснить, почему их мир разрушен.
А пока на улицах Николаевска постепенно зажигались огни. Люди возвращались в дома, осторожно открывали двери, искали близких. Над городом стояла тишина, но это была не тишина мира.
Это была лишь короткая передышка между боями.

Глава шестая. Когда отряды становятся армией
После возвращения Николаевска жизнь постепенно входила в привычное русло, хотя привычным это русло можно было назвать лишь с большой натяжкой. Война не отступала, а только меняла направление. Вчерашние добровольцы уже не могли оставаться просто вооружёнными людьми, собравшимися защищать родные места. Впереди их ждали новые походы, столкновения с хорошо организованными подразделениями противника и испытания, к которым следовало готовиться заранее.
Чапаев понимал: одной храбрости теперь недостаточно. Если раньше можно было собрать людей, объяснить им задачу и отправиться навстречу противнику, то теперь требовались порядок, дисциплина, связь между подразделениями и чёткое управление. Из разрозненных отрядов предстояло создать настоящую воинскую силу.
Работа оказалась непростой.
В Николаевске и его окрестностях продолжалось формирование новых подразделений. В них приходили крестьяне, рабочие, бывшие солдаты царской армии, люди, уже успевшие повоевать в первых столкновениях Гражданской войны. Одни имели фронтовой опыт, другие едва умели обращаться с винтовкой. Среди добровольцев встречались совсем молодые парни, которым ещё недавно полагалось сидеть за школьной партой, и мужчины, успевшие обзавестись большими семьями.
Каждый приходил со своей историей, своим характером и собственным представлением о том, что такое военная служба.
Чапаев старался не смотреть на людей как на безликую массу. Он внимательно присматривался к командирам, разговаривал с бойцами, интересовался их прежней службой. Его интересовало не только то, кто умеет метко стрелять, но и то, кто способен отвечать за других.
Однажды во время проверки подразделения он остановился возле молодого красноармейца, который никак не мог справиться с ремнём винтовки.
— Ты давно служишь? — спросил Василий Иванович.
— Третий день, товарищ командир.
— А до этого чем занимался?
— В деревне работал.
— На чём?
— На земле. Пахал, сеял, косил.
— Значит, руки к делу привычные. А винтовку держать научишься.
Парень заметно приободрился.
— Постараюсь, товарищ командир.
— Постарайся так, чтобы потом мне не пришлось объяснять твоей винтовке, куда ей стрелять.
Рядом стоявшие бойцы рассмеялись. Молодой солдат тоже улыбнулся, хотя по-прежнему держал оружие с некоторой опаской.
Чапаев двинулся дальше. Он не любил унижать неопытных людей. Ошибки следовало исправлять, но человек, пришедший добровольцем, должен был чувствовать, что его труд и старание имеют значение.
Особенно важным было подобрать надёжных командиров. Среди людей, с которыми Чапаеву предстояло пройти немало дорог, всё заметнее выделялся Иван Кутяков. Он был моложе Василия Ивановича, обладал собственным характером и не боялся высказывать мнение, даже если оно не совпадало с мнением начальника.
Такие отношения не всегда обходились без споров.
Во время одной из проверок Кутяков обратил внимание на то, что несколько бойцов плохо знают порядок смены караула.
— Василий Иванович, с этим надо разбираться, — сказал он. — Если оставить всё как есть, однажды кто-нибудь проспит неприятеля.
— А ты что предлагаешь?
— Усилить обучение. И назначить ответственных, которые будут проверять караулы.
— Правильно. Только не превращай обучение в наказание. Нам нужны внимательные бойцы, а не люди, которые боятся лишний раз спросить.
Кутяков кивнул.
— Согласен.
— Тогда и займись. А если кто-нибудь будет утверждать, что уже всё знает, проверь его особенно внимательно.
— Почему именно его?
— Потому что тот, кто действительно всё знает, обычно первым понимает, сколько ещё предстоит узнать.
Кутяков усмехнулся.
— Это вы хорошо придумали.
— Я не придумывал. Жизнь подсказала.
Постепенно складывалась и новая система управления. Во второй половине лета части, созданные на основе местных красногвардейских отрядов, объединялись в более крупные соединения. Первые Николаевские полки стали основой бригады, которой командовал Чапаев. Затем началось формирование дивизии Николаевских полков.
В конце июля 1918 года приказом по войскам 4-й армии была сформирована дивизия, в которую вошли несколько полков и другие подразделения. Чапаев продолжал играть важную роль в её организации и командовании отдельными частями. В сентябре он возглавил дивизионное соединение, а затем получил назначение начальником 2-й Николаевской дивизии.
Названия частей менялись, состав расширялся, вчерашние отряды становились полками, а полки — соединениями. Но за каждой строкой приказа стояли живые люди, которым предстояло учиться действовать вместе.
Для Чапаева это было не просто административное преобразование. Он видел, что прежний порядок уже не соответствует масштабу войны. Теперь недостаточно было иметь смелого командира и несколько сотен решительных бойцов. Требовалась организация, способная выдержать длительные боевые действия.
Однажды во время построения случилась небольшая история, которая надолго осталась в памяти солдат.
Командир одного из подразделений, стараясь произвести хорошее впечатление, приказал бойцам выстроиться особенно ровно. Он несколько раз проходил вдоль шеренги, поправлял положение винтовок и громко требовал соблюдать дистанцию.
Всё шло вполне благополучно, пока один из новобранцев не сделал шаг вперёд и не оказался перед самым командиром.
— Ты куда? — возмутился тот.
— Товарищ командир, вы приказали равняться.
— Ну и что?
— Так я и равняюсь.
— На кого?
Солдат растерялся, посмотрел на командира и честно ответил:
— На вас. Вы же впереди всех стоите.
Бойцы едва сдерживали смех. Командир покраснел, но Чапаев, наблюдавший за происходящим, не выдержал и улыбнулся.
— Ну что ж, товарищ командир, — заметил он, — теперь вы знаете, что личный пример иногда понимают слишком буквально.
После этого даже сам строгий начальник рассмеялся. Построение продолжили, но новобранец ещё долго пользовался среди товарищей прозвищем «Равняйся».
Такие эпизоды помогали людям переносить напряжение повседневной службы. Солдатский юмор был своеобразной защитой от страха и усталости. Он позволял на короткое время забыть о тревогах и почувствовать, что рядом находятся не просто сослуживцы, а товарищи, с которыми можно разделить и трудности, и радость.
Однако Чапаев не позволял, чтобы веселье мешало делу. Он прекрасно понимал разницу между добродушной шуткой и безответственностью.
Вечером, после очередного совещания, он задержался с Кутяковым и ещё несколькими командирами. На столе лежала карта, рядом стояли кружки с чаем. Усталость давала себя знать, но разговор продолжался.
— Людей становится больше, — заметил один из командиров. — А вместе с ними прибавляется и забот.
— Это естественно, — ответил Чапаев. — Чем больше людей, тем больше ответственности.
— Иногда кажется, что легче было бы командовать одним хорошим полком, чем целой дивизией.
— Легче, конечно. Только война нас спрашивать не будет, что нам легче.
Кутяков посмотрел на карту.
— Надо усиливать подготовку командиров. Не все справляются с новыми задачами.
— Вот это верно, — согласился Чапаев. — Командир должен знать не только, как вести людей в атаку. Он должен понимать, где они находятся, чем располагают, как поддерживать связь и что делать, если обстановка изменится.
— А если он сам растеряется?
Василий Иванович поднял голову.
— Тогда ему лучше не показывать этого своим бойцам. Люди должны видеть, что командир понимает, что делает.
— Даже если он не понимает? — спросил кто-то из присутствующих.
Чапаев посмотрел на него с усмешкой.
— Если совсем не понимает, то пусть сначала научится. А потом уже командует.
За столом засмеялись.
В эти месяцы всё отчётливее проявлялась одна особенность Чапаева: он мог быть резким, вспыльчивым, порой нетерпеливым, но в боевой обстановке умел быстро оценивать происходящее и принимать решения. Его отличали личная смелость, сильная воля и способность увлекать за собой людей. Вместе с тем отсутствие систематического военного образования оставалось серьёзным пробелом, который он впоследствии попытался восполнить.
В сентябре в жизни формировавшихся частей произошло ещё одно заметное событие. На Восточном фронте шла реорганизация соединений, менялись их названия и подчинение. Вскоре Николаевские полки получили новое наименование, а их командиры продолжили работу по созданию боеспособной дивизии.
Для рядового бойца эти изменения иногда выглядели довольно забавно.
— Слушай, — спросил один красноармеец другого, — мы теперь кто?
— Как кто? Красноармейцы.
— Это я знаю. А полк наш как называется?
— Сегодня так, завтра иначе. Главное, чтобы винтовка оставалась при нас.
— А если и винтовку переименуют?
— Тогда придётся привыкать к новому названию.
— Ты шутишь?
— Конечно. На войне без шутки недолго и с ума сойти.
Они рассмеялись и продолжили работу.
Но за этим солдатским разговором скрывалась важная перемена. Люди постепенно начинали осознавать себя частью большого воинского соединения. Они уже не просто защищали собственную деревню или уезд. Их служба приобретала иной масштаб, а задачи становились сложнее.
Чапаев всё чаще думал о будущем. Он видел, что противник располагает опытными офицерами, хорошо организованными частями и достаточным количеством вооружения. Противостоять ему можно было только при условии, что красные подразделения научатся действовать не менее согласованно.
Однажды, наблюдая за тренировкой бойцов, он заметил, как один из новобранцев после неудачного упражнения сердито отбросил учебный предмет.
— Что случилось? — спросил Василий Иванович.
— Не получается у меня, товарищ командир.
— А ты думал, с первого раза всё получится?
— Думал.
— Напрасно думал. Иногда человек десять раз ошибётся, прежде чем научится делать правильно. Главное, чтобы на одиннадцатый раз он не бросил дело.
— А если и на одиннадцатый не получится?
Чапаев посмотрел на него внимательно.
— Тогда будем думать, что ещё можно изменить. Только заранее сдаваться не надо.
Боец поднял с земли учебный предмет и вернулся к товарищам.
Василий Иванович ещё некоторое время наблюдал за тренировкой. Он понимал, что армия рождается не только в сражениях. Она рождается на плацу, в казарме, во время долгих переходов, в разговорах командиров и солдат, в бесконечных повторениях одного и того же упражнения.
Она рождается там, где вчерашний крестьянин начинает отвечать не только за себя, где бывший рабочий учится руководить подразделением, а молодой доброволец постепенно превращается в бойца, способного не растеряться под огнём.
Вечером над Николаевском снова опустилась тишина. Где-то далеко слышались звуки военных обозов, в казармах негромко разговаривали солдаты, а возле одного из костров кто-то затянул старую песню.
Чапаев остановился неподалёку и прислушался.
Он не стал прерывать певцов. В их голосах было что-то знакомое: усталость, молодость, тоска по дому и надежда на то, что когда-нибудь всё это закончится.
Василий Иванович знал, что впереди их ждут новые испытания. Но теперь у него была не просто группа добровольцев. Постепенно складывалось соединение, которому предстояло пройти через тяжёлые бои и оставить заметный след в истории Гражданской войны.
А вместе с ним росла и ответственность самого Чапаева.
Он ещё не знал, что вскоре ему придётся отправиться туда, где военная наука будет требовать от него совсем иных знаний, чем те, которые он приобрёл на фронте. Не знал он и того, что однажды окажется перед выбором между академической аудиторией и живой войной.
Пока же его место было здесь — среди бойцов, командиров, тревожных приказов и бесконечных дорог. И, пожалуй, именно здесь он чувствовал себя нужнее всего.

Глава седьмая. Солдатская смекалка и большая переправа
Осень 1918 года принесла на Волгу новые тревоги. Война разрасталась, фронты перемещались, вчерашние союзники становились противниками, а города переходили из рук в руки. Николаевск, который по решению местных советских органов был переименован в Пугачёв, оставался важным пунктом на карте военных действий. Но Чапаеву уже приходилось думать не только о его обороне. Его части всё чаще получали задачи, связанные с продвижением на запад, где противник удерживал Самару.
Василий Иванович не любил сидеть без дела. Если в штабе становилось слишком тихо, он начинал подозревать, что кто-нибудь либо что-нибудь упускает из виду. Он мог неожиданно появиться в расположении полка, расспросить бойцов о настроении, проверить оружие, поинтересоваться продовольствием и тут же обнаружить три проблемы, о которых штабные бумаги почему-то умалчивали.
Однажды он остановился возле группы солдат, которые пытались разделить между собой нехитрый обед. На деревянной доске лежала большая краюха хлеба, рядом стоял котелок с кашей.
— Что, товарищи, обедаете? — спросил Чапаев.
— Так точно, Василий Иванович!
— Хорошо. А почему у вас один котелок на пятерых?
Один из бойцов, высокий, худощавый парень по имени Ефим, ответил:
— Экономия, товарищ командир.
— Какая ещё экономия?
— Если каждому выдать отдельный котелок, посуды понадобится больше. А так один котелок — и все довольны.
— Все довольны?
— Почти.
— А кто недоволен?
Ефим покосился на соседа.
— Вот Митрофан. Он говорит, что я ему каши меньше положил.
Чапаев посмотрел на Митрофана.
— А ты сам не мог взять ложку побольше?
— Мог, товарищ командир. Но тогда Ефим говорит, что я нарушаю справедливость.
— Значит, у вас тут не просто обед, а целое политическое собрание.
Солдаты засмеялись.
— Ладно, — сказал Чапаев. — Ешьте. Только запомните: если из-за каши вы не можете договориться, то как же вы будете делить между собой боевые задачи?
— Боевые задачи мы делить не будем, — уверенно ответил Ефим. — Их мы противнику оставим.
— Вот это уже разумнее. Только смотрите, чтобы противник не оказался таким же хитрым, как вы.
Он пошёл дальше, а солдаты ещё долго обсуждали, кто из них теперь отвечает за справедливое распределение каши.
Война, однако, не давала возможности долго заниматься подобными мелочами. В сентябре противник вновь попытался овладеть Николаевском. В окрестностях города развернулись ожесточённые столкновения. Частям Чапаева пришлось действовать на нескольких направлениях, отражая атаки и не позволяя неприятелю закрепиться на важных подступах.
Василий Иванович внимательно следил за положением. Он знал, что потеря города вновь поставит под угрозу весь район. Поэтому от командиров требовал не только храбрости, но и точного исполнения приказов.
Кутяков однажды принёс ему очередное донесение.
— На направлении Гусихи обстановка напряжённая. Противник проявляет активность.
— А наши?
— Держатся.
— Боеприпасы?
— Необходимо пополнение.
Чапаев нахмурился.
— Опять боеприпасы. Война, кажется, специально придумана для того, чтобы у нас постоянно чего-нибудь не хватало.
— Если бы у нас всего было достаточно, жить стало бы легче.
— Легче, конечно. Только тогда, Иван Семёнович, нам пришлось бы искать другую работу.
Кутяков улыбнулся.
— Думаю, мы бы нашли.
— Не сомневаюсь. Только сначала эту закончим.
В ближайшие дни бойцам предстояло выдержать новые испытания. Приказы передавались через связных, командиры уточняли расположение подразделений, разведчики возвращались с донесениями. В некоторых местах приходилось менять позиции, в других — удерживать занятые рубежи.
На одном из привалов Ефим, уже известный своей любовью к рассуждениям, сидел возле повозки и чинил сапог. Рядом устроился Митрофан.
— Ты чего сапог мучаешь? — спросил тот.
— Он меня первый начал.
— Как это?
— Натёр ногу. Теперь я ему мщу.
Митрофан посмотрел на сапог.
— Судя по его виду, он уже сдался.
— Вот и хорошо. Пусть знает, с кем связался.
В этот момент подошёл командир отделения.
— Вы что здесь устроили?
— Ремонт, товарищ командир.
— А почему сапог на повозке?
— Чтобы не убежал.
Командир несколько секунд смотрел на Ефима, потом покачал головой.
— С тобой, братец, надо не только оружие проверять, но и голову.
— Голова у меня исправная, товарищ командир. Просто иногда думает быстрее, чем я успеваю за ней.
Командир не выдержал и рассмеялся.
Такие люди были необходимы в солдатской жизни. Они не отменяли опасности, не уменьшали тяжести походов, но помогали товарищам сохранять бодрость. Война быстро учила ценить простые вещи: кружку горячего чая, сухие портянки, добрую шутку и возможность хотя бы несколько минут посидеть рядом с человеком, который понимает тебя без лишних слов.
К началу октября внимание Чапаева всё больше сосредоточилось на Самаре. Город имел важное стратегическое значение, а его удержание противником осложняло положение советских частей на Волге. Подготовка к наступлению требовала тщательной координации.
В штабе разложили карту. На ней были отмечены направления движения, переправы и расположение подразделений.
— Самое трудное — переправа, — заметил один из командиров.
— Понимаю, — ответил Чапаев.
— Противник будет мешать.
— Для этого он там и находится.
— Надо подготовить людей заранее.
— Подготовить. И связь обеспечить. Нельзя, чтобы один полк пошёл вперёд, а другой ещё только выяснял, куда ему направляться.
Кутяков указал на карту.
— Здесь можно сосредоточить часть сил.
Чапаев внимательно изучил обозначения.
— Проверить подходы. Разведку усилить. И главное — не допустить беспорядка при переправе.
Один из штабных работников, молодой человек с аккуратной бородкой, осторожно спросил:
— Василий Иванович, а если переправа окажется невозможной?
— Тогда придётся искать другую возможность.
— А если и другая окажется невозможной?
Чапаев поднял на него глаза.
— Товарищ, вы, случайно, не собираетесь заранее проиграть всю кампанию?
Молодой человек покраснел.
— Нет, конечно.
— Тогда давайте сначала попробуем переправиться, а потом будем обсуждать, что у нас не получилось.
За столом послышался сдержанный смех.
В первые дни октября началось наступление на Самару. Частям Николаевской дивизии предстояло преодолеть сопротивление противника и форсировать реку Самарку. Переправа стала одним из наиболее напряжённых эпизодов операции.
У воды бойцы собирались небольшими группами, проверяли оружие, поправляли ремни и присматривались к противоположному берегу. Одни старались не показывать волнения, другие, наоборот, слишком много шутили.
Ефим стоял рядом с Митрофаном и внимательно смотрел на реку.
— Ты плавать умеешь? — спросил он.
— Немного.
— А насколько немного?
— До берега обычно доплываю.
— А если берег далеко?
— Тогда плаваю дольше.
Ефим задумался.
— Хорошая наука. А я думал, что если далеко, то надо быстрее.
— Ты лучше молчи, а то ещё заставят первым показывать.
— Вот этого я и опасаюсь. У меня, знаешь ли, талант к военному делу, но вода его не понимает.
Митрофан рассмеялся.
Вскоре поступил приказ. Подразделения начали движение. Чапаев находился рядом с бойцами, следил за ходом операции и старался поддерживать управление в условиях боя. Он не был человеком, который мог спокойно наблюдать за происходящим издалека, когда от решительности командиров зависела жизнь солдат.
Первые группы достигли противоположного берега. Затем начали переправляться следующие подразделения. Противник оказывал сопротивление, и продвижение требовало от бойцов выдержки и согласованных действий.
В какой-то момент один из связных, запыхавшись, подбежал к командиру.
— Товарищ Чапаев! Передовой отряд переправился!
— Где именно?
Связной показал направление.
— Хорошо. Что с остальными?
— Продолжают переправу.
— Передай командирам, чтобы не нарушали порядок. И пусть не забывают о соседних подразделениях.
Связной уже собирался уходить, когда Чапаев добавил:
— И сам осторожнее. Мне ещё твои донесения понадобятся.
— Есть, товарищ командир!
Бой продолжался. Войска продвигались вперёд, преодолевая сопротивление противника. Важную роль сыграли личная смелость командиров и настойчивость бойцов. Чапаев находился среди тех, кто своим примером подталкивал людей к решительным действиям.
Исторические документы отмечают, что 6 и 7 октября 1918 года, руководя Николаевской дивизией на подступах к занятой чехословацкими войсками Самаре, Чапаев одним из первых переправился через Самарку. Его действия способствовали переправе других частей и последующему занятию города.
Когда сопротивление противника было сломлено, в расположении подразделений постепенно стало спокойнее. Солдаты устало присаживались на землю, проверяли снаряжение, искали товарищей и делились впечатлениями.
