Это я...

Солнце Иудеи выжигало глаза, но еще сильнее горело внутри нас безумие приказа. Наш отряд из двенадцати воинов вошел в эту безымянную деревню в полдень. Копыта коней поднимали удушливую серую пыль, которая тут же оседала на наших пропотевших доспехах. Мы разделились по двое, разбредясь по улицам, чтобы обыскать каждый дом. Царь Ирод бредил во сне новым царем, и платой за его страхи была кровь.
Я шел от мазанки к мазанке, и отовсюду доносились вопли обезумевших матерей и глухие стоны, с которыми они падали на сухую землю, пронзенные тяжелыми копьями-ланцеями царя Ирода. Мой напарник, старый наемник по имени Фалко, шел рядом, ухмыляясь и лениво обтирая клинок о подол чьей-то валяющейся одежды. Для него это была просто работа. Для меня до этого момента — тоже.
В последнем доме на окраине все изменилось.
Я первым ворвался внутрь, выбив хлипкую дверь. В полумраке хижины, прижимая к груди крошечный сверток, стояла молодая женщина. Ее глаза, полные первобытного ужаса, молили о пощаде. Она была необычайно красива — с тонкими чертами лица и волосами цвета воронова крыла, растрепавшимися по плечам. Наперерез мне с коротким ножом бросился ее муж — молодой и отчаянный земледелец, пытавшийся защитить свою семью. Выучка сработала быстрее мысли. Я перехватил рукоять, сделал шаг в сторону и с размаху опустил тяжелый меч-ксифос. Клинок с хрустом рассек плоть — я разрубил его почти пополам. Он рухнул на глиняный пол без единого звука.
Фалко в этот момент свернул во двор, чтобы обыскать хлев и проверить скот. У меня оставались секунды. Оглушенная горем женщина даже не успела закричать. Я мертвой хваткой вцепился в ее тонкое запястье и силой поволок ее вместе с ребенком во двор, к коням.
В этот момент из дверей хлева показался Фалко. Он щурился от яркого солнца, держа в руке окровавленный кинжал, и уже открывал рот, чтобы что-то крикнуть отряду. Я не дал ему издать ни звука. Шаг вперед, короткий замах — и мой клинок с ходу снес ему голову. Металл звякнул о шейные позвонки, голова Фалко покатилась в пыль, а грузное тело еще мгновение стояло, прежде чем тяжело рухнуть на колени. Он так ничего и не успел понять.
— Молчи, если хочешь жить, — хрипло бросил я женщине.
Она лишь судорожно кивнула, прижимая к себе пищащий сверток. Я подсадил ее на своего жеребца, с трудом сдерживающего дрожь от запаха свежей крови, и тяжело запрыгнул в седло позади нее.
Выскочив со двора, я не стал возвращаться к площади, где бесчинствовал остальной отряд. Направив лошадь вдоль каменистого берега, мы ехали вверх по течению ручья, уходя от криков погибающей деревни. Проскакав некоторое расстояние, туда, где русло расширялось, а глубина становилась безопасной, я нашел брод и перебрался на другой берег.
Назад дороги не было. Теперь я был дезертиром, за чью голову Ирод заплатит не задумываясь. Впереди, за линией горизонта, желтела бесплодная земля. Наш путь лежал в суровую и беспощадную Иудейскую пустыню, где среди скал и пещер можно было попытаться раствориться и спасти эти две жизни, которые я только что выкупил ценой крови своих товарищей.
Мы ехали уже полдня, не встретив ни одной живой души среди мертвых камней и иссушенной солнцем земли. Женщина ехала молча, на ходу кормя младенца грудью и бережно прикрывая его от палящих лучей краем своего поношенного плаща. Ее покорность и безмолвие давили на меня сильнее, чем зной. Наконец, когда конь начал тяжело хрипеть под двойной ношей, я натянул поводья и остановил его у подножия растрескавшейся скалы, где бледная тень давала хоть какое-то укрытие.
Я сошел на землю, стащил с плеч свой тяжелый воинский плащ и расстелил его прямо на жесткой, покрытой колючками почве. Молча указал женщине на него. Она послушно опустилась на ткань, баюкая младенца, который уже затихал, сморенный зноем и молоком.