Ефим нашёл Митрофана возле повозки.
— Ну что, доплыл?
— Как видишь.
— А я тебе говорил, что далеко — это не страшно, если берег есть.
— Ты-то сам как?
— Я тоже добрался.
— А сапог?
Ефим посмотрел вниз.
— Сапог? Он теперь настоящий ветеран.
— Почему?
— Потому что пережил переправу вместе со мной. Только, по-моему, он теперь служить не хочет.
Митрофан рассмеялся.
— Сапог твой давно просится в отставку.
— Не дождётся. Пока я жив, он будет со мной.
Василий Иванович, проходивший неподалёку, услышал последние слова.
— Ефим! Ты лучше за винтовкой своей следи, чем за сапогом. Винтовка тебе ещё пригодится.
— Так точно, товарищ командир! Винтовка у меня в полном порядке.
— А голова?
— Голова тоже. Только она иногда сапог жалеет.
Чапаев покачал головой, улыбнулся и пошёл дальше.
Самара была занята советскими войсками. Для Чапаева и его бойцов это была важная победа, но не окончание войны. Напротив, успех требовал новых усилий. Нужно было закрепиться на занятых позициях, наладить снабжение, восстановить порядок и готовиться к дальнейшему продвижению.
Вечером Василий Иванович собрал командиров. Он не стал произносить длинную речь. Поблагодарил бойцов за выдержку и напомнил, что впереди ещё много работы.
— Сегодня вы сделали важное дело, — сказал он. — Но не думайте, что теперь можно расслабиться. Победа не освобождает от обязанностей. Завтра снова придётся работать.
Один из командиров негромко заметил:
— Василий Иванович, у нас, кажется, даже после победы отдыха не бывает.
— Отдых будет, — ответил Чапаев. — Только сначала надо добиться, чтобы завтра не пришлось отступать.
— Значит, опять в путь?
— А ты думал, война закончится потому, что мы устали?
Командиры улыбнулись.
Позднее, когда совещание закончилось, Чапаев вышел из помещения. Над городом темнело осеннее небо. Он слышал голоса солдат, чей-то смех, звяканье посуды и скрип повозок. В этих простых звуках была жизнь, ради которой люди продолжали идти вперёд.
Он остановился возле окна казармы. Внутри несколько бойцов спорили о том, кто лучше умеет плавать. Ефим с серьёзным видом доказывал, что переправа не представляет никакой опасности для человека, который умеет правильно выбирать направление. Митрофан утверждал, что главное в переправе — не умение плавать, а наличие берега.
— А если берега нет? — спросил кто-то.
— Тогда, — ответил Митрофан, — это уже не переправа, а неприятность.
Солдаты разразились смехом.
Чапаев тоже улыбнулся. На несколько секунд его лицо стало спокойнее. Он знал, что завтра снова придут донесения, появятся новые задачи, а вместе с ними — новые потери и тревоги. Но сегодня его бойцы могли смеяться.
И это тоже было важно.
Василий Иванович вернулся к своим делам. На столе уже лежали новые бумаги. Война продолжалась, а вместе с ней продолжалась и его дорога — дорога человека, которому предстояло ещё многому научиться и многое пережить.
Он пока не знал, что совсем скоро его самого отправят учиться в Москву, в Академию Генерального штаба. Не знал и того, что привычный шум фронтовой жизни сменится тишиной учебных аудиторий, где вместо свиста пуль придётся слушать лекции.
Но это будет уже другая история.
Глава восьмая. Генерал с солдатской душой
После октябрьских боёв за Самару Василий Иванович Чапаев оказался перед новой жизненной переменой. За его плечами уже были фронты Первой мировой войны, революционные потрясения, формирование красногвардейских отрядов, командование полками и дивизией. Он приобрёл немалый боевой опыт, заслужил уважение многих бойцов, но вместе с тем всё чаще сталкивался с задачами, которые требовали знаний, выходивших за пределы привычной фронтовой практики.
Командование Красной армии нуждалось в подготовленных военачальниках. Страна переживала тяжёлое время, фронты растягивались на огромные расстояния, а вчерашние добровольческие отряды превращались в крупные воинские соединения. Теперь требовалось не только личное мужество командира, но и умение планировать операции, рассчитывать силы, учитывать особенности местности и координировать действия нескольких частей одновременно.
Чапаев это понимал. Несмотря на природную смекалку и богатый практический опыт, он не считал, что уже знает всё необходимое. Поэтому в ноябре 1918 года он был направлен в Москву для обучения в Академии Генерального штаба Красной армии.
Решение это оказалось для Василия Ивановича одновременно почётным и неожиданным.
Ещё совсем недавно он находился среди бойцов, где каждую минуту могло поступить донесение о противнике, требовалось срочно принимать решение, а командир должен был быть готов подняться в седло и отправиться туда, где становилось опаснее всего. Теперь же ему предстояло сменить привычную обстановку на учебные помещения, расписания, лекции и экзамены.
Когда ему сообщили о предстоящей поездке, один из сослуживцев, узнавший об этом, не удержался от шутки:
— Василий Иванович, выходит, теперь вы будете воевать книжками?
— А ты думаешь, книжки легче винтовки? — ответил Чапаев.
— Не знаю. Я их в руках давно не держал.
— Вот потому и не знаешь. Попробуй-ка прочитать такую, чтобы потом ещё и экзамен сдать.
— Нет уж, товарищ командир. Я лучше пока с винтовкой останусь. Она хоть не спрашивает, что автор хотел сказать.
Чапаев рассмеялся.
— Ничего, братец. Может, когда-нибудь и до книг доберёшься. Только сначала научись приказы читать, а то ведь и с винтовкой можно не туда попасть.
Москва встретила его совсем иной жизнью. После степных дорог, небольших городов и военных лагерей столица казалась огромной и непривычно шумной. На улицах было много военных, служащих, рабочих, людей в самых разных мундирах и одежде. Революция изменила привычный облик города, но Москва продолжала жить, спорить, торговать, работать и учиться.
Чапаев прибыл в Академию Генерального штаба с боевым опытом, но без систематического общего и военного образования. За его плечами было всего два класса церковноприходской школы. Впрочем, он не собирался считать это непреодолимым препятствием.
Василий Иванович внимательно присматривался к новой обстановке. В учебных помещениях он встретил людей, многие из которых имели совершенно иной жизненный путь. Среди слушателей были бывшие офицеры старой армии, молодые командиры, комиссары и люди, прошедшие через революционные события.
Одни свободно пользовались военными терминами, другие могли часами рассуждать о тактике и стратегии. Чапаев слушал их внимательно, хотя некоторые выражения поначалу казались ему слишком мудрёными.
На первой же неделе один из слушателей, молодой человек в аккуратной гимнастёрке, решил познакомиться с новым товарищем.
— Вы, кажется, Чапаев?
— Он самый.
— Я слышал о ваших боях на Волге.
— Ну, бывали там разные дела.
— А вы давно занимаетесь военным искусством?
Василий Иванович посмотрел на него с некоторым удивлением.
— Если вы имеете в виду, давно ли я воюю, то с Первой мировой. А если искусством, то тут надо ещё разобраться, где оно заканчивается и где начинается обыкновенная стрельба.
Молодой человек улыбнулся.
— Здесь вы узнаете много нового.
— Надеюсь. Только вы мне сначала объясните, почему всё это называется искусством, если в результате люди получают ранения и погибают.
Слушатель задумался.
— Это уже философский вопрос.
— А я думал, мы в военную академию приехали.
Оба рассмеялись.
Василий Иванович не собирался противопоставлять практический опыт теории. Напротив, он хотел понять, как соединить знания, накопленные на фронте, с теми методами, которым обучали в Академии. Особенно его интересовали история военного искусства, география и вопросы организации боевых действий.
Однако учёба требовала не только внимательности. Она предполагала умение работать с письменными заданиями, читать специальные материалы, составлять планы и излагать свои мысли в определённой форме. Именно здесь Чапаеву пришлось столкнуться с трудностями.
Ему было проще объяснить задачу подчинённым на карте, чем написать длинное рассуждение, снабжённое необходимыми терминами и формулировками. Он мыслил практически, привык опираться на наблюдения и собственный опыт. А академическая система требовала последовательного письменного изложения.
Однажды после занятий несколько слушателей обсуждали очередное задание.
— Ну как, справились? — спросил один из них.
— Вроде бы да, — ответил другой. — Только преподаватель сказал, что решение у меня правильное, а изложение слабое.
— У меня наоборот, — заметил третий. — Изложение прекрасное, а вот решение, кажется, неправильное.
Чапаев, проходивший мимо, остановился.
— Так у вас получается, что один знает, как сделать, но не умеет написать, а другой умеет написать, но не знает, что делать?
— Примерно так, — улыбнулся молодой слушатель.
— Ну, значит, вам надо друг у друга учиться. Только не перепутайте: на фронте за красивое изложение победу не дают.
Все засмеялись.
Василий Иванович старался заниматься добросовестно. Он не стеснялся задавать вопросы, если что-то было непонятно, и внимательно слушал преподавателей. Но постепенно становилось ясно, что академический курс предполагает подготовку, которой у него не было возможности получить в детстве и юности.
Особенно тяжело давались общеобразовательные предметы и письменные работы. Он мог прекрасно оценить положение на местности, заметить ошибку в расположении подразделений или предложить неожиданное решение боевой задачи, но это ещё не означало, что он сможет без труда выполнить академическое задание по установленным правилам.
Однажды после лекции Чапаев задержался, чтобы уточнить у преподавателя один из вопросов.
— Скажите, товарищ преподаватель, а если в действительности обстановка изменится не так, как написано в учебнике, что тогда делать?
Преподаватель посмотрел на него с интересом.
— Для этого и изучается военное искусство. Командир должен уметь применять знания в зависимости от обстоятельств.
— Вот это мне понятно. На фронте так и бывает. Только обстоятельства иногда меняются быстрее, чем успеваешь приказ прочитать.
— Поэтому командир должен быть подготовлен заранее.
Чапаев задумался.
— Значит, надо учиться так, чтобы потом не теряться, когда всё пойдёт не по плану.
— Совершенно верно.
— Тогда это дело полезное.
Он поблагодарил преподавателя и направился к выходу.
В Академии постепенно узнавали характер нового слушателя. Чапаев был прямолинеен, не любил пустых рассуждений и предпочитал конкретные ответы. Если вопрос казался ему слишком отвлечённым, он старался вернуть разговор к практической стороне дела. Это иногда вызывало улыбки у его новых товарищей, но никто не мог отрицать, что за его простотой речи скрывался человек с серьёзным боевым опытом.
В то же время ему всё труднее становилось привыкать к непрерывному ритму учебных занятий. В Москве он находился вдали от своих частей, а мысли всё чаще возвращались к фронту.
Он представлял себе знакомые дороги, расположение полков, лица командиров и бойцов. Ему казалось, что там его место. Он знал этих людей, понимал их привычки, чувствовал настроение подразделений. Он привык отвечать за них и не мог спокойно думать о том, что где-то без него принимаются решения, от которых зависят их судьбы.
Однажды один из слушателей заметил:
— Василий Иванович, вы сегодня какой-то задумчивый.
— Думаю.
— О чём?
— О своих.
— О семье?
— И о семье тоже. Но больше о бойцах. Там сейчас без меня не скучают.
— Вы ведь не навсегда уехали.
— Это верно. Только на войне даже несколько недель могут оказаться целой вечностью.
Собеседник понимающе кивнул.
В декабре 1918 года Чапаев был официально зачислен в число слушателей Академии. Но вскоре его отношение к учебному распорядку стало всё более напряжённым. Он не отрицал пользы получаемых знаний, однако чувствовал, что академическая жизнь не соответствует его внутреннему состоянию и тому, что происходило на фронте.
Он хотел вернуться к своим подразделениям.
Вскоре Василий Иванович составил рапорт с просьбой отозвать его из Академии и направить на военную службу. В этом документе он выразил своё недовольство условиями обучения и написал, что пребывание в стенах учебного заведения кажется ему неволей. В архивном тексте сохранилась характерная фраза: «Ето мне кажется тюрьмой».
Эти слова не следует понимать как отрицание образования или знаний вообще. Скорее, в них проявилось внутреннее противоречие человека, который стремился учиться, но не мог примириться с тем, что в разгар войны оказался вдали от привычного дела.
Чапаеву было трудно объяснить на бумаге то, что он прекрасно чувствовал: он хотел не просто получить звание или диплом, а научиться лучше командовать своими людьми. Но ему казалось, что на фронте он сможет принести больше пользы, чем в учебной аудитории.
В январе 1919 года он покинул Академию и направился обратно к войскам. Формально его пребывание в списках слушателей завершилось позднее, в мае, когда был оформлен приказ об отчислении.
Так закончилась его короткая академическая история.
Но было бы несправедливо считать её бесполезной. Чапаев получил возможность познакомиться с военной теорией, расширить представления о стратегии и тактике, увидеть, насколько сложным становится управление крупными соединениями. Даже если он не завершил курс, этот опыт не прошёл бесследно.
Впрочем, сам Василий Иванович, вероятно, предпочёл бы выразиться проще:
«Учиться надо. Только пусть учёба не мешает делу».
Когда он покидал Москву, один из новых знакомых спросил:
— Ну что, товарищ Чапаев, жалеете, что не остались?
Василий Иванович поправил шинель.
— Нет. Может, когда-нибудь ещё доведётся поучиться.
— А что вам больше всего понравилось в Академии?
Чапаев немного подумал.
— Люди здесь умные. Много знают. Только вот одного я так и не понял.
— Чего же?
— Почему у вас на лекциях все сидят молча, даже когда не согласны?
Слушатель рассмеялся.
— Так ведь преподаватель говорит.
— А у нас на фронте, если командир ошибается, ему об этом сразу сообщают.
— И часто?
— Бывает. Иногда даже раньше, чем он успеет закончить приказ.
Оба засмеялись.
Дорога обратно была для Чапаева возвращением к привычному миру. Впереди его ждали новые назначения, новые командиры и новые боевые задачи. Он ещё не знал, что вскоре встретит человека, который станет одним из самых заметных участников его дальнейшей судьбы, — Дмитрия Андреевича Фурманова.
Их знакомство окажется непростым. У каждого будет собственный характер, собственные взгляды на дисциплину, управление и отношения между командиром и комиссаром. Между ними возникнут споры, которые порой будут напоминать столкновение двух совершенно разных миров.
Но пока эти люди ещё не встретились.
Чапаев возвращался на фронт с прежней решимостью. Он не стал академиком, не получил законченного высшего военного образования, но вынес из Москвы важный урок: талант командира не освобождает его от необходимости учиться.
А ещё он окончательно убедился в том, что его характеру трудно долго оставаться в стенах, если где-то рядом гремят события, требующие немедленного участия.
Впереди его ждала новая глава жизни — и новая встреча, которая изменит не только его собственную судьбу, но и историю тех людей, чьи имена позднее станут известны всей стране.
Глава девятая. Командир и человек с записной книжкой
Зима 1918–1919 годов выдалась тяжёлой. Война продолжала перемалывать человеческие судьбы, фронты меняли очертания, а военные подразделения нуждались в постоянном пополнении. Чапаев вернулся из Москвы к тому времени, когда обстановка на Восточном фронте требовала всё большего напряжения сил.
Он снова оказался среди людей, которых хорошо знал. Здесь не нужно было привыкать к казарменным коридорам, расписаниям лекций и длинным академическим рассуждениям. Здесь всё было проще и одновременно сложнее: донесения, приказы, разведка, продовольствие, боеприпасы, состояние дорог и настроение бойцов.
Василий Иванович с головой погрузился в работу.
Однако за прошедшие месяцы многое изменилось. Военные задачи становились масштабнее, а командование требовало от него всё большей ответственности. Теперь речь шла уже не о небольших отрядах, собранных в первые месяцы революции, а о крупных соединениях, которым предстояло действовать на значительной территории.
Чапаеву поручали новые участки работы, он участвовал в организации Александрово-Гайской группы войск, а затем получил возможность вновь проявить свои способности на южном направлении Восточного фронта.
В марте 1919 года в его судьбе появился человек, которому впоследствии суждено было сыграть особую роль в создании литературного образа знаменитого командира.
Звали его Дмитрий Андреевич Фурманов.
Он был моложе Чапаева, имел совершенно иной жизненный опыт и заметно отличался от большинства военных, с которыми Василий Иванович привык общаться. Фурманов был человеком образованным, начитанным, интересовался литературой, много наблюдал и записывал. В его багаже находились не только документы и необходимые для службы вещи, но и записные книжки.
В отличие от Чапаева, который предпочитал выяснять происходящее непосредственно на месте, Фурманов стремился сначала разобраться в людях, обстоятельствах и причинах событий, а затем зафиксировать свои наблюдения.
В этом отношении они были совершенно разными.
Чапаев привык действовать быстро. Фурманов — внимательно наблюдать и анализировать. Один больше доверял практическому опыту, другой старался соединить политическое понимание происходящего с организаторской работой и литературным взглядом на жизнь.
Их встреча состоялась ранним утром.
Фурманов находился в помещении, где ещё не успели окончательно проснуться все обитатели. Внезапный стук в дверь заставил его отложить бумаги.
Он открыл дверь и увидел человека в военной одежде. Перед ним стоял невысокий, сухощавый мужчина с внимательным взглядом.
— Я Чапаев. Здравствуйте!
Так Фурманов позднее вспоминал начало их знакомства.
— Дмитрий Фурманов, — представился комиссар.
— Очень приятно. Значит, это вы к нам прибыли?
— Да, мне поручена работа в вашей группе.
— Ну, проходите. Только предупреждаю: у нас тут не санаторий.
Фурманов улыбнулся.
— Я, признаться, и не рассчитывал на санаторий.
— Это хорошо. А то у нас даже кровати иногда ведут себя по-фронтовому: то одна нога сломается, то другая куда-нибудь исчезнет.
Комиссар оглядел помещение.
— Главное, чтобы документы были в порядке.
Чапаев посмотрел на него с любопытством.
— Документы, говорите? У нас их хватает. Только вот если бумаги начнут воевать вместо людей, боюсь, противник останется недоволен.
Фурманов засмеялся.
Первое впечатление оказалось любопытным. Перед ним был не тот парадный военачальник, которого можно было представить по газетным описаниям, а человек с простыми манерами, непосредственной речью и совершенно особой энергией. Чапаев не стремился производить впечатление образованного начальника. Он говорил так, как привык говорить с бойцами и командирами, не заботясь о красивых выражениях.
Фурманов внимательно присматривался к нему.
Василий Иванович, в свою очередь, тоже пытался понять нового комиссара. Он уже встречал самых разных политических работников и знал, что не всякий из них способен найти общий язык с солдатами. Одни предпочитали выступать с длинными речами, другие любили распоряжаться, не вникая в реальное положение дел. Но этот молодой человек показался ему человеком серьёзным.
— Вы, товарищ Фурманов, давно на фронте? — спросил Чапаев.
— Некоторое время работаю политическим работником.
— А в боях бывали?
— Приходилось.
— Хорошо. Значит, знаете, что такое фронтовая жизнь.
— Стараюсь понять.
— Вот это правильное слово. Только понимать надо не из окна штаба.
Фурманов посмотрел на него внимательно.
— Согласен. Я намерен познакомиться с бойцами, командирами, разобраться в положении подразделений.
— Это обязательно. И ещё совет: если захотите узнать, как у нас обстоят дела с питанием, спросите не у начальника снабжения, а у солдата. Он вам расскажет гораздо быстрее и, главное, без лишних украшений.
— Приму к сведению.
— А если хотите узнать, насколько хорошо работает командир, спросите его подчинённых. Только не предупреждайте заранее, что собираетесь спрашивать.
Фурманов рассмеялся.
— Вы, Василий Иванович, довольно своеобразно предлагаете проводить проверки.
— А как же иначе? Если человек заранее знает, что его будут проверять, он иногда начинает показывать не то, что есть, а то, что хотелось бы увидеть начальству.
Так началось их знакомство.
Вскоре Фурманов стал знакомиться с подразделениями, посещать расположение частей, беседовать с бойцами и командирами. Он внимательно изучал настроения людей, интересовался политической работой, дисциплиной, отношением к командованию и повседневными трудностями.
Чапаев относился к его деятельности с осторожным интересом. Он понимал необходимость комиссара, но не всегда был согласен с тем, как следует организовывать работу.
Различие характеров проявлялось уже в первых разговорах.
Однажды Фурманов предложил обсудить положение в одном из подразделений.
— Василий Иванович, мне кажется, необходимо провести собрание с бойцами.
— Для чего?
— Надо разъяснить политическую обстановку, поговорить о задачах, укрепить сознательную дисциплину.
— Это правильно. Только когда будете проводить собрание?
— Сегодня вечером.
— А бойцы сегодня вечером что делают?
— Насколько я знаю, отдыхают.
— Вот именно. Отдыхают. А вы хотите, чтобы они после перехода и службы ещё два часа слушали доклад.
Фурманов задумался.
— Но разговор необходим.
— Я не против разговора. Я против того, чтобы человек, который сутки не спал, слушал вас и думал только о том, как бы не уснуть.
— Значит, вы предлагаете отложить собрание?
— Я предлагаю сначала выяснить, когда людям удобнее собраться. И не забывайте, что у нас есть командиры. Они тоже должны участвовать.
Фурманов улыбнулся.
— Вы, Василий Иванович, очень практичный человек.
— А как иначе? Практика, товарищ комиссар, иногда бывает упрямее любого учебника.
В этот момент в помещение заглянул один из адъютантов.
— Василий Иванович, вас спрашивают по телефону.
— Кто?
— Не представились.
— Тогда спроси, кто такой. А то у нас, может, уже весь мир звонит, а мы никого не знаем.
Адъютант ушёл.
Фурманов невольно рассмеялся.
— Вы всегда так разговариваете?
— Как?
— С таким спокойствием.
— А что, надо кричать? Если человек на другом конце провода меня не слышит, значит, телефон плохой, а не я.
Фурманов записал что-то в блокнот.
Чапаев заметил движение его руки.
— Это вы что там записываете?
— Наблюдения.
— Обо мне?
— В том числе.
— Ну, смотрите, товарищ комиссар. Только плохого много не записывайте. А то ещё получится, что я не командир, а ходячая неприятность.
— Я стараюсь записывать всё, что считаю важным.
— Тогда запишите: Чапаев требует, чтобы солдат был накормлен, командир знал своё дело, а начальство не мешало людям работать.
— Это уже целая программа.
— А вы думали, я вам стихи читать буду?
Фурманов рассмеялся и продолжил записи.
Постепенно между ними возникало рабочее взаимопонимание. Не всё складывалось гладко, но оба понимали, что их общая задача значительно важнее личных привычек и разногласий.
Чапаев ценил людей, которые не боялись высказывать мнение. Фурманов же видел, что за внешней простотой командира скрывается сильная воля и способность увлекать за собой людей. Он наблюдал за тем, как Василий Иванович разговаривает с бойцами, как реагирует на донесения, как принимает решения и как ведёт себя в сложной обстановке.
Особенно интересовали Фурманова отношения Чапаева с простыми красноармейцами.
Однажды они вместе проходили мимо небольшой группы бойцов, которые спорили возле кухни.
— Что у вас случилось? — спросил Чапаев.
Один из солдат выступил вперёд.
— Товарищ командир, у нас спор.
— Какой ещё спор?
— Кто из нас лучше знает военное дело.
— И кто победил?
— Пока никто.
— Почему?
— Потому что каждый считает, что лучше знает другой.
Чапаев посмотрел на Фурманова.
— Вот видите, товарищ комиссар. У нас уже появилась целая военная академия. Осталось только выяснить, кто там преподаватель.
Бойцы засмеялись.
— А вы чего спорите? — спросил Василий Иванович.
— Да вот, товарищ командир, один говорит, что в бою главное — смелость, другой утверждает, что главное — умение.
— И что же ты думаешь? — спросил Чапаев у третьего бойца, стоявшего чуть поодаль.
— Я думаю, главное — чтобы противник был глупее нас.
Чапаев рассмеялся.
— Вот это уже интересная теория. Только не рассчитывай, что противник обязательно будет её придерживаться.
Фурманов тоже улыбнулся, но потом заметил, что Василий Иванович не ограничился шуткой. Он объяснил бойцам, что смелость без умения может привести к ненужным потерям, а знания без решительности не помогут в решающий момент.
— Надо, чтобы одно другому помогало, — закончил он. — Тогда и будет толк.
Позднее Фурманов записал этот эпизод в свою тетрадь.
Вечером он сидел за столом и просматривал сделанные за день заметки. За окном было темно, в соседнем помещении кто-то разговаривал, а по коридору проходили дежурные.
Фурманов записывал не только события, но и особенности речи, жесты, привычки людей. Его интересовал сам человек, оказавшийся в необыкновенных обстоятельствах. Он понимал, что война меняет людей, заставляет их проявлять качества, о которых они сами порой не подозревали.
Чапаев казался ему особенно интересным.
Василий Иванович не был похож на книжных героев. Он мог резко ответить, рассмеяться над нелепой ситуацией, неожиданно проявить заботу о простом солдате, а через минуту уже требовать строгого исполнения приказа. В нём соединялись простота, самолюбие, природная смекалка и настоящая командирская решительность.
Именно эта противоречивость делала его живым человеком.
На следующий день Фурманов снова встретился с Чапаевым.
— Как ваши записи, товарищ комиссар? — спросил Василий Иванович.
— Пополняются.
— И много уже написали?
— Достаточно.
— Тогда скажите, что вы обо мне думаете?
Фурманов немного помедлил.
— Думаю, что вы человек необычный.
— Это хорошо или плохо?
— Пока не решил.
Чапаев рассмеялся.
— Вот видите, а я о вас уже почти всё понял.
— И что же?
— Что вы очень любите писать.
— Это правда.
— Тогда я вам советую завести ещё одну тетрадь.
— Для чего?
— Для тех случаев, когда вы вместо того, чтобы писать, будете помогать мне решать наши военные дела.
Фурманов улыбнулся.
— Договорились.
Они пожали друг другу руки.
Впереди их ждала напряжённая совместная работа. Предстояло организовать крупное соединение, укрепить дисциплину, подготовить бойцов к новым операциям и выдержать тяжёлые испытания весенней кампании 1919 года.
Никто из них тогда ещё не знал, насколько тесно переплетутся их судьбы. Не знали они и того, что спустя несколько лет Фурманов вернётся к пережитым событиям уже как писатель и создаст книгу, благодаря которой имя Чапаева станет известно миллионам читателей.
Пока же один из них продолжал командовать, а другой — наблюдать, записывать и учиться понимать своего нового товарища.
И если Чапаев видел в Фурманове прежде всего комиссара, которому предстояло работать вместе с ним, то Фурманов уже начинал замечать в командире героя большой человеческой истории.
Истории, в которой будет место подвигу, дружбе, спорам, ошибкам, смеху и слезам.
Глава 10. Дивизия, которая училась побеждать
Апрель 1919 года выдался тревожным и беспокойным. Весна уже вступила в свои права, но земля ещё хранила холод зимы, дороги раскисли, а над степными просторами то и дело прокатывались слухи о передвижениях противника. На Восточном фронте шли тяжёлые бои. Войска адмирала Колчака наступали, и положение на отдельных участках становилось угрожающим.
Василий Иванович Чапаев хорошо понимал, что наступило время, когда одной храбрости уже недостаточно. Раньше он мог собрать вокруг себя несколько десятков отчаянных людей, повести их в атаку и рассчитывать на собственную решительность. Теперь перед ним стояла совсем другая задача: командовать крупным соединением, где каждый полк, каждая батарея, каждый обоз должны были действовать согласованно.
Девятого апреля Чапаев вступил в командование 25-й стрелковой дивизией. Это назначение было не просто новым званием или очередной ступенью в его военной карьере. Оно означало ответственность за тысячи людей, за их подготовку, снабжение, боевую готовность и, самое главное, за их жизни.
В штабе дивизии в тот день было особенно людно. Одни приносили донесения, другие требовали подписать бумаги, третьи спорили о том, куда направить обозы. На столе лежали карты, исписанные карандашом, рядом стояли чашки с остывшим чаем. Чапаев вошёл, оглядел присутствующих и первым делом спросил:
— Ну что, товарищи, кто мне расскажет, чем мы располагаем?
Начальник штаба начал перечислять полки, батареи, конницу, обозы и наличные запасы.
Чапаев слушал внимательно, но время от времени останавливал докладчика.
— Сколько винтовок?
— По спискам столько-то.
— А в руках у бойцов?
Докладчик замялся.
— Это надо уточнить.
— Вот и уточните. Мне нужны не винтовки на бумаге, а винтовки у людей. Бумага стрелять не умеет.
Фурманов, находившийся неподалёку, поднял глаза от своей записной книжки. Он уже успел заметить, что Чапаев не любил долгих объяснений, особенно когда за ними скрывалась простая неразбериха. Командир предпочитал задавать короткие вопросы и получать такие же короткие ответы. Но за этой внешней простотой скрывалась привычка проверять всё собственными глазами.
— А вы, Дмитрий Андреевич, что записываете? — спросил Чапаев, заметив движение карандаша.
— То, что считаю важным.
— Тогда запишите ещё одну вещь: если в полку не хватает сапог, никакая революционная сознательность ноги не согреет.
Фурманов улыбнулся.
— Это, Василий Иванович, я и без записи запомню.
— А зря. Память у человека хорошая, пока он не проголодался.
Вскоре Фурманов понял, что работа комиссара рядом с Чапаевым будет далека от спокойного кабинетного существования. Командир мог неожиданно отправиться в полк, проверить караулы, заглянуть на кухню или остановить обоз, чтобы выяснить, почему лошади идут едва ли не быстрее людей. Он не считал такие занятия мелочами. Напротив, именно из них, по его убеждению, и складывалась настоящая боеспособность.
Однажды Чапаев обнаружил, что в одном из подразделений бойцы давно не получали нормального горячего обеда. В кухне стоял котёл, вокруг которого суетился повар. Тот с важным видом помешивал варево длинной деревянной ложкой.
— Чем кормите людей? — спросил Чапаев.
— Кашей, товарищ командир.
— А почему она такая жидкая?
Повар посмотрел на котёл, потом на командира.
— Так ведь крупы мало.
— А воды много?
— Воды хватает.
— Значит, у вас не каша, а надежда на кашу.
Стоявшие рядом бойцы засмеялись. Повар покраснел, но тоже не удержался от улыбки.
— Постараемся исправить, товарищ командир.
— Не постарайтесь, а исправьте. Солдату перед боем нужно поесть. Иначе он будет думать не о противнике, а о вашем котле.
Фурманов, наблюдавший эту сцену, позднее записал бы её в свою тетрадь, если бы не был занят разговором с представителем снабжения. Ему становилось всё яснее, что Чапаев умел разговаривать с людьми на языке, который был понятен и опытному командиру, и простому красноармейцу. Он мог быть резким, иногда нетерпеливым, но редко говорил ради красивого впечатления.
Впрочем, у этой непосредственности имелась и обратная сторона. Чапаев не всегда терпел возражения, особенно если считал, что человек прячется за словами. Фурманов же был образованным, убеждённым политработником, привыкшим анализировать поступки и искать за ними причины. Он не собирался превращаться в безмолвного свидетеля при штабе. Его обязанностью было не только поддерживать командира, но и следить за политической устойчивостью частей, настроением бойцов и отношениями между людьми.
Иногда их взгляды совпадали, иногда расходились. Но оба понимали, что в условиях войны личные самолюбия должны уступать общей задаче.
— Василий Иванович, — однажды сказал Фурманов, — нельзя требовать от бойца дисциплины, если он не понимает, за что сражается.
— Согласен, — ответил Чапаев. — Только объяснять ему надо не до утра. Иногда лучше показать, куда идти, и самому пойти впереди.
— А если он не пойдёт?
— Тогда надо разобраться, почему. Может, трусит. Может, ранен. Может, просто не знает приказа. Не всякий, кто отстал, предатель, Дмитрий Андреевич.
Фурманов внимательно посмотрел на него.
— Это важное замечание.
— Так запишите, раз уж вы всё записываете.
И комиссар действительно записал.
Вскоре дивизии пришлось доказывать свою готовность не на штабных совещаниях, а в тяжёлых боях. В конце апреля началось решительное наступление на Бугурусланском направлении. Приказы по дивизии требовали занять исходные позиции, согласовать действия частей и перейти в наступление. За короткими строками штабных документов стояли бессонные ночи, грязные дороги, нехватка транспорта и постоянная необходимость принимать решения.
Перед выступлением Чапаев объезжал подразделения. Он останавливался возле бойцов, разговаривал с командирами, проверял состояние оружия и расспрашивал о запасах патронов.
В одном из полков он увидел молодого красноармейца, который пытался починить ремень винтовки при помощи верёвки.
— Что это у тебя? — спросил Чапаев.
— Ремень, товарищ командир.
— Неужели? А я думал, ты лошадь привязать собрался.
Боец смутился.
— Старый порвался.
— А новый где?
— Не выдали.
Чапаев повернулся к сопровождавшему его командиру.
— Вот и займитесь. Винтовка должна быть у бойца, а не болтаться у него на шее, как мешок с картошкой.
Когда они отошли, Фурманов заметил:
— Вы, Василий Иванович, иногда разговариваете с людьми так, будто каждый из них ваш давний знакомый.
— А как иначе? Я ведь не с винтовками воюю. С людьми.
— Но командир должен сохранять дистанцию.
Чапаев усмехнулся.
— Дистанцию до противника сохранять надо. А со своими лучше знать, кто чем дышит.
В этих словах было немало от его прежнего опыта, когда он сам прошёл путь от солдата до командира и слишком хорошо знал, что происходит внизу, вдали от штабных карт.
Наступление на Бугуруслан потребовало от дивизии выдержки и умения действовать согласованно. Бои не были лёгкой прогулкой, как могли представить себе люди, читавшие позднее короткие сводки о продвижении частей. Противник сопротивлялся, отдельные участки переходили из рук в руки, а успех зависел не только от натиска, но и от точного взаимодействия пехоты, артиллерии и конницы.
Чапаев всё чаще требовал от командиров не просто храбрости, а расчёта. Он понимал, что стремительность без организации может обернуться бесполезными потерями.
Однажды вечером, когда в штабе обсуждали положение на передовой, один из командиров предложил немедленно бросить в атаку ещё один полк.
— А что будет с флангом? — спросил Чапаев.
— Поддержим огнём.
— Чем поддержим? Артиллерия уже на пределе.
— Найдём возможность.
— Возможность — хорошая вещь, — сказал Чапаев. — Только патроны и снаряды она сама не приносит.
Он попросил показать карту, долго рассматривал нанесённые на неё позиции и лишь затем принял решение. Фурманов заметил, что командир, которого многие считали человеком исключительно порывистым, мог быть удивительно терпеливым, когда речь шла о выборе направления удара.
В начале мая дивизия продолжала наступление. В её частях уже чувствовалось, что люди начинают действовать как единое соединение. Они лучше знали своих командиров, привыкали к порядку, учились понимать соседние подразделения и не теряться при изменении обстановки. Конечно, недостатков оставалось много. Не хватало исправного обмундирования, транспорта, лошадей, иногда задерживались боеприпасы. Но дивизия постепенно приобретала опыт, который нельзя было получить ни на одном учебном плацу.
Особую роль играла работа Фурманова. Он разговаривал с бойцами, собирал сведения о настроениях в полках, помогал организовывать политические занятия, следил за деятельностью комиссаров и политработников. В свободные минуты он записывал наблюдения в тетрадь. Его интересовали не только приказы и даты, но и лица людей, их привычки, страхи, надежды и слова, которыми они объясняли происходящее.
Чапаев иногда посмеивался над его увлечением записями.
— Дмитрий Андреевич, вы, кажется, скоро и лошадей начнёте опрашивать.
— Если лошадь окажется интересным свидетелем, почему бы и нет?
— Тогда спросите у неё, почему она вчера обоз обогнала, а сегодня отказывается идти.
— Возможно, она устала от революционной дисциплины.
— Вот видите! Уже и лошади у нас рассуждают. Скоро без политотдела ни одна кобыла с места не тронется.
Оба рассмеялись. Но за такими разговорами постепенно возникало взаимное уважение. Фурманов видел, что Чапаев не просто храбр, а способен учиться на собственном опыте. Чапаев, в свою очередь, всё чаще обращался к комиссару не только по политическим вопросам, но и за советом, когда требовалось разобраться в сложных отношениях между людьми.
В мае дивизия продвигалась к Белебею. В штаб поступали новые сведения, менялись задачи, приходилось уточнять расположение частей и пути снабжения. В документах того времени сохранились приказы о наступлении и продвижении на город. За этими сухими формулировками скрывалась напряжённая работа, в которой не было места беспечности.
В один из дней Ефим и Митрофан, уже знакомые нам по прежним походам, оказались возле полевой кухни. Они обсуждали предстоящий переход и с недоверием смотрели на мешки, которые грузили на телегу.
— Ефим, ты как думаешь, сколько мы сегодня пройдём?
— Сколько приказано, столько и пройдём.
— А если ноги откажутся?
— Тогда прикажем ногам исполнять приказ.
Митрофан покачал головой.
— Ты, брат, всё слишком просто понимаешь. Ноги — они народ самостоятельный. У них своя политика.
— Вот потому-то у тебя и сапоги всегда в таком состоянии, что им никакая политика не помогает.
— А ты не умничай. Лучше скажи, где наша каша?
— В котле.
— Это я вижу. А где та, которую можно есть?
Ефим посмотрел на повара, который как раз раздавал порции.
— Терпи, Митрофан. На войне человек должен быть готов ко всему.
— Я готов. Но хотелось бы, чтобы каша тоже была готова.
Их разговор услышал проходивший мимо боец и громко рассмеялся. Через минуту смеялись уже несколько человек. Усталость не исчезла, впереди оставались тяжёлые переходы, но даже такая короткая передышка помогала людям сохранять бодрость.
К концу мая сопротивление противника на Белебеевском направлении было сломлено. Дивизия продолжала движение, а впереди уже обозначалась следующая крупная задача — Уфа. Теперь Чапаеву предстояло действовать в условиях, когда успех зависел от согласованности нескольких соединений и точного выполнения общего плана.
В штабе снова склонились над картами. Фурманов изучал поступившие сведения, начальники частей докладывали о готовности, связисты приносили сообщения с передовой.
Чапаев стоял у стола, опираясь руками о край карты.
— Значит, товарищи, дальше будет труднее, — сказал он. — Но мы уже не те, какими были несколько месяцев назад. Люди научились воевать, командиры получили опыт. Теперь главное — не зазнаваться и не думать, будто противник сам разбежится от одного нашего вида.
— Вы полагаете, он нас испугается? — спросил Фурманов.
— Может, и испугается. Но сначала всё равно придётся стрелять.
Комиссар улыбнулся и закрыл записную книжку.
За окнами штаба вечер медленно опускался на степь. Вдали слышались голоса бойцов, стук колёс и фырканье лошадей. Кто-то играл на гармошке, кто-то спорил о предстоящем переходе, а возле кухни снова разгорался разговор о том, кому достанется последняя порция каши.
Война продолжалась. И дивизия, собранная из людей разных судеб, характеров и убеждений, шаг за шагом становилась настоящей боевой силой.
Чапаев ещё не знал, сколько испытаний ждёт его впереди. Он не знал, что совсем скоро его имя будет связано с освобождением Уфы, что рядом с ним останется человек, который будет внимательно наблюдать за каждым его поступком, и что не все их будущие разногласия удастся разрешить шуткой или коротким разговором.
Пока же перед ним лежала карта, на которой следующей целью была обозначена Уфа. И он собирался идти туда.
Глава 11. Белая река
К началу июня 1919 года войска Восточного фронта приблизились к Уфе. За спиной 25-й стрелковой дивизии остались тяжёлые бои на Бугурусланском и Белебеевском направлениях. Люди устали, многие давно не видели дома, а привычные солдатские шутки всё чаще сменялись молчанием. Но теперь перед ними стояла новая задача: овладеть Уфой, важным железнодорожным узлом и крупным городом, который противник не собирался отдавать без сопротивления.
В штабе дивизии внимательно изучали карту. Синяя линия реки Белой разделяла расположение красных и белых войск. За рекой находились укреплённые позиции противника, а сама переправа представляла серьёзное препятствие. Нужно было не просто перевести людей на другой берег, но и удержать захваченный плацдарм, обеспечить подход подкреплений и не дать противнику сбросить переправившиеся части в воду.