Чуть поодаль, в расщелине между валунами, рос приземистый, скрюченный куст дикого тамариска. Я подошел к нему и мечом аккуратно наломал тонких, покрытых мелкими чешуйчатыми листьями ветвей. Вернувшись, я сплел и выложил из них мягкое, пружинящее ложе для ребенка прямо на краю плаща, чтобы защитить его от раскаленной пыли и ползучих гадов.
Мать осторожно переложила заснувшее дитя на эти ветви. Наступила душная, звенящая тишина, прерываемая лишь сухим дыханием пустыни и фырканьем уставшего коня. Женщина подняла на меня свои темные, глубокие глаза, в которых застыла обреченность рабыни, знающей, что ее жизнь и жизнь ее сына теперь полностью принадлежат убийце ее мужа.
Я шагнул к ней. Времени на жалость и сомнения не было — первобытный инстинкт выживания и близость смерти требовали своего. Я повалил молодую женщину на плащ. Она не сопротивлялась, лишь плотно зажмурила глаза и вытянула руки вдоль тела, принимая свою долю без единого звука, пока за ее головой, в нескольких шагах, мирно спал ребенок, ради которого она была готова вытерпеть все.

Быстро догорал короткий южный вечер, и на Иудейскую пустыню обрушилась леденящая ночная прохлада. Резкий контраст с дневным зноем заставил камни вокруг нас глухо потрескивать. Чтобы не замерзнуть, я развел небольшой огонь, используя сухие ветви тамариска и редкий кустарник. Яркие искры взмывали в черное небо, ненадолго выхватывая из темноты силуэты скал.
Женщина, стремясь защитить младенца от пронизывающего ветра, подвинулась ближе к костру и легла на расстеленный плащ, бережно прижимая дитя к груди. Я подбросил в пламя последнюю ветку и лег рядом с ними. Протянув руку, я крепко обнял женщину и ее ребенка, укрывая их своим телом и остатками походного снаряжения от ночной стужи. Огонь согревал нас с одной стороны, а мое тепло — с другой. Она не отстранилась, принимая эту защиту, и в тишине пустыни я слышал, как выравнивается ее дыхание.
В этот час, когда страх немного отступил перед усталостью, я впервые спросил, как ее зовут.
— Тамар, — едва слышно прошептала она в темноту.
Ее голос прозвучал мягко, но в нем чувствовалась скрытая сила земли, на которой она выросла. Чуть помолчав, она посмотрела на спящего мальчика, чье личико освещали багровые отблески затухающих углей, и добавила:
— А сына я назвала Илия.
Я смотрел на маленького Илию и понимал, что ради этого имени и этой женщины я только что сжег за собой все мосты. Я больше не был грозным воином царя Ирода, я был беглецом, доверившим свою жизнь глухой ночи и бескрайним пескам.
Утро наступило стремительно, разогнав ночную прохладу и вновь превращая небо над Иудеей в раскаленный купол. Костер прогорел, оставив лишь горсть седого пепла. Тамар уже не спала — она сидела, тихо укачивая проснувшегося Илию.
Я залез в свою походную сумку и достал оттуда последнюю ячменную лепешку — всё, что у меня оставалось из провизии. Разломив её ровно пополам, я протянул большую часть Тамар. Она беззвучно приняла хлеб. Ей нужны были силы, чтобы кормить ребенка, а мне — чтобы удерживать поводья нашего изнуренного коня. Мы ели молча, экономя каждую каплю слюны и запивая сухие крошки последними глотками теплой, отдающей кожей воды из бурдюка.
Впереди нас ждал еще один долгий день тяжелого пути через выжженное сердце пустыни. Солнце безжалостно палило сверху, а снизу дышали жаром раскаленные белые камни. Конь шел медленно, его бока тяжело вздымались, но я упрямо гнал его вперед. Я знал, что если мы выдержим этот переход, то сможем спастись.