Чапаев стоял над картой, рядом находились Фурманов и командиры бригад.
— Река широкая, — заметил один из офицеров.
— Вижу, — ответил Чапаев.
— На том берегу противник.
— И это тоже вижу.
— Переправа будет трудной.
Чапаев поднял голову.
— Товарищ командир, я вас не за то спрашиваю, чтобы вы мне объясняли, что река широкая. Я хочу знать, где мы её перейдём и как удержим берег.
Разговор вернулся к делу. Обсуждали местность, расположение неприятельских постов, возможность использовать лодки и скрытно сосредоточить передовые подразделения. Важную роль в подготовке операции играли разведка и взаимодействие частей. Ошибка могла стоить слишком дорого.
Фурманов внимательно слушал. Он понимал, что предстоящая операция станет серьёзным испытанием не только для бойцов, но и для командования. В последние недели Чапаев всё чаще показывал, что умеет сочетать решительность с расчётом. Однако комиссар замечал и другое: командир тяжело переносил неопределённость и не любил, когда люди пытались заменить конкретный ответ длинными рассуждениями.
— Василий Иванович, — сказал он после совещания, — бойцы должны понимать, насколько серьёзная задача перед ними стоит.
— Понимать должны. Только не надо заранее хоронить людей. Мы ещё на этот берег не переправились, а вы уже говорите так, будто все погибли.
— Я говорю о необходимости подготовить людей.
— Вот это правильно. Подготовить, объяснить, проверить оружие и боеприпасы. А потом идти. И желательно вернуться не всем составом на телегах.
Фурманов усмехнулся.
— Вы умеете подбодрить.
— Я не артист, Дмитрий Андреевич. Я командир.
В ночь с 7 на 8 июня началась переправа 25-й стрелковой дивизии через Белую в районе Красного Яра, северо-западнее Уфы. Передовые части переправлялись скрытно, стремясь застать противника врасплох. Вода была холодной, темнота затрудняла движение, а каждый звук мог привлечь внимание неприятеля.
Лодки отходили от берега одна за другой. Бойцы старались не шуметь, оружие держали над водой, кто-то помогал товарищу, кто-то молча смотрел на противоположный берег. Никто не мог сказать, что ждёт их через несколько минут.
Один из красноармейцев, сидевший в лодке, шепнул соседу:
— Ты плавать умеешь?
— Немного.
— А если лодка перевернётся?
— Тогда научусь лучше.
Сосед хотел ответить, но лодка качнулась, и оба крепче ухватились за борта.
Чапаев находился в районе переправы, следил за действиями частей и требовал не задерживать движение. Он понимал, что успех операции зависит от того, насколько быстро удастся закрепиться на правом берегу. Важно было не дать противнику времени подтянуть силы и организовать мощную контратаку.
Фурманов тоже находился рядом с частями. Он видел, как меняются лица бойцов, когда лодка приближается к противоположному берегу. В темноте люди казались одинаковыми, но каждый думал о своём: кто-то вспоминал мать, кто-то жену, кто-то обещал себе после войны вернуться в родную деревню и больше никогда не видеть оружия.
Утро 8 июня принесло тяжёлые бои. Переправившиеся части столкнулись с сопротивлением белых. Противник стремился уничтожить плацдарм, пока красные не успели перебросить достаточно сил и средств. Началась борьба за каждый участок берега, за дорогу, за высоту, за возможность удержать позиции.
Донесения поступали одно за другим. Где-то требовались патроны, где-то просили подкрепление, а в одном из подразделений возникла задержка с продвижением.
— Почему остановились? — спросил Чапаев.
— Противник оказывает сильное сопротивление.
— Это я понимаю. А что делает командир?
— Организует наступление.
— Пусть организует быстрее. Только без бессмысленного геройства. Мне нужны не красивые донесения, а выполненная задача.
Он повернулся к начальнику штаба и потребовал уточнить положение соседних частей. Нужно было не допустить разрыва между подразделениями и сохранить возможность манёвра.
Вскоре стало ясно, что противник ввёл в бой дополнительные силы. На переправившиеся подразделения обрушились контратаки, а положение осложнялось тем, что снабжение и переброска подкреплений через реку шли с трудом.
В одном из донесений сообщалось о нехватке патронов. Чапаев резко поднял голову.
— Как это — не хватает?
— Расход большой. Подвоз задерживается.
— Значит, надо наладить подвоз. Патроны не должны кончаться раньше, чем бой.
Он не скрывал недовольства, но понимал, что простого приказа здесь недостаточно. Река, обстрел и нарушенная связь создавали трудности, которые невозможно было устранить одним распоряжением.
В этот день рядом с Чапаевым находился и Михаил Васильевич Фрунзе, командовавший Южной группой войск. Он лично участвовал в руководстве операцией. Теперь решения принимались с учётом положения не только 25-й дивизии, но и соседних соединений, действия которых должны были обеспечить общий успех наступления.
В штабе царила напряжённая атмосфера. Никто не говорил о скорой победе. Сначала требовалось удержать переправу, затем сломить сопротивление противника и только после этого двигаться к городу.
Фурманов подошёл к Чапаеву.
— Василий Иванович, люди держатся.
— Должны держаться. Они знают, что за рекой?
— Знают.
— А что за рекой?
— Уфа.
— Вот и пусть помнят. Только не обещайте им, что завтра будут дома. Сначала надо сделать то, ради чего мы сюда пришли.
Комиссар посмотрел на командира. В такие минуты Чапаев не нуждался в красивых словах. Его интересовало, что происходит на позициях, хватает ли людям сил и не остался ли какой-нибудь участок без поддержки.
К вечеру положение постепенно изменилось. Красные части удержали плацдарм, и сопротивление противника стало ослабевать. Однако решающий день был ещё впереди.
Утром 9 июня бои возобновились с новой силой. Белые бросили в контратаки резервы, среди которых находились и опытные офицерские подразделения. Впоследствии именно эти события стали одним из источников многочисленных рассказов о героизме обеих сторон.
В позднейшей литературе и особенно в кинематографе закрепился образ знаменитой «психической атаки» — белых офицеров, идущих на красные позиции ровными рядами под музыку. Но реальная операция была гораздо сложнее экранной сцены. Исторические свидетельства подтверждают ожесточённые столкновения, применение резервов и упорное сопротивление, однако не позволяют безоговорочно принимать все детали знаменитого кинематографического эпизода за документальную хронику.
Чапаев в тот день оставался в районе боевых действий и руководил операцией. Он видел, как решается судьба переправы, как бойцы удерживают занятые позиции и как постепенно меняется обстановка. Для него не существовало красивой границы между штабом и передовой. Если положение требовало личного присутствия, он отправлялся туда, где его помощь была нужнее.
В одном из подразделений командир доложил, что бойцы отбили очередную атаку.
— Потери? — спросил Чапаев.
Командир назвал число.
Чапаев помрачнел.
— Раненых куда отправили?
— К переправе.
— Проследите, чтобы их не задерживали. И чтобы санитарные повозки не стояли без движения.
Он повернулся к сопровождавшему его офицеру:
— Победа — это хорошо. Только потом не забывайте считать не одни занятые позиции. Людей тоже считайте.
К середине дня стало ясно, что сопротивление белых ломается. Части противника начали отходить, а красные подразделения продолжили движение к Уфе. Вечером 9 июня 25-я стрелковая дивизия овладела городом.
Уфа была взята.
В штабе сообщили об успехе. Люди устало переглядывались, кто-то улыбался, кто-то просто опустился на скамью. Радость была сдержанной: слишком хорошо помнили, какой ценой досталась эта победа.
Фурманов подошёл к Чапаеву.
— Василий Иванович, поздравляю.
— С чем?
— С Уфой.
— Поздравлять будем, когда людей накормят и раненых устроят.
— Вы даже в такой день не можете обойтись без хозяйственных распоряжений?
— А вы хотите, чтобы я приказал всем радоваться? Радость сама придёт, когда человек узнает, что остался жив.
Фурманов улыбнулся, но спорить не стал.
Позднее, когда в штабе стало немного тише, Чапаев вышел на улицу. Город ещё не успел привыкнуть к новой власти, на улицах встречались растерянные жители, военные патрули и бойцы, которым предстояло наводить порядок. Где-то открывались двери домов, где-то люди осторожно выглядывали из окон.
Он остановился возле стены и посмотрел на улицу. Внешне город казался почти обычным, но война оставила на нём свои следы. Для одних жителей приход красных означал освобождение, для других — начало новой неизвестности. Чапаев знал, что после взятия города придётся решать не только военные, но и многочисленные повседневные задачи.
— Дмитрий Андреевич, — сказал он, когда Фурманов подошёл, — теперь ваша очередь.
— В каком смысле?
— Порядок в городе. Разговоры с людьми, политическая работа, организация всего необходимого. Вы ведь у нас специалист по словам.
— А вы, Василий Иванович, специалист по тому, чтобы эти слова приходилось произносить в освобождённых городах?
— Вот именно. Так что не подведите.
В следующие дни дивизия продолжала выполнять поставленные задачи. Уфа стала важным успехом наступления на Восточном фронте. Операция через Белую показала, что 25-я стрелковая дивизия способна решать сложные боевые задачи, действовать в условиях сильного сопротивления и сохранять управление в критические моменты.
Однако победа не означала окончания войны. Впереди оставались новые распоряжения, перемещения частей и очередные испытания. Чапаеву предстояло ещё раз столкнуться с тем, что судьба командира зависит не только от его личной воли, но и от решений вышестоящего командования, от состояния войск и от обстановки на огромном фронте.
А пока он мог позволить себе несколько минут тишины.
Фурманов сидел за столом и записывал события последних дней. Его тетрадь постепенно наполнялась именами, наблюдениями, подробностями разговоров. Он старался сохранить не только ход операции, но и характер людей, которые участвовали в ней.
Чапаев заглянул через плечо.
— Опять пишете?
— Да.
— И что на этот раз?
— О том, как мы взяли Уфу.
— Напишите, что взяли не я один.
— Я это прекрасно понимаю.
— Тогда напишите про бойцов. Про тех, кто в лодках сидел, кто на берег первым вышел, кто патроны под огнём подносил. Без них никакой командир Уфу не возьмёт.
Фурманов посмотрел на него и медленно кивнул.
— Напишу, Василий Иванович.
Командир уже направлялся к двери, но остановился.
— И ещё, Дмитрий Андреевич. Не забудьте про повара.
— Какого повара?
— Который обещал исправить кашу. После такого боя люди заслужили нормальный обед.
Фурманов рассмеялся.
— Уверен, эта подробность войдёт в историю.
— Пусть войдёт. История без обеда — дело ненадёжное.
И впервые за несколько дней они смеялись не над чьей-то неудачей и не над очередной трудностью, а просто потому, что остались живы и смогли выполнить свою задачу.
Белая река осталась позади. Но впереди уже начинался новый путь, и никто из них ещё не знал, насколько коротким окажется время, отведённое им для этой совместной работы.
Глава 12. Когда трещит товарищество
Победа под Уфой принесла 25-й стрелковой дивизии заслуженную известность, но не подарила ей долгого отдыха. Война не считалась с человеческой усталостью. Едва завершалась одна операция, как штаб уже готовил следующую, а вчерашние победители получали новые приказы.
В июне 1919 года положение на Восточном фронте продолжало меняться. Колчаковские войска отступали, однако на юге оставался другой опасный участок. Уральск находился в тяжёлом положении: белоказачьи части держали город в осаде, и защитникам требовалась помощь. Освобождение Уральска становилось одной из важнейших задач командования.
В штабе 25-й дивизии узнали, что предстоит переброска на уральское направление. Чапаев внимательно выслушал доклад, затем попросил показать карту.
— Значит, опять в дорогу, — произнёс он.
— Похоже, Василий Иванович, — ответил начальник штаба.
— А я-то думал, что после Уфы нас хотя бы неделю будут кормить без приключений.
Фурманов, сидевший за столом, поднял голову.
— Вы, кажется, слишком многого требуете от революции.
— Я требую только одного: чтобы солдат получал обед вовремя. Остальное революция пусть решает самостоятельно.
В штабе засмеялись. Но шутки быстро закончились: нужно было готовить эшелоны, распределять подразделения, проверять оружие и боеприпасы, организовывать перевозку конницы и обозов.
Переезд на новое направление оказался непростым. Части дивизии грузились на железнодорожных станциях, затем выгружались в районах сосредоточения и продолжали движение к Уральску. На некоторых станциях их встречали крестьяне. Люди привозили продукты, помогали с подводами, искали среди прибывших знакомых и родственников. Для бойцов, давно оторванных от дома, такие встречи становились настоящим подарком.
Один красноармеец, получив от пожилой женщины узелок с хлебом, долго не мог подобрать слов.
— Возьми, сынок, — сказала она. — Дорога у вас дальняя.
— Спасибо, мать.
— А ты откуда родом?
— Из-под Самары.
— Ну, значит, почти земляк.
— Как это почти?
— А вот так. Земля у нас большая, а люди всё равно родные.
Боец улыбнулся и осторожно спрятал хлеб в вещевой мешок. Он ещё не знал, когда снова сможет поесть домашнего хлеба, но этот небольшой узелок напоминал ему, что за пределами фронта существует другая жизнь.
Чапаев внимательно следил за переброской. Он понимал, что дивизия не может действовать успешно, если её полки прибывают разрозненно, обозы отстают, а командиры не знают, где находятся соседние части. Поэтому он требовал точных сведений и лично проверял выполнение распоряжений.
Фурманов также был занят работой. Он занимался политической организацией частей, общался с комиссарами, следил за настроениями бойцов и пытался удерживать дисциплину в условиях постоянных перемещений.
Однако именно в эти дни отношения между двумя людьми, которые ещё недавно действовали сообща, начали заметно ухудшаться.
Со стороны всё выглядело не слишком драматично. Чапаев по-прежнему отдавал приказы, Фурманов продолжал выполнять обязанности комиссара, штаб работал, дивизия двигалась к поставленной цели. Но за внешним порядком накапливалось недоверие.
Фурманов был человеком убеждений и наблюдательности. Он не хотел становиться простым сопровождающим при командире, чьи решения следовало принимать без обсуждения. Его настораживали некоторые особенности Чапаева: самостоятельность, резкость, привычка полагаться на собственный опыт и не всегда считаться с установленными порядками.
Чапаев, в свою очередь, всё сильнее раздражался, когда чувствовал, что комиссар сомневается в его намерениях или видит за каждым поступком скрытый расчёт. Он не любил, когда его проверяли так, словно он был подозреваемым, а не командиром, которому поручили ответственную операцию.
Однажды вечером Фурманов попросил Чапаева обсудить несколько вопросов, связанных с управлением дивизией.
— Василий Иванович, нам необходимо договориться о порядке согласования решений.
— А что, мы до сих пор не договорились?
— Я говорю о более чётком разграничении полномочий.
— Полномочия, Дмитрий Андреевич, это хорошо. Только когда противник наступает, надо сначала решить, куда направить полк, а потом уже выяснять, кто имел право подписать бумагу.
— Вы слишком упрощаете вопрос.
— А вы, кажется, слишком усложняете.
Фурманов выдержал паузу.
— Командир не может быть выше общего порядка.
— А общий порядок не должен мешать командиру выполнять задачу.
Разговор закончился без согласия. Оба ушли, каждый убеждённый в собственной правоте.
В последующие дни напряжение усиливалось. Фурманов всё чаще воспринимал действия Чапаева с подозрением. Командир же всё меньше доверял комиссару. При этом они не переставали работать, потому что понимали: дивизия не может ждать, пока два её руководителя выяснят отношения.
Однажды в штабе произошёл спор из-за очередного распоряжения. Чапаев считал, что необходимо действовать немедленно, Фурманов требовал дополнительного согласования. Несколько офицеров старались не вмешиваться, но каждый понимал, что подобные столкновения становятся опасными.
— Василий Иванович, — сказал Фурманов, — вы не можете всякий раз принимать решения единолично.
— А вы не можете всякий раз подозревать, что я принимаю их ради себя.
— Я обязан проверять.
— Проверяйте дело, Дмитрий Андреевич. А не меня самого.
Фурманов побледнел.
— Вы считаете, что комиссар должен только соглашаться с вами?
— Я считаю, что комиссар должен помогать дивизии побеждать. И командир тоже. Вот и вся моя философия.
В этот момент в помещение вошёл связной с донесением. Разговор пришлось прекратить. Война снова напомнила о себе, не оставляя времени для личных обид.
Между тем положение под Уральском оставалось сложным. Защитники города нуждались в помощи, а командование требовало от ударной группы решительных действий. В начале июля Чапаеву поручили руководство ударной группой, в состав которой входили силы 25-й дивизии и приданная особая бригада. Теперь ему предстояло не просто командовать привычными полками, но и согласовывать действия соединений, которые прежде не всегда подчинялись ему непосредственно.
Он снова оказался в своей стихии. Нужно было быстро оценить обстановку, определить направления ударов, наладить связь и не дать противнику воспользоваться разрозненностью красных частей.
Но конфликт с Фурмановым достиг такой степени, что 26 июня Чапаев направил Михаилу Васильевичу Фрунзе телеграмму с просьбой срочно отстранить его от должности, заявив, что не может больше работать с комиссаром.
Это был серьёзный шаг. Чапаев не просто выразил недовольство: он поставил вопрос о собственном уходе с поста начальника дивизии.
Фрунзе не согласился с таким решением. Он понимал, что в условиях подготовки операции личное присутствие Чапаева имеет большое значение. Командир знал дивизию, её людей, особенности частей и мог быстрее других организовать переброску и наступление.
Фрунзе приказал ему оставаться на месте и явиться к нему при первой возможности. До окончания операции по освобождению Уральска и Чапаев, и Фурманов должны были продолжать исполнять свои обязанности.
Когда Чапаев узнал об этом решении, он долго молчал.
— Значит, остаёмся, — произнёс он наконец.
— Так точно, Василий Иванович, — ответил один из офицеров.
— Ну что ж. Будем воевать. Только передайте всем: мне нужны люди, а не разборки в штабе.
Он повернулся к карте.
— Где сейчас вторая бригада?
Офицер начал докладывать. Чапаев слушал, задавал вопросы, уточнял расстояния и время движения. Внешне он снова был прежним: сосредоточенным, энергичным, требовательным. Но внутри уже не было прежней уверенности, что комиссар и командир смотрят в одну сторону.
Фурманов тоже не собирался отступать от своих убеждений. Он считал, что обязан следить за политической и организационной стороной дела, даже если это вызывает недовольство начальника дивизии. В его отношении к Чапаеву давно существовала осторожность. Он восхищался боевыми качествами командира, видел его энергию и способность вести людей за собой, но одновременно опасался стихийности его методов.
Впоследствии именно это противоречие стало одной из причин их разрыва. Не было необходимости объяснять всё одной ссорой или одним случайным недоразумением. Два человека, каждый из которых считал себя ответственным за судьбу дивизии, постепенно перестали доверять друг другу.
А сама дивизия продолжала движение.
Десятого июля Чапаев отдал приказ командиру второй бригады нанести удар на Уральск с юго-восточной стороны. Тринадцатого июля последовал приказ ударной группе об уничтожении оставшихся белоказачьих сил в районе южнее города. Четырнадцатого июля были определены дальнейшие действия частей, а шестнадцатого дивизия получила распоряжение занять устойчивое положение для последующего наступления на Лбищенск.
Эти даты сохранились в архивных документах. За каждым приказом стояли переходы, бои, потери и тяжёлая работа штабов.
Однажды во время остановки Ефим и Митрофан сидели возле повозки и рассматривали свои сапоги.
— Ефим, — сказал Митрофан, — как ты думаешь, почему нас всё время куда-то гонят?
— Потому что мы военные люди.
— А почему тогда не гонят поваров?
— Потому что повара нужны на месте.
— Вот видишь! Значит, у них положение лучше.
Ефим посмотрел на его сапоги.
— Не завидуй. У повара тоже своя война.
— Какая ещё война?
— С котлом, с крупой и с голодными солдатами. Там, говорят, потерь не меньше.
Митрофан задумался.
— А если я попрошу перевести меня в повара?
— Тебя не возьмут.
— Почему?
— Ты даже картошку чистишь так, будто допрашиваешь её.
Митрофан обиделся, но ненадолго.
— Зато я умею кашу есть быстро.
— Это у тебя талант, — признал Ефим. — Только за такой талант ордена не дают.
— А зря. Я бы уже три получил.
Они засмеялись. Рядом проходили бойцы, и кто-то бросил им:
— Не заговаривайтесь, герои! Скоро опять выступаем!
— Мы готовы! — ответил Митрофан. — Только пусть сначала враг подождёт, пока мы сапоги починим.
— Враг ждать не будет, — заметил Ефим.
— Вот потому-то он и враг.
Смех раздался над дорогой и вскоре стих. Впереди снова была работа, и никто не мог позволить себе надолго забыть об опасности.
Одиннадцатого июля ударная группа Чапаева соединилась с защитниками осаждённого Уральска. Это событие стало важным успехом операции. Город получил помощь, а угроза его падения была устранена. Чапаев проявил себя как энергичный и решительный командир, способный действовать в сложной обстановке.
За боевые заслуги Василий Иванович был представлен к награждению орденом Красного Знамени. Награда стала признанием его заслуг, хотя никакая награда не могла заменить тех людей, которых он потерял в боях.
Когда в штабе сообщили о представлении, один из офицеров поздравил его.
— Василий Иванович, это заслуженно.
Чапаев ответил не сразу.
— Заслуженно, говорите? Хорошо. Только я бы предпочёл, чтобы мне вместо ордена вернули всех погибших.
Офицер опустил глаза.
— Понимаю, товарищ командир.
— Нет, — тихо сказал Чапаев. — Никто этого до конца не понимает.
Вечером Фурманов сидел над бумагами. Он записывал сведения о действиях частей, уточнял имена командиров, отмечал обстоятельства последних боёв. В его записях сохранялась не только военная хроника, но и постепенно складывавшийся портрет человека, с которым ему предстояло ещё некоторое время работать.
Чапаев вошёл в помещение и остановился возле стола.
— Дмитрий Андреевич, вы сегодня писали?
— Да.
— Про Уральск?
— В том числе.
— Напишите, что бойцы сделали своё дело.
— Я это запишу.
Чапаев помолчал.
— И ещё. Не надо думать, что я хочу всё решать один. Я хочу, чтобы дело было сделано. Если для этого надо спорить со мной, спорьте. Только не мешайте идти вперёд.
Фурманов поднял глаза.
— А вы, Василий Иванович, попробуйте иногда выслушать человека до конца.
Несколько секунд они смотрели друг на друга.
— Попробую, — ответил Чапаев.
Это не было примирением. Слишком многое уже накопилось между ними. Но в тот вечер оба, возможно, впервые за долгое время почувствовали, что за взаимными претензиями ещё остаётся нечто общее — ответственность за людей, которых они обязаны были вести дальше.
За окном темнело. На дороге слышались шаги часовых, где-то неподалёку переговаривались бойцы, а у повозки Ефим и Митрофан продолжали спорить о том, кому достанется последний кусок хлеба.
Война не прекращалась. Впереди лежал путь к Лбищенску, и Чапаеву предстояло ещё много раз принимать решения, от которых зависели судьбы тысяч людей.
Но теперь в его жизни появилась новая опасность, которую нельзя было увидеть на карте и обнаружить разведкой. Это было недоверие между людьми, которые должны были оставаться товарищами.
Глава 13. Последние записи комиссара
Июль 1919 года подходил к концу. Над уральскими степями стояла сухая жара, дороги покрылись пылью, а ветер поднимал её над обозами такими густыми облаками, что иногда невозможно было разглядеть повозку, шедшую впереди.
После освобождения Уральска 25-я стрелковая дивизия продолжала наступление. Белоказачьи части отходили на юг, стараясь удержать важные населённые пункты и не допустить дальнейшего продвижения красных войск. Но Чапаев не собирался давать противнику передышку. Он понимал, что отступающий враг особенно опасен: потеряв одну позицию, он может неожиданно закрепиться на другой, воспользоваться растянутостью наступающих частей и нанести удар по их флангам.
В штабе дивизии всё чаще говорили о Лбищенске. Этот населённый пункт имел большое значение для дальнейших операций. Через него проходили пути сообщения, там находились запасы, склады и учреждения, необходимые для управления войсками. Овладение Лбищенском открывало новые возможности для наступления вдоль Урала.
Чапаев изучал карту, когда к нему вошёл Фурманов.
— Дмитрий Андреевич, — сказал командир, — вы уже видели последние сведения?
— Да. Противник отходит, но организованного сопротивления не прекратил.
— Значит, расслабляться рано.
— Я и не предлагаю.
Чапаев провёл пальцем по карте.
— Вот здесь дорога, здесь форпосты, здесь наши части. Если будем двигаться быстро, сможем не дать белым спокойно закрепиться.
— А снабжение?
Командир поднял глаза.
— Вот с этим и надо разбираться. Быстро наступать можно только тогда, когда за тобой идут патроны, хлеб и люди. Иначе получится, что передовые части воюют, а тыл философствует.
— Вы опять недовольны тылом?
— Я недоволен не тылом, Дмитрий Андреевич. Я недоволен, когда у человека в штабе на бумаге всё прекрасно, а у бойца на передовой в патронташе пусто.
Фурманов не стал спорить. Он уже знал эту особенность Чапаева: тот мог долго терпеть неудобства, но никогда не считал допустимым, чтобы простые бойцы расплачивались за чужую неорганизованность.
Вскоре в дивизию пришли новые распоряжения. Требовалось взаимодействовать с соседними соединениями, уточнить положение частей и подготовить дальнейшее продвижение. Чапаев лично следил за исполнением приказов. Он требовал, чтобы командиры бригад знали не только собственные задачи, но и положение соседей.
Однажды на совещании один из офицеров доложил, что его подразделение готово выступить.
— А сколько у вас патронов? — спросил Чапаев.
— Запас имеется.
— Я не спрашиваю, имеется ли. Сколько?
Офицер назвал цифру.
— На сколько хватит?
— При обычном расходе...
— А если расход будет необычным?
Офицер замолчал.
— Вот и я о том же, — сказал Чапаев. — Война редко спрашивает, какой у нас предусмотрен расход. Проверяйте запасы и докладывайте точно.
Фурманов наблюдал за разговором. Он уже привык к тому, что Чапаев мог прервать любое совещание ради вопроса, который другим казался второстепенным. Но именно такие вопросы нередко спасали положение.
В конце июля в штаб поступила телеграмма из распоряжения Реввоенсовета Южной группы. Фурманова отзывали из 25-й дивизии для дальнейшей работы в политическом управлении.
Новость быстро разошлась по штабу.
Фурманов прочитал распоряжение несколько раз. Он понимал, что перевод связан с изменением задач командования, и знал, что отказ от приказа невозможен. Однако мысль о расставании с дивизией давалась ему нелегко. За последние месяцы он привык к этим людям, к постоянному движению, к ночным совещаниям и тревожным донесениям. Он видел, как формировалась боевая сила, и чувствовал себя частью её жизни.
Чапаев узнал о телеграмме почти сразу.
— Значит, уезжаете, Дмитрий Андреевич?
— Таков приказ.
— Далеко?
— В распоряжение Реввоенсовета Южной группы. Дальше определят.
Чапаев отвернулся к карте.
— Понятно.
Фурманов ожидал более резкой реакции. Но командир молчал, и это молчание оказалось тяжелее привычных споров.
— Василий Иванович, — произнёс комиссар, — я хотел бы закончить здесь некоторые дела и передать бумаги новому комиссару.
— Конечно. Передавайте. Только не забудьте объяснить ему, где у нас что лежит. А то потом начнётся: одну бумагу ищут, другую потеряли, третью отправили не туда.
— Я постараюсь.
— Вы не постарайтесь. Сделайте.
Фурманов улыбнулся.
— Даже перед отъездом вы остаётесь верны себе.
— А каким мне ещё быть? Другим человеком я за несколько дней не стану.
Они снова улыбнулись друг другу, но прежней лёгкости в разговоре уже не было.
Вскоре стало известно, что новым комиссаром 25-й дивизии назначен Павел Степанович Батурин. Чапаев знал, что теперь ему придётся выстраивать отношения с другим человеком, знакомиться с его характером и привычками, объяснять особенности дивизии. Он не любил перемен, особенно когда они происходили в разгар боевых действий.
Фурманов тем временем продолжал работу. Он готовил документы, передавал сведения, разговаривал с политработниками и командирами. Ему предстояло провести дивизионную партийную конференцию, подвести итоги работы и попрощаться с людьми, с которыми он прошёл путь от весеннего наступления до боёв на Урале.
Однажды вечером он сидел за столом, перебирая записи. Перед ним лежали тетради, исписанные мелким почерком. В них были отмечены события, разговоры, имена бойцов, отдельные эпизоды походов. Некоторые страницы уже пожелтели от пыли и времени.
Он вспомнил первые дни знакомства с Чапаевым, его прямоту, необычную манеру разговаривать с подчинёнными, умение мгновенно переходить от шутки к серьёзному приказу. Вспомнил и многочисленные споры, в которых каждый из них не желал уступать.
Фурманов открыл новую страницу и написал несколько строк о дивизии.
В дверь постучали.
— Войдите!
На пороге появился Чапаев.
— Опять пишете?
— Последние записи перед отъездом.
— Много написали?
— Достаточно, чтобы не забыть самое важное.
Чапаев подошёл к столу и посмотрел на тетради.
— А меня много записали?
Фурманов поднял глаза.
— Василий Иванович, вы сами знаете, что о вас можно написать целую книгу.
— Это вы преувеличиваете.
— Не думаю.
— Ну, тогда напишите, что я человек простой.
— Это не совсем так.
— А что не так?
— Вы простой в разговоре, но не всегда простой в работе.
Чапаев рассмеялся.
— Вот это уже похоже на правду.
Он помолчал, затем сказал:
— Дмитрий Андреевич, я не всегда был с вами согласен. И вы со мной тоже. Но дело мы делали одно. Это главное.
— Я тоже так считаю.
— Значит, договорились.
Фурманов протянул руку. Чапаев пожал её крепко, по-солдатски.
— Берегите себя, Василий Иванович.
— И вы себя берегите. Там, куда вас отправляют, тоже без работы не останетесь.
— Это уж точно.
Они расстались без громких слов. Война редко оставляла людям возможность долго прощаться. Приказы, дороги и новые задачи торопили каждого.
Третьего и четвёртого августа Фурманов участвовал в партийной конференции дивизии. Он говорил о необходимости дисциплины, политической сознательности, единства командования и ответственности перед бойцами. Его слушали люди, с которыми он прошёл не одну дорогу. Некоторые знали его ещё по первым месяцам совместной работы с Чапаевым.
Он понимал, что уезжает не просто с очередного места службы. Он оставлял часть собственной жизни.
Пятого августа Фурманов в последний раз подписал вместе с Чапаевым боевой приказ о продолжении наступления на Лбищенск и Сахарную. В приказе не было ни слова о расставании. Только военные задачи, направления движения и распоряжения командирам.
Когда бумаги были подготовлены, комиссар ещё раз осмотрел помещение политотдела. На столе остались чернильница, несколько карандашей и аккуратно сложенные документы. За окном слышались голоса бойцов, стук колёс и команды часовых.
Он задержался на пороге.
— Ну что, Дмитрий Андреевич, — произнёс подошедший сотрудник, — пора?
— Пора.
Вскоре Фурманов уехал. Вместе с ним из дивизии уходила его жена Анна Стешенко, работавшая в культурно-просветительном отделе. Их отъезд стал ещё одним напоминанием о том, что даже в военное время человеческие судьбы не ограничиваются приказами и перемещениями частей.
Чапаев узнал, что комиссар покинул дивизию, и некоторое время не заходил в помещение, где тот работал. Позднее он всё же заглянул туда, посмотрел на оставшиеся бумаги и попросил передать новому комиссару необходимые документы.
— Порядок должен быть, — сказал он.
Но по его голосу было понятно, что речь идёт не только о бумагах.
В последующие дни дивизия продолжила наступление. Четырнадцатого августа был отдан приказ о занятии новых рубежей и выходе к Сахарной. Восемнадцатого августа Чапаев распорядился использовать авиацию для поддержки наступления на форпост Мергеневский. Двадцать четвёртого августа последовали распоряжения о начале операции по освобождению Сахарной.
Бои становились всё тяжелее. Дивизия удалялась от основных баз снабжения, дороги растягивались, обозы не всегда поспевали за передовыми частями. Чапаев требовал от командиров беречь людей, но одновременно настаивал на выполнении поставленных задач.
Третьего августа он уже обращался к командованию 4-й армии с вопросом об обеспечении боеприпасами и продовольствием частей, наступавших на Лбищенск. К середине месяца положение со снабжением стало настолько серьёзным, что тринадцатого августа Чапаев сообщил о невозможности дальнейшего наступления из-за отсутствия патронов.
Это был не просто недостаток на складе. Для командира дивизии подобная ситуация означала, что даже хорошо подготовленные и решительно настроенные бойцы могут оказаться в опасности, если их вовремя не обеспечить необходимым.
— Сколько патронов осталось? — спросил Чапаев у начальника штаба.
— По некоторым подразделениям запас ещё имеется. В других положение тяжёлое.
— А подвоз?
— Задерживается.
— Почему?
— Дороги, нехватка транспорта, отставание обозов.
Чапаев нахмурился.
— Дороги у нас не вчера появились. И обозы не вчера понадобились. Надо было думать раньше.
Он подошёл к карте.
— Если передовые части остановятся, противник получит возможность укрепиться. Если продолжат наступление без патронов, мы сами поставим их под удар. Передайте командованию точные сведения. Нам нужны боеприпасы и продовольствие.
Офицер вышел.
Чапаев остался один. Он долго смотрел на карту, затем провёл рукой по лицу. Усталость последних недель давала о себе знать. Он мог выдержать тяжёлый переход, несколько бессонных ночей и постоянные тревоги, но не мог заставить людей сражаться без патронов.
В это время Ефим и Митрофан сидели возле повозки, пытаясь разобраться, что осталось в их вещевых мешках.
— Ефим, у тебя сколько сухарей?
— А тебе зачем?
— Интересуюсь.
— Тогда интересуйся молча.
— Вот ты какой товарищ! Я, может, хочу поделиться.
Ефим посмотрел на него с недоверием.
— Ты хочешь поделиться моими сухарями?
— Не твоими, а нашими. Мы же вместе воюем.
— А когда сухари выдавали, ты почему-то говорил, что каждый должен отвечать за собственный паёк.
— Я был молод и неопытен.
— Это было позавчера.
— Вот видишь, как быстро человек взрослеет на войне.
Ефим рассмеялся и протянул ему один сухарь.
— На, взрослей.
Митрофан взял сухарь с таким видом, словно ему вручили награду.
— Вот теперь я понимаю, что такое товарищество.
— Только не съешь всё сразу.
— Почему?
— А то завтра опять начнёшь рассуждать о братстве.
Они смеялись, а рядом проходили бойцы, которым предстояло снова собираться в дорогу. Солдатский юмор не мог заменить продовольствие и боеприпасы, но помогал людям переносить трудности, не теряя человеческого достоинства.
К концу августа Чапаевская дивизия продолжала движение к Сахарной и Лбищенску. Наступление требовало всё больших усилий. Передовые подразделения находились далеко от основных сил, связь временами нарушалась, а сведения о противнике поступали с опозданием.
В штабе всё чаще обсуждали охранение, разведку и защиту тылов. Чапаев требовал от командиров не ограничиваться привычными маршрутами и проверять сведения, поступавшие от разведчиков.
— Мы слишком далеко ушли, — заметил однажды один из офицеров.
— Война не спрашивает, далеко мы ушли или близко, — ответил Чапаев. — Она спрашивает, готовы ли мы к тому, что противник появится там, где его не ждут.
Он ещё раз посмотрел на карту.
Впереди находился Лбищенск. Там вскоре должен был расположиться штаб дивизии. Чапаеву казалось, что самое трудное осталось позади: дивизия прошла через тяжёлые бои, освободила Уральск, продвинулась далеко на юг и теперь приближалась к очередной цели.
Но война уже готовила испытание, к которому нельзя было подготовиться одной храбростью.
И никто из людей, двигавшихся по пыльным дорогам уральской степи, ещё не знал, что совсем скоро привычный порядок военной жизни рухнет в одну ночь.
Глава 14. Петька, Анка и дорога на юг
В последние дни августа 1919 года степь словно выгорела под беспощадным солнцем. Дороги, по которым двигались части 25-й стрелковой дивизии, покрылись мелкой пылью. Она забивалась в одежду, оседала на оружии, проникала в обозы и заставляла людей постоянно щуриться. Лошади шли медленно, повозки скрипели, а бойцы, уставшие от бесконечных переходов, всё чаще искали спасения в редкой тени придорожных деревьев.
Чапаевская дивизия находилась далеко от основных баз снабжения. Войска продвигались вперёд, но чем дальше они уходили, тем труднее становилось доставлять продовольствие, боеприпасы и медикаменты. В штаб поступали противоречивые сведения о противнике. Одни разведчики сообщали об отходе белоказачьих частей, другие предупреждали о появлении конных разъездов в районах, которые ещё недавно считались безопасными.
Чапаев не любил неопределённости.
— Если противник отступает, это ещё не значит, что он перестал воевать, — говорил он командирам. — Отступающий тоже умеет кусаться. А иногда кусается даже сильнее того, кто наступает.
В одном из подразделений в это время служил молодой красноармеец Пётр Сидоров, которого почти все называли Петькой.
Он был невысокого роста, худощавый, с живыми глазами и таким выражением лица, будто в любой ситуации мог найти повод для шутки. Родился он в небольшой деревне Саратовской губернии, в семье крестьянина. До войны помогал отцу по хозяйству, работал на мельнице, иногда нанимался к соседям на сезонные работы. Особенной военной выправкой похвастаться не мог, зато отличался наблюдательностью, ловкостью и удивительной способностью выкручиваться из неприятностей.
Петька был убеждён, что солдату нужны три вещи: исправная винтовка, крепкие сапоги и человек, который вовремя предупредит его о неприятностях.
С винтовкой у него всё было в порядке. С сапогами — значительно хуже. А вот с третьим пунктом возникали постоянные трудности, потому что сам Петька не всегда понимал, когда именно следует предупреждать товарищей.
Однажды он разбудил весь расчёт среди ночи, сообщив, что слышал подозрительный шум возле повозок.
— Какой ещё шум? — спросил сонный боец.
— Необычный.
— Может, лошадь?
— Лошадь так не шумит.
— А как шумит лошадь?
— Я не знаю, но этот шум был подозрительный.
Через несколько минут выяснилось, что возле повозки перевернулась пустая бочка, которую ветер катил по земле.
С тех пор товарищи иногда спрашивали Петьку, не слышал ли он ночью очередного подозрительного шума.
— Смеётесь, — отвечал он. — А если бы это были белые?
— Тогда бы бочка их остановила?
— Не знаю. Но переполошились бы они не меньше нашего.
При всей своей склонности к шуткам Петька не был трусом. В трудную минуту он мог действовать быстро и решительно, не думая о том, как это будет выглядеть со стороны. Он просто не любил заранее изображать из себя героя. По его мнению, геройство должно было происходить само собой, а не по расписанию.
Вскоре в его жизни появилась Анна, которую он сначала называл Анной Никитичной, а после нескольких встреч стал звать Анкой.
Она была родом из небольшого волжского городка. Отец её работал железнодорожным служащим, мать шила одежду на заказ. С детства Анна привыкла к самостоятельности. Она умела обращаться с инструментами, хорошо разбиралась в хозяйственных делах, а главное, не терпела, когда кто-нибудь пытался объяснить ей, что она чего-то не может только потому, что родилась женщиной.
До войны Анна работала при железнодорожной мастерской, помогала вести учёт материалов и документов. Когда начались революция и Гражданская война, она оказалась среди тех молодых женщин, которые решили не оставаться в стороне от происходящего.
В нашем повествовании Анна поступила на службу при дивизионном медицинском пункте. Она помогала перевязывать раненых, сопровождала санитарные повозки, вела записи о поступивших бойцах и иногда выполняла поручения связных. Она не была профессиональной медсестрой, но быстро училась и не боялась тяжёлой работы.