К исходу дня, оставив позади безжизненные скалы, мы должны были спуститься в плодородные земли Набатеи. Там, за пределами прямого влияния царя Ирода, среди торговых путей и шумных караванов, мы наконец сможем затеряться. В первом же набатейском селении у нас будет возможность обменять мое воинское снаряжение на еду, чистую воду и простую, чистую одежду для Тамар и младенца, чтобы навсегда смыть с себя запах крови и пыли этой проклятой деревни.
Мы продвигались вперед, пока каменистые кручи Иудейской пустыни наконец не уступили место более пологому, выжженному солнцем предгорью. Наш конь едва переставлял ноги, его бока ходили ходуном от жажды и изнурения. Но на исходе второго дня пути на горизонте показались очертания крупного поселения — это был пограничный торговый город, где сходились пути погонщиков и купцов. Здесь власть Ирода уже казалась зыбкой, растворяясь в разноязыком шуме базара.
В город мы вошли на закате. Я сразу направился к рынку, ведя под уздцы нашего исхудавшего, едва живого жеребца. Нам повезло встретить местного перекупщика скота. За коня я выменял у него мешок сушеных фиников, ячменные лепешки, два полных бурдюка чистой воды и, главное, простую одежду из светлого набатейского льна для Тамар и маленького Илии. Мой воинский плащ, хранивший запах гари и чужой крови, навсегда остался в мусорной куче за городской стеной. Тамар переоделась, умыла лицо, и в ее глазах впервые за эти дни промелькнул слабый проблеск надежды.
Через два дня в город зашел большой торговый караван, державший путь на север, в римскую провинцию Сирию. Купцам требовались крепкие мужчины для охраны груза от степных разбойников. Моя выучка и тяжелый меч-ксифос, с которым я ни за что не соглашался расстаться, послужили лучшим поручительством. Старшина каравана принял меня без лишних вопросов.
Долгие недели пути под мерный шаг верблюдов и звон колокольчиков мы провели в дороге. Перед чужаками и погонщиками я твердо объявил, что Тамар — моя законная жена, а Илия — мой первенец. Мы бежим от долгов и притеснений чиновников на новые земли. Тамар молча подыгрывала мне, а Илия за это время привык к моим рукам и больше не плакал, когда я брал его на руки на ночных стоянках. Для всего мира мы стали обычной семьей, ищущей лучшей доли.
Когда караван наконец достиг Дамаска, я получил свою плату серебром. На эти деньги мы сняли небольшую комнату в квартале ремесленников на окраине города. Оглядываясь назад, на пройденный путь и пролитую кровь, я понимал, что прошлая жизнь выжжена дотла. Меч я спрятал на дно сундука. Из безжалостного воина царя Ирода, сеявшего смерть по первому приказу, здесь, на чужбине, я превратился в простого мирного кожевника. Мои руки, раньше сжимавшие рукоять меча, теперь изо дня в день мяли грубую воловью кожу, пахли дегтем и солью, но именно этот честный труд давал пропитание женщине, которую я полюбил, и мальчику, ради спасения которого я переступил через закон своей земли.
Прошло десять лет. Долгих, мирных и непривычно тихих лет в Дамаске. В один из дней с караваном с юга пришла весть, которую мы ждали с замиранием сердца: царь Ирод Великий умер от тяжелой, мучительной болезни. Его безумный гнев и страхи больше не властвовали над Иудеей, и теперь ничто не мешало нам вернуться на родину.
За это время наша жизнь изменилась до неузнаваемости. Тот беглый воин, что когда-то смывал кровь напарника в водах ручья, остался лишь в моих редких ночных кошмарах. В Дамаске я обзавелся собственным небольшим домом с тенистым внутренним двором, где пахло дубленой кожей, сушеными фигами и виноградом.
Илия рос крепким, смышленым ребенком. В его темных глазах и чертах лица я часто видел того молодого земледельца, его отца, которого я когда-то лишил жизни. Это была моя тайная рана, но я искупал её каждый день, обучая мальчика грамоте, счету и ремеслу. Для Илии я был единственным отцом, которого он знал, и он любил меня всем сердцем.