Её прозвище появилось не сразу. Сначала её называли просто Анной, затем Аней, а однажды кто-то из бойцов, увидев, как она решительно отчитывает двух здоровенных красноармейцев за беспорядок возле санитарной повозки, произнёс:
— Ну и характер у тебя, Анка!
Она обернулась.
— А ты думал, я должна перед тобой реверансы делать?
— Нет, товарищ Анна. Я просто хотел узнать, где у нас бинты.
— Вон там. А если ещё раз разбросаете инструменты, будете сами себе перевязки делать.
Постепенно между ними возникло настоящее товарищество. Петька мог часами рассказывать о своей деревне, о мельнице, о том, как однажды пытался поймать соседского гуся, который оказался значительно сообразительнее его самого. Анна рассказывала о железной дороге, о мастерской, о своей семье и о том, как ещё до войны мечтала выучиться на фельдшера.
Но за шутками постепенно открывались и другие стороны их характеров.
Петька не любил говорить о страхе. Он считал, что мужчина не должен показывать, когда ему страшно. Анна однажды прямо сказала ему, что это глупость.
— Ты хочешь сказать, что совсем не боишься? — спросила она.
— Бывает, конечно.
— Тогда почему делаешь вид, будто тебе всё нипочём?
— А если все начнут бояться?
— Все и так боятся, Петька. Просто одни молчат, другие кричат, а третьи шутят. Но страх от этого никуда не исчезает.
Он задумался.
— А ты боишься?
— Конечно.
— Чего?
— Что однажды не успею помочь человеку, которому нужна помощь.
Петька не нашёлся с ответом. Впервые за долгое время он не стал шутить.
С того дня он стал относиться к Анне иначе. Он понял, что за её твёрдостью скрывается не холодность, а постоянная тревога за других людей. Она могла резко ответить, могла рассердиться, но никогда не проходила мимо чужой беды.
Однажды Петька увидел, как Анна вместе с двумя санитарами переносит раненого. Он поспешил помочь, подхватил носилки с другой стороны и прошёл с ними до повозки.
— Спасибо, — сказала она.
— Не за что.
— Ты ведь не обязан был.
— А ты?
Анна посмотрела на него.
— Что я?
— Ты тоже не обязана. Но помогаешь.
Она ничего не ответила.
Вскоре о Петьке и Анке стали говорить как о неразлучной паре. Это обстоятельство чрезвычайно раздражало самого Петьку, который категорически отрицал, что у него имеются какие-либо намерения.
— Я просто помогаю человеку, — объяснял он Ефиму.
— Конечно.
— Что значит «конечно»?
— Ничего. Просто я тоже когда-то помогал.
— Кому?
— Одной девушке.
— И что?
— Теперь у меня трое детей.
Петька задумался.
— Значит, помощь — дело опасное.
— Особенно если долго помогать, — подтвердил Ефим.
Петька посмотрел на него с уважением.
— Надо будет запомнить.
Но Анка слышала их разговор и только покачала головой.
Тем временем обстановка на фронте становилась всё тревожнее. В штабе обсуждали продвижение к Лбищенску, состояние дорог, обеспечение частей и возможность действий белоказачьих подразделений в глубине красного тыла.
В конце августа Петька получил новое назначение. Его направили в распоряжение подразделения, обеспечивавшего связь и доставку донесений между отдельными частями. Работа была опасной: приходилось ездить по дорогам, где могли появиться неприятельские разъезды, доставлять документы и иногда выполнять поручения, требовавшие быстрой реакции.
Петька сначала обрадовался.
— Значит, теперь я буду важным человеком?
— С чего ты взял? — спросил Ефим.
— Связь — дело серьёзное.
— А раньше ты кем был?
— Человеком, который носил ящики.
— Вот и продолжай. Только теперь ящики будут с бумагами.
Анка, узнав о назначении, посмотрела на Петьку с тревогой.
— Ты будешь ездить один?
— Не всегда.
— А если попадёшь в неприятность?
— Тогда буду выбираться.
— Это не ответ.
— Другого пока нет.
Она помолчала, затем достала из кармана небольшой кусок чистой ткани.
— Возьми.
— Что это?
— Платок. На дорогу.
— У меня есть.
— Этот возьми.
Петька осторожно положил платок в карман гимнастёрки.
— Спасибо, Анка.
— И не теряй.
— Постараюсь.
— Не постарайся, а не теряй.
Он улыбнулся.
— Ты начинаешь говорить как наш командир.
— Значит, слушайся.
Петька ушёл, а Анна ещё долго смотрела ему вслед.
В тот же день Чапаев осматривал подразделения, расположенные неподалёку от Лбищенска. Он интересовался состоянием оружия, наличием боеприпасов, организацией караульной службы и работой разведки.
Возле одной из повозок он увидел молодого бойца, который пытался закрепить на седле мешок с документами.
— Ты кто?
— Красноармеец Пётр Сидоров, товарищ командир.
— А почему мешок болтается?
— Ремень слабый.
— А если упадёт?
— Подберу.
Чапаев посмотрел на него внимательно.
— Ты думаешь, противник будет ждать, пока ты подберёшь?
— Нет, товарищ командир.
— Вот и думай головой. Документы иногда дороже мешка с патронами. Понял?
— Так точно!
Чапаев уже собирался идти дальше, но задержался.
— А прозвище у тебя есть?
— Петька, товарищ командир.
— Петька, значит. Ну, Петька, постарайся, чтобы о тебе говорили не только потому, что ты мешки теряешь.
Боец улыбнулся.
— Постараюсь, товарищ командир.
Чапаев ушёл, а Петька ещё некоторое время стоял неподвижно. Он был счастлив оттого, что сам Василий Иванович обратил на него внимание, и одновременно боялся, что теперь ему придётся соответствовать этому вниманию.
Вечером он встретился с Анкой.
— Представляешь, Чапаев со мной разговаривал!
— И что он сказал?
— Назвал меня Петькой.
Анна засмеялась.
— А как же иначе? Ты ведь Петька.
— Но он сам сказал!
— Ну и что?
— Значит, теперь я почти знаменитость.
— Тогда постарайся не испортить свою славу.
Они посидели немного возле повозки. Солнце медленно опускалось за степной горизонт, окрашивая пыльную дорогу в медный цвет. Вдали слышались голоса бойцов, ржание лошадей и стук молотка возле ремонтной мастерской.
Петька достал из кармана платок, который дала ему Анка, и осторожно развернул.
— Ты его зачем бережёшь? — спросила она.
— Чтобы не потерять.
— А если потеряешь?
— Тогда вернусь и попрошу новый.
Анна улыбнулась.
— Вот этого я и боюсь.
Он посмотрел на неё серьёзно.
— Анка, я вернусь.
Она ничего не ответила. Только протянула руку и поправила ему ворот гимнастёрки.
За несколько километров от них, в штабе дивизии, Чапаев продолжал изучать донесения. Он требовал уточнить сведения о белоказачьих разъездах и усилить наблюдение за дорогами. Войска находились в сложном положении, но командир не хотел верить, что противник способен провести крупную операцию в глубоком тылу незамеченным.
В ночь на 4 сентября в штаб поступили новые сообщения о появлении казачьих групп в районе западнее Лбищенска. Сведения были неполными и противоречивыми. Разведка продолжала наблюдение, но полной картины происходящего никто не имел.
На следующий день Чапаеву предстояло выехать в расположение одной из бригад, где возникли проблемы со снабжением. Он хотел лично разобраться в положении и вернуться в Лбищенск к вечеру.
Петька тем временем готовил лошадь для очередной поездки. Анка проверяла медицинские принадлежности и укладывала бинты в санитарную сумку.
Они ещё не знали, что впереди их ждёт самая страшная ночь в их короткой военной истории.
И что далеко за пределами Лбищенска уже движется конный отряд, которому предстоит изменить судьбу всей дивизии.
Глава 15. Ночь перед рассветом
Четвёртого сентября 1919 года Лбищенск жил так, словно война находилась где-то далеко, за степными просторами, за невидимой линией горизонта. День выдался жарким. Над низкими домами дрожал воздух, пыль медленно оседала на крышах, заборах и дорогах. Ветер временами приносил запах сухой травы и далёкой воды.
В самом Лбищенске находился штаб 25-й стрелковой дивизии, дивизионная школа младшего командного состава, сапёрная рота, хозяйственные подразделения. Основные боевые силы дивизии располагались в стороне, ближе к фронту. Город не казался местом, которому в ближайшее время могла угрожать серьёзная опасность. Именно это спокойствие впоследствии и стало одной из причин трагедии.
Но война редко предупреждает о себе громким голосом.
Василий Иванович Чапаев вместе с комиссаром дивизии Павлом Степановичем Батуриным возвращался из района Сахарной. Поездка оказалась нелёгкой. На местах приходилось разбираться с нехваткой продовольствия, боеприпасов, состоянием частей и настроением бойцов. Чапаев не любил командовать издалека. Ему нужно было самому увидеть людей, услышать их жалобы, понять, что происходит в подразделениях.
— У нас, Василий Иванович, одна беда за другой, — заметил Батурин, когда они уже приближались к Лбищенску. — То хлеба не хватает, то патронов, то обозы отстают.
— А ты хотел, чтобы на войне нам ещё и пироги с капустой подавали? — усмехнулся Чапаев. — Впрочем, если бы подавали, я бы не отказался.
Батурин улыбнулся.
— Вы, Василий Иванович, даже о пирогах говорите так, будто собираетесь ими неприятеля атаковать.
— А что? Хороший пирог иногда действует убедительнее винтовки. Особенно если неприятель голодный.
Они оба засмеялись. Но смех быстро стих. Каждый понимал, что за лёгкой шуткой скрываются серьёзные заботы.
Вечером Чапаев прибыл в штаб. Едва успел стряхнуть дорожную пыль, как ему доложили о происшествии: примерно в двадцати километрах западнее Лбищенска казачий разъезд напал на обоз. Сообщение требовало проверки. Василий Иванович немедленно вызвал начальника штаба Новикова и потребовал последние разведывательные сводки.
— Что известно о противнике? — спросил он.
Новиков разложил перед ним бумаги.
— Наземная разведка крупных сил не обнаружила. Авиация также ничего существенного не выявила. Самолёты несколько раз осматривали район. Есть сообщения о небольших казачьих разъездах, но такие появления здесь не редкость.
— А обоз?
— Нападение подтверждается. Но установить численность противника пока не удалось.
Чапаев некоторое время молча рассматривал карту.
— Значит, кто-то шастает по нашим тылам, а где находится основная сила, мы не знаем?
— Пока так, Василий Иванович.
Батурин вмешался:
— Я бы усилил караулы. Хотя бы на эту ночь. И проверил бы заставы на подступах.
Чапаев поднял голову.
— Усилить охранение. Пусть проверят посты и связь. И не надо считать, что раз самолёты ничего не увидели, значит, в степи никого нет. Степь большая, а глаза у человека не всегда достаточно зоркие.
Приказ был отдан. Однако общей картины происходящего штаб по-прежнему не имел. Разведывательные сведения не давали оснований предполагать, что к городу приближается крупный конный отряд.
Между тем далеко западнее Лбищенска, в укрытиях долины Кушума, находились люди, о которых штаб Чапаева не знал почти ничего. Белоказачий сводный отряд, совершивший скрытный переход, готовился к решающему движению. Его командование рассчитывало внезапно ударить по штабу дивизии и застать основные силы красных врасплох.
Казаки старались не обнаруживать себя. Днём их укрывали камыши и складки местности, ночью они продолжали путь. Лошади отдыхали, оружие проверялось, патроны пересчитывались. Люди понимали, что впереди их ждёт не обычная стычка с разъездом, а операция, от которой зависел весь исход похода.
Лбищенск пока ничего этого не знал.
В дивизионном хозяйстве Петька помогал разгружать ящики с перевязочными материалами. Работа шла медленно: повозка застряла возле сарая, один из возниц ругался на колёса, другой уверял, что виновата дорога, а третий вообще предлагал оставить повозку здесь и перенести всё на руках.
— Хорошо рассуждать, когда руки у тебя свободные, — заметил Петька. — А если ящик на плечо положить, ты сразу дорогу полюбишь.
— Я дорогу и так люблю, — ответил возница. — Только она меня почему-то не любит.
Анка, проверявшая содержимое ящиков, подняла голову.
— Вы бы меньше разговаривали, а больше разгружали. Мне ещё нужно проверить бинты и лекарства.
— Вот видишь, — сказал Петька вознице, — женщина сказала. Тут спорить бесполезно. У неё даже бинты строем ходят.
— У меня, между прочим, бинты не спорят, — ответила Анка. — Они знают своё место.
— Счастливые бинты. А у нас в полку некоторые до сих пор не знают, где у них место.
Анка улыбнулась, но тут же снова стала серьёзной. Она заметила, что Петька прихрамывает.
— Опять ногу натёр?
— Ничего страшного.
— Покажи.
— Анна, я человек военный. У меня нога должна быть крепче сапога.
— А сапог у тебя, между прочим, дырявый.
Петька посмотрел вниз, словно только сейчас обнаружил неприятное обстоятельство.
— Это не дырка. Это дополнительная вентиляция.
— Снимай сапог.
Он повиновался. Анка осмотрела натёртую пятку, достала из сумки чистую повязку и быстро перевязала ногу.
— Ты ведь не обязан каждый раз изображать из себя героя, — сказала она.
— А кто изображает?
— Ты.
— Я ничего не изображаю. Просто не хочу, чтобы меня считали трусом.
Анка завязала повязку и посмотрела ему прямо в глаза.
— Смелость не в том, чтобы скрывать боль. Смелость в том, чтобы понимать, когда нужно остановиться, иначе завтра ты никому не поможешь.
Петька хотел пошутить, но передумал.
— Ты, Анна, иногда говоришь так, что и возразить нечего.
— Привыкай.
Он надел сапог и поднялся.
— Я уже привык.
Эти слова прозвучали тише, чем его обычные шутки. Анка поняла, что он сказал больше, чем собирался, и не стала его смущать.
Вечером они ненадолго встретились возле медицинского пункта. В небе уже загорались первые звёзды. Где-то неподалёку спорили красноармейцы, один из которых утверждал, что видел в степи целую сотню казаков, а другой уверял, что это были всего лишь три всадника, да и те, вероятно, ехали за сеном.
— Слышала? — спросил Петька. — У нас теперь каждый второй разведчик, а каждый первый очевидец.
— А ты что видел?
— Я видел, что у нас ужин опять опаздывает. Вот это могу подтвердить документально.
Анка покачала головой.
— Тебе бы только о еде думать.
— Неправда. Иногда я думаю и о других вещах.
— Например?
— Например, о том, что завтра будет хорошая погода.
— И всё?
— Нет. Ещё о том, что ты сегодня очень устала.
Анка отвела взгляд. В его словах не было привычной насмешки. Она устала, это была правда. За последние дни через её руки прошли десятки раненых, а работа не прекращалась даже ночью.
— Завтра работы будет не меньше, — сказала она.
— Тогда завтра я помогу тебе.
— У тебя свои обязанности.
— А у тебя свои. Но разве это мешает людям помогать друг другу?
Она ничего не ответила, только поправила ремень сумки.
Петька проводил её до двери медицинского помещения. Перед тем как уйти, он остановился.
— Анна, береги себя.
— И ты береги себя, Пётр.
Он улыбнулся. Ему нравилось, когда она называла его по имени. Но сказать об этом вслух он пока не решался.
В штабе тем временем продолжалась работа. Чапаев разбирал донесения, обсуждал с офицерами положение частей и состояние снабжения. Усталость давала о себе знать, но Василий Иванович не спешил отдыхать.
Батурин снова заговорил о необходимости усилить наблюдение.
— Мы не можем держать весь дивизионный район под постоянным контролем, — сказал Чапаев. — Но ближайшие подходы к городу должны быть прикрыты. Пусть начальники застав проверят людей и оружие.
— А если сведения о разъездах подтвердятся?
— Тогда будем разбираться по обстоятельствам. Только не хочу, чтобы наши бойцы привыкали к мысли, будто опасность всегда приходит с той стороны, откуда её ждут.
Вскоре разговор перешёл к другим делам. На столе лежали бумаги, карты, сообщения из частей. Война продолжала требовать решений, и никто не мог позволить себе думать только об одной угрозе.
Позднее Чапаев и Батурин получили возможность немного отдохнуть. После долгой дороги и напряжённого дня обычные вещи казались почти роскошью: умыться, выпить горячего чаю, снять сапоги и на несколько часов забыть о бесконечных донесениях.
В городе постепенно стихали голоса. Где-то хлопнула дверь, послышался стук копыт, затем всё снова погрузилось в тишину.
Петька устроился неподалёку от помещения, где находились связные. Перед сном он ещё раз проверил сумку с документами и убедился, что всё лежит на месте. Анка задержалась в медицинском пункте, заканчивая записи о поступивших за день материалах.
— Ты ещё не спишь? — спросил он, увидев её в дверях.
— А ты?
— Я уже почти спал. Но решил проверить, не случилось ли чего-нибудь интересного.
— И что же интересного?
— Пока ничего. Но ночь ещё молодая.
Анка улыбнулась.
— Иди отдыхай, Петька.
— Слушаюсь, товарищ санитар.
— Не называй меня так.
— Хорошо. Тогда просто Анна.
Он помолчал, потом добавил:
— До завтра.
— До завтра.
Она закрыла дверь. Петька ещё немного постоял во дворе, посмотрел на звёзды и направился к своему месту.
В эту ночь никто из них не знал, что слово «завтра» может оказаться обманчивым обещанием.
Западнее Лбищенска белоказачий отряд уже готовился к ночному движению. Люди проверяли оружие, подтягивали подпруги, старались не шуметь. В темноте почти не было видно лиц, только изредка поблёскивали металлические детали снаряжения.
Они знали, куда идут. Знали, что в городе находится штаб Чапаева. Знали и то, что внезапность будет их главным преимуществом.
Ночь становилась всё глубже.
В Лбищенске спали люди, которые ещё утром спорили о хлебе, вспоминали родные деревни, писали письма и строили планы. Кто-то мечтал вернуться домой, кто-то надеялся получить отпуск, кто-то ждал вестей от семьи. Петька думал об Анке. Анка, вероятно, тоже вспоминала его слова.
Чапаев отдыхал после долгого дня, не снимая с себя ответственности за дивизию даже во сне.
А степь молчала.
Только ветер шевелил сухую траву, да где-то далеко, за пределами освещённых улиц, двигались конные колонны. Их приближение ещё не было слышно в городе. Но расстояние между ними и Лбищенском с каждым часом сокращалось.
До рассвета оставалось совсем немного.

Глава 16. Утро, которое не наступило
Ночь на пятое сентября выдалась тёмной. Лбищенск спал беспокойно, хотя большинство его жителей и бойцов не подозревали, насколько близко находится опасность. В отдельных домах ещё горели огни. Дежурные ходили возле штабных помещений, часовые прислушивались к ночным звукам, лошади изредка переступали копытами в конюшнях.
Около трёх часов ночи на западных и южных подступах к Лбищенску начали двигаться конные группы. Белоказачий отряд, совершивший скрытный переход, вышел на исходные позиции. Его командование рассчитывало на внезапность: ударить по городу, захватить штаб, нарушить управление дивизией и уничтожить или пленить находившихся там командиров.
Впереди были люди, хорошо знавшие местность. Некоторые из них родились в этих краях, знали дороги, дворы, переулки и подходы к Уралу. Для них Лбищенск не был незнакомым населённым пунктом на военной карте. Они знали, где можно проехать верхом, где лучше спешиться, где улица выводит к берегу.
В городе тем временем начиналось самое обычное утро, только оно ещё не успело наступить.
Петька проснулся от странного звука. Сначала ему показалось, что кто-то уронил ящик во дворе. Потом послышался другой звук — короткий, резкий, похожий на далёкий выстрел.
Он сел, протёр глаза и прислушался.
— Что там? — спросил сосед по помещению, переворачиваясь на другой бок.
— Наверное, кому-то приснилось, что он опять на учениях.
Но шутка не прозвучала убедительно даже для самого Петьки. Он быстро натянул сапоги, проверил сумку и вышел наружу.
Над городом уже поднимался шум. Сначала отдельные выстрелы, затем частая стрельба, крики, топот копыт. Кто-то бежал по улице, кто-то звал командира, кто-то пытался понять, откуда именно наступает противник.
— Тревога! К оружию! — раздался голос.
Петька бросился к месту, где собирались связные.