Тамар расцвела, её былая скорбь сменилась мягкой, уверенной улыбкой хозяйки дома. За эти годы она подарила мне двух прекрасных дочерей. Старшую, златовласую и тихую, мы назвали Авигея, а младшую, шуструю и голосистую — Сусанна. Когда по вечерам девочки вешались мне на шею, а Илия помогал убирать инструменты в мастерской, я понимал, что Иудейская пустыня забрала у меня прежнее имя, но дала взамен настоящую душу.
Теперь, когда Ирода не стало, мы сидели у очага и собирали вещи в обратный путь.
Мы решили возвращаться не с обычным торговым караваном, а с общиной паломников, которые шли на праздник в Иерусалим. Так было безопаснее, ведь на дорогах после смерти Ирода вспыхивали мятежи. Я запер наш дом в Дамаске, продал остатки кож, погрузил скромный скарб на двух мулов, и мы двинулись в путь.
Наше путешествие превратилось в настоящее испытание. Мы миновали каменистые предгорья и вышли к полноводному Иордану. Но вместо привычной переправы у мостов, нам пришлось уходить к северу: дозоры сыновей Ирода, деливших власть, перекрыли главные тракты. Мы переходили реку вброд в районе Галилейского озера, под проливным весенним дождем. Илия, которому исполнилось десять лет, вел себя как взрослый мужчина — он помогал мне удерживать мулов на скользких камнях, пока я переносил на руках испуганных Авигею и Сусанну. Тамар шла рядом, крепко держась за мое плечо, и в её глазах я видел прежнюю решимость.
Самое опасное приключение ждало нас у Самарийских гор. Ночью на наш лагерь совершили набег разбойники из числа бывших солдат, оставшихся без платы после кончины царя. Закричали женщины, захлопали полы шатров. Мне пришлось достать со дна сундука свой старый меч-ксифос, который я не держал в руках целое десятилетие.
Когда двое грабителей с короткими ножами ворвались в наш круг, я шагнул вперед. Выучка воина Ирода не исчезла, она просто спала. Двумя точными, ударами я заставил их отступить, рассек одному плечо, а второго оглушил рукоятью. Остальные нападавшие, увидев, что наткнулись на профессионального бойца, предпочли скрыться в темноте. Ошарашенный Илия смотрел на меня круглыми глазами — он впервые видел отца с оружием. В ту ночь я пообещал ему, что больше никогда не возьму в руки меч.  Я окончательно порвал со своим прошлым.
Через три недели после выхода из Дамаска, преодолев зной, крутые подъемы и страх, мы поднялись на вершину Елеонской горы.
Перед нами во всем величии раскинулся Иерусалим. Солнце золотило белые мраморные стены Храма, который когда-то перестраивал тиран Ирод. Город шумел тысячами голосов. Тамар тихо заплакала, но это были слезы облегчения. Она прижала к себе Илию, Авигею и Сусанну.
Я обнял их всех своими огрубевшими от кожевенного ремесла руками. Десять лет назад я уходил из этой земли проклятым дезертиром и убийцей, а вернулся — мужем и отцом, спасшим целое поколение. Мы вошли через ворота Иерусалима, чтобы начать новую, совершенно чистую главу нашей жизни.
Прошло еще десять лет. Иерусалим жил своей шумной, суетной жизнью, а в нашей семье наступила пора зрелости. Мои дочери, Авигея и Сусанна, превратились в прекрасных девушек, а Илия стал сильным, мыслящим юношей с глубоким, ищущим взглядом. Он помогал мне в мастерской, но я видел, что его мысли улетают далеко за пределы кожевенных чанов. Он искал правду и справедливость, словно чувствовал, какая высокая цена была заплачена за его жизнь.
Случилось так, что Илия отправился на берега Иордана, где в те дни проповедовал Иоанн. Там, среди каменистых откосов у реки, он впервые встретил Человека из Назарета. Иисус как раз выходил из воды. Их взгляды встретились, и Илия, ведомый неведомым доселе зовом, оставил всё и пошел за Ним. С той самой поры мой названый сын стал одним из Его верных учеников, свидетелем чудес и носителем Его слова, которое через века будут чтить миллионы людей.
Я долго не мог принять выбор Илии. Прошлое палача Ирода крепко держало меня, я считал себя слишком оскверненным, чтобы приближаться к праведникам. Но однажды Иисус вместе со своими учениками пришел в Иерусалим.
Они проходили мимо моей лавки на людной рыночной площади. Илия шел чуть позади Него. Завидев меня, сын остановился, и Иисус тоже замедлил шаг. Толпа вокруг словно затихла, растворилась, и весь мир сузился до этих нескольких шагов.
Учитель повернулся и посмотрел мне прямо в глаза. Это не был взгляд судьи или грозного царя, к которым я привык на службе. В Его глазах отражалась бездонная глубина, в которой, как в чистой воде, промелькнуло всё: и та окровавленная мазанка в Вифлееме, и разрубленный пополам земледелец, и голова Фалко, покатившаяся в пыль, и мой плащ на ветвях тамариска, и вся моя десятилетняя жизнь кожевника на чужбине. Он знал обо мне абсолютно всё. Мои колени задрожали, я готов был упасть ниц, ожидая справедливой кары за старые грехи.
Иисус подошел ближе, положил Свою теплую, мозолистую руку мне на плечо и тихо, но отчетливо произнес:
— Тот, кто сберег семя, не ответит за поваленный лес. Прощаются тебе грехи твои, ибо из тьмы ты вывел к свету того, кто теперь несет Мой свет миру. Иди с миром, отец Илии.
Он улыбкой подмигнул замершему Илии, повернулся и пошел дальше сквозь расступающуюся толпу. А я остался стоять посреди рынка, и впервые за тридцать лет с моей души упал этот невыносимо тяжелый, кровавый камень. Я был прощен.

Тьма опустилась на Иерусалим среди белого дня. Воздух сделался тяжелым, словно перед бурей, а земля под ногами глухо вздрогнула. Я сидел в своей мастерской, когда дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял Илия. Его одежды были разорваны, лицо покрыто грязью и слезами, а в глазах горел безумный, стеклянный ужас.
— Его схватили… — хрипло вымолвил сын, падая на колени. — Его распяли, отец. Он уже мёртв.
Сердце мое пропустило удар. Слова Учителя, сказанные мне на рынке, огненными буквами вспыхнули в памяти. Время замерло, но медлить было нельзя. Не задавая лишних вопросов, я бросился на задний двор, запряг лошадь в старую рабочую телегу и велел Илии садиться рядом.
Мы погнали лошадь сквозь кричащую, испуганную толпу к Голгофе — месту казни. На холме, на фоне свинцового неба, высились три креста. Римские легионеры уже расходились, устав от дневной работы. Мы подошли к среднему кресту. Тело Спасителя, безжизненное и покрытое ранами, бережно сняли с дерева. Нам позволили забрать Его. Мы с Илией переложили измученное тело на солому в нашей телеге, укрыли чистым холстом и медленно повезли к скалистому холму за городскими стенами, где в саду нас уже ждали Его оплакивающая мать и несколько верных учеников.
Там, у подножия вырубленной в скале гробницы, я подготовил погребальный гроб. Вместе с учениками мы бережно опустили Иисуса в каменное ложе, омыли Его раны и завалили вход в пещеру тяжелым круглым валуном, погрузив Спасителя в вечную тишину.
Когда всё было кончено и ученики в слезах разошлись, мы с Илией остались одни у входа в гробницу. Юноша дрожал как в лихорадке. Вдруг он залез под свой плащ и с глухим, зловещим звоном вытащил тяжелый кожаный мешок.
— Это я… — мертвыми губами прошептал мой названый сын. — Отец, это я выдал Его первосвященникам. Это мои деньги.
Он развязал горловину, и в полумраке блеснули тяжелые монеты. Я смотрел на серебро, и мне показалось, что на нем проступает кровь.
— Зачем, Илия? — мой голос сорвался на шепот. — Зачем ты сделал это? Он же любил тебя.
Илия поднял на меня глаза, полные горького безумия и гордыни:
— Я видел Его чудеса… Я думал, что если Он уйдет, Его сила перейдет ко мне. Я не смог устоять перед соблазном самому стать великим пророком и спасителем Иудеи. Я хотел занять Его место.