В ту же минуту в медицинском пункте проснулась Анка. Она вскочила, накинула шинель и стала собирать перевязочные материалы. Первые раненые уже поступали. Один из санитаров вбежал внутрь, едва не опрокинув стол.
— Казаки! Город атакуют!
Анка не стала задавать лишних вопросов.
— Носилки сюда! Чистые бинты на стол! Кто может ходить — помогайте тем, кто не может!
Она говорила громко, но спокойно. Страх был, конечно, и у неё. Только времени на то, чтобы поддаться ему, не оставалось.
Петька пробирался к штабу. Улицы, которые ещё вчера казались ему знакомыми и безопасными, теперь превратились в полосу огня и суматохи. Выстрелы раздавались с разных сторон. Красноармейцы выскакивали из помещений, хватали винтовки, пытались занять оборону. Некоторые ещё не успели понять, что произошло.
Внезапность нападения оказалась страшной именно потому, что никто не ожидал увидеть неприятеля внутри города так рано.
В штабе Чапаев проснулся от стрельбы. Он быстро поднялся, схватил оружие и вышел наружу. Почти сразу стало ясно, что это не случайная перестрелка и не нападение небольшого разъезда.
— Где противник? — спросил он у подбежавшего бойца.
— С нескольких сторон, товарищ начдив!
— Сколько?
— Не знаю! Много!
— Тогда не стой столбом. Ищи своих, собирай людей и держи улицу!
Василий Иванович пытался восстановить управление. Вокруг штаба уже шёл бой. Одни подразделения вступили в перестрелку, другие только собирались. Связь нарушалась, донесения поступали с опозданием, отдельные группы оказывались отрезанными от соседей.
Первые минуты решали слишком многое.
Чапаев не оставался в помещении. Он перемещался между бойцами, отдавал распоряжения, пытался собрать тех, кто мог сопротивляться. В какой-то момент его заметили у здания штаба. По свидетельствам участников боя, он был ранен в руку, но продолжал руководить обороной.
— Не разбегаться! — кричал он. — Собирайтесь к своим командирам! Держите улицу!
Рядом с ним сражались бойцы, которые ещё недавно вместе с ним проходили переправы, наступали на города и отступали под огнём. Теперь им предстояло выдержать удар в собственном тылу.
Петька добрался до одного из штабных помещений, где несколько человек пытались сохранить документы и восстановить связь.
— Куда идти? — спросил он у старшего связного.
— Передай в соседнее подразделение, что противник уже в городе!
— А где это подразделение?
— Если бы я знал, я бы сам туда пошёл!
— Понятно. Значит, искать придётся по старинке.
Он сунул бумаги за пазуху и побежал.
На перекрёстке Петька увидел двух бойцов, которые пытались развернуть пулемёт. Один из них был ранен, второй не мог справиться с тяжёлой установкой в одиночку.
— Помогай! — крикнул он Петьке.
Тот бросился к ним. Вместе они перетащили пулемёт за угол дома. Петька помог раненому отползти в укрытие, а затем снова поднялся.
— Ты куда? — крикнул пулемётчик.
— За донесением!
— С ума сошёл?
— Возможно! Но пока ещё бегаю!
Он исчез за стеной прежде, чем тот успел ответить.
В медицинском пункте Анка работала без остановки. Раненых приносили одного за другим. Кто-то стонал, кто-то молчал, кто-то требовал дать ему оружие, уверяя, что ещё способен сражаться.
— Лежи спокойно, — говорила Анка одному из бойцов. — Ты уже достаточно повоевал на сегодня.
— Да я ещё могу!
— Вот и докажи это тем, что не будешь мешать мне перевязывать тебя.
Она работала быстро, не теряя самообладания. Иногда ей приходилось самой выходить во двор, чтобы помочь перенести раненого. В такие минуты она слышала совсем близко выстрелы и понимала, что бой идёт уже рядом.
Один из санитаров сообщил, что видел Петьку возле штаба.
— Живой? — спросила Анка.
— Бежал с донесением. Вроде бы целый.
Она кивнула, стараясь не показывать тревоги.
— Если увидишь его, скажи, чтобы не лез под пули без необходимости.
Санитар посмотрел на неё с усталой улыбкой.
— А разве он умеет по-другому?
Анка ничего не ответила.
Бой между тем разрастался. Белоказачьи группы проникали в город с нескольких направлений. Сопротивление красноармейцев было упорным, но внезапность удара и нарушение связи создавали всё новые трудности. Отдельные группы оборонялись самостоятельно, не зная, что происходит на соседних улицах.
Чапаев пытался организовать контратаку. По воспоминаниям участников, он собрал вокруг себя бойцов и повёл их вперёд, чтобы отбить часть занятых противником позиций. В этом эпизоде проявилась та черта его характера, о которой говорили многие сослуживцы: он не любил оставаться в стороне, когда решалась судьба его людей.
Петька увидел его лишь на мгновение.
Чапаев стоял среди бойцов, отдавая короткие команды. Лицо его было напряжённым, рука ранена, но голос оставался твёрдым.
— Товарищ начдив! — крикнул Петька, пробираясь ближе.
Василий Иванович обернулся.
— Ты ещё здесь?
— А где же мне быть?
— Там, где можешь принести пользу. Донесения доставил?
— Одно доставил. Второе ещё при мне.
— Тогда не теряй. И сам не теряйся.
Это были последние слова, которые Петька услышал от Чапаева.
Он снова побежал, но уже через несколько десятков шагов оказался прижат к стене дома. Впереди стреляли. Над крышами поднимался дым. Откуда-то доносились крики, и сквозь общий грохот трудно было различить команды.
Петька дождался короткой паузы, перебежал через двор и добрался до медицинского пункта.
Анка увидела его в дверях.
— Петька!
— Живой, как видишь!
— Ты ранен?
— Пока только напуган. Но это, говорят, лечится.
Она быстро осмотрела его.
— Садись. У тебя кровь на рукаве.
— Не моя.
Анка посмотрела внимательнее. На ткани действительно была чужая кровь.
— Всё равно садись.
— Анна, сейчас не время.
— Именно сейчас и время. Если ты потеряешь силы, кому от этого будет лучше?
Он подчинился. Она промыла ему небольшую ссадину на предплечье и перевязала её.
— Теперь иди, — сказала она. — Но обещай, что не будешь безрассудствовать.
— Я обещаю быть благоразумным.
— Ты не знаешь, что это такое.
— Зато знаю, что ты волнуешься.
Она на секунду остановилась. Вокруг продолжали кричать, приносили раненых, звали санитаров. Но между ними вдруг возникло короткое, почти невозможное спокойствие.
— Я не хочу тебя потерять, Пётр, — сказала Анка.
Он посмотрел на неё.
— И я тебя.
Он хотел добавить что-то ещё, но снаружи раздался новый залп. Петька поднялся, поправил ремень и вышел.
Анка проводила его взглядом. Ей казалось, что она должна была удержать его, заставить остаться, хотя бы на несколько минут. Но она знала, что не имеет на это права. Он был бойцом, а она сама не собиралась покидать свой пост.
К середине утра бой достиг особой ожесточённости. Улицы и дворы переходили из рук в руки. Сопротивление отдельных групп продолжалось даже там, где общая оборона уже распадалась. Белые стремились овладеть штабом и захватить находившиеся в городе запасы и военное имущество.
Чапаев с группой бойцов продолжал сопротивление. О его последних минутах сохранились разные рассказы. В одних говорится о тяжёлом ранении и попытке переправиться через Урал, в других — о помощи соратников и обстоятельствах, которые не удалось проверить. Достоверно известно одно: пятого сентября 1919 года Василий Иванович Чапаев погиб во время Лбищенского рейда.
Но в тот момент никто из тех, кто сражался рядом с ним, ещё не мог знать всей правды.
Петька услышал, что начдива ищут. Он пытался пробраться к штабу, но дорога оказалась перекрыта. Несколько бойцов отступали к реке, другие продолжали стрелять из-за домов. Он увидел раненого командира и помог ему добраться до укрытия.
— Где Чапаев? — спросил тот.
— Не знаю.
— Его надо найти!
Петька снова посмотрел в сторону штаба. Там ещё слышались выстрелы.
Он сделал несколько шагов, но кто-то схватил его за плечо.
— Назад! Там уже не пройти!
— Я должен узнать, где начдив!
— Ты должен остаться живым! Иначе некому будет передать, что здесь произошло!
Петька вырвался, но через мгновение понял, что тот прав. В одиночку он ничего изменить не мог.
Анка тем временем продолжала помогать раненым. Когда стрельба приблизилась к медицинскому пункту, она вместе с другими санитарами перенесла часть пострадавших в более защищённое помещение. Несколько человек не могли двигаться самостоятельно. Она помогала им, хотя сама едва держалась на ногах от усталости.
В какой-то момент во двор вбежал Петька.
— Анна! Надо уходить отсюда!
— А раненые?
— Их нельзя здесь оставлять!
— Тогда помогай!
Они вместе перенесли нескольких бойцов. Петька поддерживал тех, кто мог идти, Анка помогала тем, кому требовались носилки. Вокруг всё ещё шёл бой, и никто не знал, в чьи руки через несколько минут перейдёт эта улица.
Им удалось выбраться из опасного места вместе с небольшой группой раненых. Петька не знал, где находятся остальные связные. Анка не знала, сколько её товарищей осталось в городе. Оба понимали, что прежний порядок исчез и теперь каждый следующий шаг может оказаться последним.
К полудню исход боя в городе был решён в пользу нападавших. Лбищенск оказался захвачен белыми. Штаб 25-й дивизии был разгромлен, среди погибших оказался и Василий Иванович Чапаев. Потери были тяжёлыми, многие попали в плен, часть бойцов пыталась спастись через реку или выйти из окружения.
Петька и Анка находились среди тех, кому удалось выбраться из непосредственной опасности. Но это ещё не означало спасения. Впереди оставались степь, неизвестность и необходимость найти своих.
Они остановились за пределами города, возле небольшого укрытия, где собрались несколько красноармейцев. Петька тяжело дышал. На лице и одежде была пыль, рукав пропитался кровью, но он держался на ногах.
Анка присела рядом.
— Ты видел Василия Ивановича? — спросила она.
Петька долго молчал.
— Видел утром. Он был ранен, но командовал. Потом я его потерял.
— Значит, он мог уйти?
— Не знаю, Анна. Я не знаю.
Она опустила голову.
Вокруг них сидели люди, которые ещё несколько часов назад были уверены, что находятся в надёжном тылу. Теперь у каждого был свой вопрос, на который никто не мог ответить.
Кто-то искал товарищей. Кто-то пытался пересчитать оставшиеся патроны. Кто-то просто смотрел на город, не веря, что его больше нет в их руках.
Петька достал из-за пазухи смятую бумагу. Это было донесение, которое он так и не успел доставить.
Он развернул его, посмотрел на строки и медленно сложил обратно.
— Странно, — произнёс он. — Всю жизнь думал, что самое трудное на войне — добежать до места назначения. А теперь не знаю, куда вообще бежать.
Анка положила руку ему на плечо.
— Сначала надо выжить. Потом разберёмся.
Он посмотрел на неё и впервые за это утро не попытался пошутить.
Над степью стояло солнце. Оно освещало город, в котором ещё недавно звучали голоса, раздавались команды, спорили о хлебе и смеялись над солдатскими проделками. Теперь над Лбищенском поднимался дым, а дорога, по которой вчера возвращался Чапаев, стала дорогой поражения и утраты.
Так закончилось утро, которого никто не ждал.
Но для тех, кто остался жив, история не закончилась. Им предстояло вынести из этой трагедии не только память о погибших, но и тяжесть собственных воспоминаний. И Петьке с Анкой ещё предстояло понять, что любовь, возникшая среди войны, иногда становится единственным, что помогает человеку не потерять себя.


Глава 17. После последнего выстрела
Утро шестого сентября встретило степь тяжёлой тишиной.
Лбищенск остался позади, но бой ещё не закончился. Белоказачьи части, совершившие стремительный рейд, уже выполнили главную задачу: штаб 25-й стрелковой дивизии был разгромлен, управление нарушено, среди погибших оказался сам Чапаев. Однако основные силы дивизии находились в районе Сахарной и ещё не знали всей картины произошедшего.
Сведения поступали обрывками. Сначала сообщили о нападении на город, затем — о разрыве телеграфной связи, после чего стало ясно, что положение штаба крайне тяжёлое.
Командование принял на себя Иван Семёнович Кутяков. Молодой комбриг, которого Чапаев знал с первых дней формирования своих полков, теперь оказался перед необходимостью принять решение, от которого зависели судьбы тысяч людей.
Он собрал командиров.
— Штаб атакован. Связи нет. Что происходит в городе, пока неизвестно. Но мы не можем сидеть здесь и ждать, пока нам принесут готовый ответ.
Кто-то спросил, сколько сил можно снять с позиций.
— Столько, сколько необходимо для помощи своим, — ответил Кутяков. — Но без беспорядка. Противник может воспользоваться нашим движением. Выдвигаемся организованно.
Оставив прикрытие, основные силы двинулись к Лбищенску. Бойцам предстоял тяжёлый марш. Они шли быстро, почти без отдыха, понимая, что каждый час промедления может стоить жизни тем, кто ещё сопротивляется в городе.
Николай Хлебников, командовавший артиллерийским подразделением, впоследствии вспоминал, что движение главных сил началось после получения известия о нападении. Приблизительно к тому времени, когда части подходили к Лбищенску, белые уже успели занять город.
Петька и Анка находились среди тех, кто пережил первые часы разгрома. Они вместе с небольшой группой красноармейцев и ранеными отступили от города, пытаясь найти дорогу к своим.
Никто не знал, где проходит линия фронта. Сзади оставался Лбищенск, впереди лежала степь, а вокруг были люди, которые ещё вчера считали себя частью большого и сильного соединения.
Петька шёл молча. Его обычная весёлость исчезла. Он несколько раз пытался заговорить с Анкой, но слова казались неуместными.
— Ты давно ничего не ел, — сказала она.
— Не хочется.
— Это не ответ.
— Хорошо. Не хочется, но если ты найдёшь что-нибудь съедобное, я не стану возражать.
Анка достала из сумки небольшой кусок сухаря и протянула ему.
— Вот. Только не говори, что это праздничный обед.
Петька взял сухарь.
— После сегодняшнего дня я готов признать его настоящим пиршеством.
Он отломил половину и вернул ей.
— Ешь и ты.
— Я потом.
— Нет уж. У нас теперь всё по справедливости. Если сухарь один, значит, делим пополам.
Анка не стала спорить.
Они сидели рядом, слушая далёкие звуки степи. Впервые за долгое время им не нужно было никуда бежать, никого искать и никому передавать донесения. Но это спокойствие не приносило облегчения. Оно было слишком непривычным после пережитого.
— Ты думаешь, Чапаев погиб? — тихо спросила Анка.
Петька не сразу ответил.
— Я не видел его смерти. Видел только, как он сражался. Потом потерял из виду.
— Может быть, он спасся?
— Может быть. Но я не хочу обманывать тебя надеждой, если сам ничего не знаю.
Анка опустила глаза.
— Он ведь был совсем не таким, каким его иногда изображали.
— Каким?
— Не только командиром. Он замечал людей. Даже когда сердился, всё равно помнил, кто перед ним стоит.
Петька кивнул.
— Помню, как он однажды спросил меня, почему я всё время улыбаюсь. Я ответил, что иначе у меня лицо совсем испортится. Он рассмеялся и сказал, что с таким лицом меня ни в разведку, ни в штаб брать нельзя.
Анка впервые за последние часы улыбнулась.
— И что ты ответил?
— Что в разведке мне и без того страшно, а в штабе я могу испортить дисциплину.
— Вот уж действительно.
Они снова замолчали.
В Лбищенске тем временем разворачивалась страшная картина. Когда основные силы дивизии приблизились к городу, белые уже не могли удерживать его против организованного наступления. Части 25-й дивизии вступили в бой, выбили противника из населённого пункта и заняли его снова.
Но возвращение города не означало возвращения прежней жизни.
Николай Хлебников, которому позднее поручили выяснять обстоятельства трагедии, описывал увиденное как одну из самых тяжёлых картин своей военной жизни. На улицах, во дворах и переулках лежали тела погибших. Были обнаружены расстрелянные пленные, убитые раненые и люди, которые не могли защищаться. Разгром штаба оказался гораздо страшнее, чем можно было представить по первым донесениям.
Среди найденных живыми были тяжело раненный начальник штаба Новиков, редактор дивизионной газеты Борис Ренц и несколько других бойцов. Некоторые красноармейцы сумели переплыть Урал и спастись на противоположном берегу. Другие были обнаружены в укрытиях, среди погибших, и нуждались в срочной медицинской помощи.
Петька и Анка вернулись в город вместе с группой уцелевших.
Они шли по знакомой улице, но теперь она казалась чужой. Там, где вчера стояли повозки, лежали разбитые ящики. Двери домов были распахнуты, на земле валялись документы, обрывки одежды, пустые патронные коробки.
Петька остановился возле штабного здания.
— Здесь я видел его, — сказал он.
Анка ничего не спросила.
Он смотрел на стену, возле которой утром Чапаев отдавал распоряжения бойцам. В памяти снова возник его голос: «И сам не теряйся».
— Он всегда говорил так, будто у него впереди ещё много дел, — произнёс Петька.
— У него и было много дел, — ответила Анка. — Просто он не успел их закончить.
Они прошли дальше.
Возле одного из помещений работали санитары. Раненых переносили в более пригодное для лечения место. Анка сразу направилась туда. Она снова стала прежней: собранной, деловитой, внимательной к каждому человеку.
Петька помогал переносить носилки и разбирать завалы. Он не задавал лишних вопросов. Теперь ему было ясно, что его прежняя работа связного окончилась, но необходимость помогать людям никуда не исчезла.
Вскоре стало известно, что Чапаев погиб. Тело его обнаружить не удалось. По рассказам выживших, он был ранен во время боя, а затем вместе с другими бойцами пытался выбраться к реке. Многие из тех, кто находился рядом, погибли при переправе. Сам Василий Иванович исчез в водах Урала.
Но обстоятельства последних минут его жизни не были установлены с той точностью, которая позволила бы поставить окончательную точку в споре о месте и способе гибели.
Среди бойцов начали ходить разные рассказы. Одни говорили, что Чапаев утонул. Другие утверждали, что его вынесли на противоположный берег, но он умер от ран. Кто-то уверял, будто видел его живым уже после боя.
Каждый хотел верить в то, что командир мог спастись.
Петька услышал один из таких разговоров возле медицинского пункта.
— Говорят, Василий Иванович переплыл реку, — сказал молодой красноармеец. — Его будто бы видели на другом берегу.
— Кто видел? — спросил Петька.
— Люди говорят.
— Какие люди?
Красноармеец пожал плечами.
— Не знаю. Но ведь могло быть?
Петька помолчал.
— Могло. На войне многое могло быть. Только нам теперь надо знать не то, что могло произойти, а то, что действительно произошло.
— А ты сам что думаешь?
Петька посмотрел на реку.
— Думаю, что он не бросил своих. И этого я не забуду.
Он не стал спорить дальше. В тот день ему было трудно выносить разговоры о чудесном спасении. Не потому, что он не хотел верить, а потому, что слишком хорошо помнил, как выглядело утро пятого сентября.
Вечером Кутяков собирал оставшихся командиров и комиссаров. Необходимо было восстановить управление дивизией, проверить списки, организовать снабжение и решить, как действовать дальше. Война не давала времени на долгие траурные церемонии.
Но даже на таком совещании память о Чапаеве присутствовала незримо.
— Мы потеряли командира, — сказал один из присутствовавших. — И многих товарищей.
Кутяков ответил не сразу.
— Потеряли. И никого из них мы не вернём. Но дивизия должна жить. Чапаев создавал её не для того, чтобы после его смерти она рассыпалась. Мы обязаны сохранить то, что он сделал.
Он говорил твёрдо, хотя и сам переживал гибель человека, с которым прошёл долгий путь.
Вспоминались первые полки, первые победы, споры, совместные походы. Вспоминалось, как Василий Иванович мог резко отчитать командира, а через несколько минут позвать его к столу и разделить с ним последний кусок хлеба.
Кутяков хорошо знал, что теперь ему придётся не только командовать войсками, но и удерживать людей от отчаяния.
Через несколько дней дивизия продолжила тяжёлую борьбу. Ей пришлось пробиваться из окружения, вести новые бои и преодолевать последствия разгрома. Память о погибших сопровождала бойцов на каждом переходе.
Петька и Анка остались вместе. Они больше не были просто связным и работницей медицинского пункта, которые случайно встретились среди военных хлопот. Пережитое изменило их отношения. Они научились понимать друг друга без лишних слов.
Однажды вечером, когда они сидели у повозки, Петька сказал:
— Знаешь, Анна, раньше я думал, что после войны всё будет просто. Вернусь домой, заведу хозяйство, построю дом.
— А теперь?
— Теперь понимаю, что дом — это не только стены и крыша. Это когда есть человек, которому можно сказать: «Я вернулся».
Анка долго смотрела на него.
— Тогда постарайся вернуться.
Он взял её руку.
— Постараюсь.
Над степью темнело. Где-то вдалеке гремели орудия. Дивизия готовилась к новому переходу.
Василия Ивановича Чапаева уже не было среди живых, но его имя продолжало звучать в разговорах бойцов. Его вспоминали по-разному: кто-то — как строгого командира, кто-то — как весёлого собеседника, кто-то — как человека, который всегда появлялся там, где становилось особенно трудно.
А потом пришли книги, воспоминания, рассказы, песни и кино.
Человек, которого ещё недавно можно было встретить на пыльной дороге или возле штабной избы, постепенно превращался в образ, знакомый миллионам.
Но настоящая память о нём сохранялась прежде всего в тех, кто видел его не на экране, а рядом с собой — в походе, в бою, за скромным походным столом.
И именно поэтому история Чапаева не закончилась пятого сентября 1919 года.
Она продолжилась в судьбах тех, кто остался жить, в памяти его товарищей, в судьбах его семьи и в рассказах новых поколений.

Глава 18. Как рождается легенда
Прошло несколько месяцев после Лбищенской трагедии.
Война продолжалась, менялись командиры, части перебрасывали с одного направления на другое, вчерашние победы сменялись новыми потерями. Но имя Василия Ивановича Чапаева уже не исчезало из разговоров красноармейцев. Его вспоминали в землянках, на привалах, возле походных кухонь и во время долгих переходов.
Одни рассказывали о его храбрости, другие — о вспыльчивом характере, третьи вспоминали забавные случаи, которые происходили с ним в походах. Каждый добавлял что-нибудь своё, иногда приукрашивал, иногда путал подробности, но почти все сходились в одном: Чапаев был человеком необыкновенной энергии, который умел увлечь за собой людей.
Четвёртого октября 1919 года 25-й стрелковой дивизии было присвоено имя Василия Ивановича Чапаева. Это решение стало первым официальным шагом к увековечению памяти погибшего командира.
Для бойцов дивизии это было не просто новое название. Оно напоминало им о человеке, с которым они прошли через тяжёлые походы, переправы, наступления и отступления.
Кутяков, принявший командование после гибели Чапаева, хорошо понимал значение этого решения. Он знал, что сохранить имя начдива — значит сохранить память о людях, которые вместе с ним создавали дивизию.
Петька узнал об этом, когда находился при одном из подразделений, занимавшихся восстановлением связи и снабжения.
— Слышал новость? — спросил его знакомый боец.
— Если опять про то, что сегодня каша будет без мяса, то я уже смирился.
— Нет, дивизии присвоили имя Чапаева.
Петька перестал возиться с ремнём сумки.
— Значит, теперь мы официально чапаевцы?
— Именно.
Он некоторое время молчал, потом произнёс:
— Хорошо. Только Василию Ивановичу об этом уже не расскажешь.
— Зато другие будут знать.
— Пусть знают. Только бы помнили не одни его победы, а ещё и то, сколько людей рядом с ним осталось на дорогах.
Боец посмотрел на него с уважением.
— Ты ведь служил при штабе?
— Служил. И кое-что видел.
— Тогда рассказывай.
Петька усмехнулся.
— Рассказать-то можно. Только не жди, что я начну с того, как Чапаев одной рукой победил целую армию, а другой сварил обед на тысячу человек.
— А почему нет? Так интереснее.
— Вот потому-то, брат, я и не люблю некоторые рассказы. Чем дальше от события, тем больше у героя рук, коней и подвигов.
Он помолчал и добавил:
— А настоящий Василий Иванович был и без этого человеком, которого стоило уважать.
Анка услышала этот разговор, когда возвращалась с медицинского пункта.
— Опять рассказываешь о Чапаеве? — спросила она.
— А что мне ещё делать? О погоде говорить?
— О погоде ты можешь говорить часами.
— Потому что погода, в отличие от некоторых людей, не перебивает.
Анка улыбнулась.
После Лбищенска их жизнь изменилась. Они уже не работали в прежних условиях, не жили ожиданием очередного донесения и не просыпались каждую ночь от выстрелов. Но война ещё не отпускала их. Раненые, болезни, недостаток продовольствия и постоянные перемещения частей продолжали напоминать, что мир далеко.
Петька стал серьёзнее. В нём по-прежнему жила привычка шутить, но теперь он чаще думал прежде, чем говорить. Анка оставалась рядом, помогала ему сохранять то, что война не смогла отнять: способность замечать чужую боль, заботиться о человеке и верить, что впереди может быть другая жизнь.
Однажды вечером они сидели возле небольшой повозки.
— Ты когда-нибудь думала, какой будет наша жизнь после войны? — спросил Петька.
— Думала.
— И что придумала?
— Чтобы было тихо. Чтобы никто не стрелял. Чтобы можно было работать, не боясь, что завтра всё придётся бросить.
— А ещё?
Анка посмотрела на него.
— Чтобы ты перестал носить дырявые сапоги.
Петька рассмеялся.
— Вот это уже жестокое требование. Я к ним привык.
— Тогда придётся привыкать к новым.
Он взял её руку.
— Значит, договорились. После войны купим сапоги. Хорошие. На всю жизнь.
— На всю жизнь сапоги не покупают.
— А я куплю. Чтобы не было больше никаких отступлений.
Они засмеялись. И в этом коротком смехе было больше надежды, чем во многих громких обещаниях.
В Москве Дмитрий Андреевич Фурманов продолжал работать над книгой о человеке, с которым его связывала непростая история.
Он знал Чапаева не только как легендарного командира, но и как живого человека. Между ними возникали серьёзные разногласия, случались конфликты, порой им было трудно понять друг друга. Фурманов видел его недостатки, замечал резкость, нетерпение, непримиримость в спорах. Но он видел и другое: огромную волю, способность быстро принимать решения, умение находить общий язык с бойцами и личную храбрость.
После гибели Чапаева всё это приобрело для писателя особое значение.
Фурманов обращался к своим записям, вспоминал разговоры, восстанавливал события. Он понимал, что пишет не просто о знакомом командире, а о времени, которое ещё не успело стать историей.
В 1923 году вышел его роман «Чапаев».
Книга рассказывала о боевом пути дивизии, о взаимоотношениях командира и комиссара, о людях, которые оказались в водовороте Гражданской войны. Автор использовал собственный опыт службы и наблюдения, но создал художественное произведение, а не протокол событий.
В романе появились литературные герои и художественно выстроенные сцены. Реальные события соседствовали с авторской реконструкцией, а живой человек постепенно приобретал черты литературного образа.
Книга получила известность. Читатели увидели в Чапаеве не просто командира одной из дивизий, а яркую личность, воплотившую противоречивую эпоху.
Однако настоящая всенародная слава пришла позднее.
В 1934 году на экраны вышел фильм «Чапаев», поставленный режиссёрами Георгием и Сергеем Васильевыми. Главную роль исполнил Борис Бабочкин.
Экранный Чапаев оказался человеком, которого зрители словно уже знали. Он был решительным и вспыльчивым, весёлым и суровым, порой простодушным, но не лишённым военной смекалки. Он мог рассуждать о стратегии, спорить с комиссаром, шутить с бойцами и в следующую минуту отправляться туда, где шёл бой.
Кинематограф придал его образу особую выразительность.
Но фильм не был документальной хроникой. Он опирался на роман Фурманова, исторические воспоминания и художественный замысел создателей. Многие сцены были специально придуманы или переработаны для экрана.
Так появились знакомые миллионам зрителей эпизоды, которые со временем стали восприниматься почти как подлинные воспоминания очевидцев.
Особое место в фильме заняли Петька и Анка.
Петька стал не просто молодым бойцом, а верным ординарцем командира, человеком, который мог пошутить даже в трудную минуту. Анка предстала смелой пулемётчицей, способной действовать наравне с мужчинами.
Эти персонажи полюбились зрителям. Их имена стали частью народной культуры.
Но существовала одна важная подробность: знакомые всем экранные образы не были точными портретами конкретных участников Лбищенских событий. В частности, Анка-пулемётчица в таком виде принадлежала художественному миру фильма. В реальной Гражданской войне женщины действительно служили в Красной армии, работали санитарками, связными и участвовали в боевых действиях, но это не доказывает существования именно той Анки, которую показал экран.
Петька тоже постепенно превратился из персонажа произведений о Чапаеве в самостоятельного героя народного юмора.
Спустя десятилетия появились многочисленные анекдоты, в которых Чапаев, Петька и Анка жили уже совершенно отдельной жизнью. Они спорили, попадали в нелепые ситуации, рассуждали о политике, науке, любви и даже о космосе.
Их приключения порой не имели никакого отношения к Гражданской войне.
Но народная память устроена своеобразно. Она сохраняет не только даты, документы и фамилии. Иногда она оставляет человеку улыбку, короткую фразу, привычку или забавную историю.
Так Чапаев стал героем нескольких разных миров: исторического, литературного, кинематографического и народного.
Петька и Анка не знали, что однажды их имена будут звучать в кинотеатрах, на театральных сценах и в бесчисленных анекдотах. Они жили своей жизнью, не подозревая, что вымышленные персонажи будущего искусства однажды станут известнее многих настоящих людей, участвовавших в той войне.
Для них Чапаев оставался Василием Ивановичем — командиром, которого они видели своими глазами.
Петька иногда вспоминал его слова и старался передавать молодым бойцам не только истории о победах, но и то, каким он был в повседневной жизни.
— А правда, что Чапаев никогда не боялся? — спросил однажды молодой красноармеец.
— Неправда, — ответил Петька.
— Как это?
— Да так. Не бывает людей, которые совсем не боятся. Важно не то, что человек ничего не боится, а то, что он делает, когда ему страшно.
— А Чапаев?
— Он делал то, что считал необходимым. И часто шёл туда, куда другие не решались идти.
Молодой боец задумался.
— Значит, он был героем?
Петька посмотрел на него.
— Был человеком. А это, пожалуй, труднее.
Анка, услышав их разговор, тихо добавила:
— И не забывай, что у каждого героя были люди рядом. Те, кто перевязывал его раны, готовил пищу, приносил донесения, вытаскивал товарищей из-под огня. История часто запоминает одного человека, но проживают её тысячи.
Петька кивнул.
— Вот это ты правильно сказала.
Вечером они шли по дороге, уходившей к горизонту. Ветер шевелил траву, солнце медленно опускалось за степные холмы.
Петька остановился и посмотрел вдаль.
— Знаешь, Анна, я иногда думаю: если бы Василий Иванович увидел, сколько о нём теперь рассказывают, что бы он сказал?
— Наверное, сначала рассердился бы, что кто-то опять приписал ему лишний подвиг.
— А потом?
— А потом спросил бы, почему люди опять плохо обеспечены.
Петька громко рассмеялся.
— Вот это точно! И ещё потребовал бы, чтобы каша была погуще.
Они пошли дальше.
За их спинами оставалась война, впереди была неизвестная жизнь. Но они уже знали, что самое важное нельзя потерять даже после самых тяжёлых испытаний: память о людях, верность друг другу и способность смеяться, когда кажется, что для смеха больше не осталось места.
А имя Чапаева продолжало жить. Сначала — в памяти товарищей, затем — на страницах книги. Потом — на экране и наконец — в народной легенде, которая уже не принадлежала одному автору или одному поколению.
Так человек становился символом, но за символом всегда оставался настоящий человек, с его достоинствами и недостатками, победами и ошибками, радостями и трагедией.
Именно его нам и хотелось сохранить в этой истории.
Эпилог. Пока жива память
Время умеет делать удивительные вещи. Оно стирает следы на дорогах, разрушает старые дома, меняет названия улиц и городов, уносит поколения людей. Но иногда оно сохраняет то, что, казалось бы, должно было исчезнуть вместе с последними свидетелями событий.
Так произошло и с Василием Ивановичем Чапаевым.
Пятого сентября 1919 года в Лбищенске оборвалась жизнь командира 25-й стрелковой дивизии. Ему был сорок один год. За его плечами остались Первая мировая война, революция, Гражданская война, многочисленные походы и сражения. Он не был ни безупречным полководцем, ни человеком без недостатков. Он мог быть резким, нетерпеливым, порой чрезмерно самоуверенным. С ним спорили, его решения критиковали, его характер не всегда был удобен окружающим.
Но он обладал тем редким качеством, которое невозможно приобрести по приказу или получить вместе с военным званием: умением увлечь людей собственной решимостью.
Его бойцы видели в нём не только начальника. Они видели человека, который сам отправлялся туда, где было опасно, который не всегда умел спокойно переносить поражения и который воспринимал судьбу своих подразделений как личную ответственность.
История не обязана делать из человека святого, чтобы признать его значимость.
Чапаев остался в истории именно таким — противоречивым, живым, настоящим.
После его гибели 25-я дивизия продолжила боевой путь. Чапаевское имя стало её официальным названием, а затем память о командире вышла далеко за пределы военной истории. Его образ поселился в книгах, театре, кино и народном творчестве.
Но прежде чем стать легендой, он был человеком, у которого были родители, жена, дети, товарищи и собственные надежды на будущее.
За его именем стояли не только военные приказы, но и судьбы людей, которые делили с ним хлеб, шли под огнём, получали ранения и не возвращались домой.
Дмитрий Андреевич Фурманов оставил потомкам свой литературный портрет Чапаева. В романе 1923 года он запечатлел командира таким, каким увидел и запомнил его сам. Это произведение стало важнейшим этапом превращения исторического лица в литературного героя.
Позднее фильм Георгия и Сергея Васильевых сделал Чапаева известным миллионам зрителей. Исполнение Бориса Бабочкина оказалось настолько выразительным, что многие стали воспринимать экранного героя как непосредственное отражение реального человека.
Однако кино и история — не одно и то же.
Знаменитая сцена психологической атаки, образ начдива, его разговоры с Петькой и Анкой, многие диалоги и комические ситуации принадлежат художественному произведению. Они помогают раскрыть характеры и передать атмосферу эпохи, но не могут автоматически считаться документальными свидетельствами.
Особенно интересна история Анки.
Женщины действительно участвовали в Гражданской войне. Они служили санитарками, связными, пулемётчицами, выполняли опасные задания и нередко находились непосредственно на передовой. Известны реальные женщины, принимавшие участие в боевых действиях, но установить точного исторического прототипа экранной Анки невозможно. В романе Фурманова такой пулемётчицы в привычном нам виде не было.
Петька также стал частью художественной и народной традиции. Его образ вобрал в себя черты молодого солдата, ординарца, верного товарища, человека с простым взглядом на жизнь и неиссякаемым запасом солдатского юмора.
Поэтому наши Пётр Сидоров и Анна — не попытка выдать вымысел за исторический факт. Это художественные персонажи, созданные для того, чтобы показать людей, чьи судьбы могли разворачиваться рядом с настоящими событиями.
Их разговоры, встречи, чувства и приключения принадлежат этому роману.
Но человеческие качества, которые мы вложили в их характеры, вполне реальны: верность, сострадание, смелость, любовь и способность не терять чувства юмора даже тогда, когда вокруг рушится привычный мир.
Прошли годы.
Петька и Анка пережили войну. Им пришлось немало испытать, прежде чем они смогли обрести спокойную жизнь. Однажды они всё-таки купили новые сапоги, хотя Петька ещё долго с сожалением вспоминал старые, утверждая, что те обладали особой исторической ценностью.
— Ты их носил до тех пор, пока подошва не отделилась от верха, — напоминала Анка.
— Зато они меня ни разу не подвели.
— А кто тогда шёл по дороге босиком?
— Это была временная техническая неисправность.
Анка смеялась, и Петька был счастлив слышать её смех.
Они построили дом. Не дворец и не богатую усадьбу, а обычный дом, в котором были стол, кровать, окна, небольшой сад и место для семейных разговоров. Для людей, прошедших через войну, этого было вполне достаточно.
Вечерами Петька иногда вспоминал Лбищенск. Вспоминал Чапаева, Кутякова, товарищей, с которыми довелось служить. Он рассказывал детям о переправах, походах, ночных привалах и о том, как однажды командир заметил его дырявые сапоги.
— А Чапаев действительно был таким, как в кино? — спрашивали его.
Петька улыбался.
— В кино он был артистом, а в жизни — человеком. И поверьте мне, этого вполне достаточно.
— А Анка-пулемётчица?
Тут он обычно смотрел на жену.
— Анка у нас была настоящая. Только пулемёт ей не всегда доставался. Чаще бинты, лекарства и чужие раны.
— А ты?
— А я был самым обыкновенным солдатом. Иногда разумным, иногда глупым, но всегда голодным.
— Неправда! — возражала Анка. — Ты и сейчас такой.
И снова в доме раздавался смех.
Такую историю Петьки и Анки мы могли бы рассказать, но она остаётся художественным завершением романа. Мы не знаем, существовали ли именно эти люди и как сложились их судьбы после Лбищенской трагедии. В действительности мы оставляем их там, где заканчиваются наши литературные страницы, а дальше предлагаем читателю самому представить их будущее.
Василий Иванович Чапаев не увидел ни книги Фурманова, ни знаменитого фильма, ни того удивительного превращения, которое произошло с его именем в сознании нескольких поколений.
Он не мог знать, что однажды мальчишки будут играть в Чапаева, что взрослые станут цитировать киношные фразы, а анекдоты о Петьке и Анке будут передаваться из уст в уста.
Он не мог знать, что его имя станет частью не только отечественной истории, но и мировой культуры.
Но, пожалуй, самое важное заключается в другом.
За каждым известным именем стоит человеческая жизнь, которую невозможно полностью вместить ни в одну книгу, ни в один фильм. В ней всегда остаётся что-то неизвестное: несказанные слова, несостоявшиеся встречи, неосуществлённые мечты.
Мы можем изучать документы, читать воспоминания, сопоставлять свидетельства и спорить о деталях. Но мы никогда не сможем вернуть человека в тот последний день, чтобы спросить его обо всём, что осталось без ответа.
Поэтому писатель должен быть особенно осторожен, когда берётся за историю. Он имеет право на воображение, на художественный вымысел, на создание характеров и диалогов. Но он не должен забывать, где заканчивается документ и начинается фантазия.
В этой книге мы старались сохранить именно эту границу.
Исторический Чапаев принадлежит прошлому и документам. Чапаев Фурманова — литературе. Чапаев Бабочкина — кинематографу. А народный Чапаев принадлежит всем, кто когда-либо смеялся над его приключениями и вспоминал его имя.
Наш Чапаев — попытка соединить историческую основу с человеческим повествованием, не превращая трагедию в комедию и не лишая героев права на улыбку.
Потому что смех и слёзы не всегда противостоят друг другу. Иногда они живут рядом, особенно в тяжёлые времена. Человек может смеяться, даже когда ему страшно. Может шутить, когда потерял товарища. Может любить, когда вокруг гибнут люди. И именно это помогает ему оставаться человеком.
На старой дороге давно исчезли следы конных колонн. В степи выросла новая трава. Река Урал продолжает течь, не сохраняя на своей поверхности ни имён, ни воспоминаний.
Но люди продолжают рассказывать эту историю. О командире, который не успел закончить свой путь. О солдатах, которые шли за ним. О комиссаре, который оставил его образ на страницах книги. О женщинах, которые спасали раненых и сами становились участницами войны. О молодых людях, которые мечтали о простом счастье и не знали, что история уже приготовила им тяжёлые испытания.
И о том, как из человеческой судьбы рождается легенда. Пока живёт память, прошлое не уходит окончательно.
А пока человек способен смеяться сквозь слёзы, в нём остаётся надежда.

               
                21.05.2019


Рецензии