В этот миг мир вокруг меня окончательно рухнул. Тот, ради кого я предал своего царя, ради кого стал дезертиром и убийцей, совершил самое страшное предательство в истории человечества. Грех отца переродился в сыне.
— Жди здесь, — холодно сказал я.
Я вернулся в дом, подошел к старому сундуку и достал со дна тот самый тяжелый меч-ксифос, который я когда-то пообещал никогда больше не обнажать. Металл за тридцать лет не утратил своего хищного блеска.
Я вернулся, посадил Илию в телегу, и мы поехали прочь от Иерусалима, в дальнюю, безлюдную сторону. Мы остановились на самом краю крутого, обрывистого берега реки. Внизу шумела темная вода. Я вышел из телеги, сжимая в руке обнаженный клинок. Илия встал напротив меня, покорно опустив голову.
— Посмотри на этот меч, сын, — тихо произнес я, и ветер подхватил мои слова. — Тридцать лет назад в Вифлееме я ворвался в ваш дом. Твой настоящий отец бросился на меня с ножом, защищая тебя и Тамар. И я, не задумываясь, лишил его жизни. Я разрубил его пополам вот этим самым мечом, который сейчас держу в руке. Ты — сын земледельца, которого я убил.
Илия выслушал меня молча. Ни одна жилка не дрогнула на его лице. Напротив, безумие ушло из его глаз, уступив место страшной, взрослой ясности. Он упал на колени перед обрывом.
— Я знаю это, отец. Мать рассказала мне перед смертью, — тихо ответил он. — И я давно простил тебя за это. А теперь… теперь я прошу, чтобы и ты простил меня. Избавь меня от этого позора. Лиши меня жизни этим же мечом. Я не могу жить с тем, что я натворил.
Я смотрел на него — на мальчика, которого нянчил в пустыне, которого укрывал от холода своим плащом. И я понял, что это единственный способ разорвать этот проклятый круг крови. Я замахнулся и выполнил его последнюю просьбу.
Тело Илии упало на траву. Я повернулся к реке и с размаху бросил тяжелый ксифос в темные воды. Клин блеснул в последний раз и навсегда исчез на глубоком дне, унося с собой тайны тридцатилетней давности.
Я подобрал с земли мешок с проклятыми монетами, вернулся в Иерусалим и пошел к тайному дому, где прятались оставшиеся ученики Иисуса. Войдя в комнату, я швырнул звенящее серебро на середину стола. Они вскочили, с ужасом глядя на меня.
— Вот ваши деньги, — глядя им прямо в глаза, отчетливо произнес я. — Илия мертв. Но это не он предал Учителя. Это я указал стражникам на Него в лагере. Это я выследил Его. Признаюсь вам во всем — это я предал Его.
Они отпрянули от меня как от прокаженного, выкрикивая проклятия, которые теперь будут преследовать меня до конца веков. Я повернулся и вышел в темноту иерусалимских улиц. Настоящее имя моего названого сына было Илия. А мое имя, которое отныне станет синонимом вечного проклятия, было Иуда. Имя, которое когда-то на древнем языке означало «хвалящий Бога» или «воспитанный в хвале», теперь навсегда стало означать лишь одно — Предатель.


Прошли столетия, прежде чем история тех дней окончательно застыла на пергаментах Нового Завета. Время — самый безжалостный летописец: оно стирает полутона, оставляя будущим поколениям лишь абсолютный свет или абсолютную тьму.
Мое признание перед учениками навсегда изменило то, как христианский мир запомнил эту страшную ночь. Первые последователи Христа, потрясенные масштабом трагедии и ослепленные горем, зафиксировали в своих свитках лишь то, что увидели и услышали на том тайном собрании. В их памяти я остался человеком, который швырнул серебренники на пол Храма и признался в предательстве Крови невинной. Из истории стерлось имя Илии — юноши, чья гордыня толкнула его в бездну, но чью душу я успел избавить от позора библейского проклятия. Всю тяжесть его греха я сознательно забрал себе, замкнув круг крови, начавшийся еще в Вифлееме.
Так в будущей христианской религии мое имя — Иуда — стало вечным, нарицательным символом предательства, абсолютным злом, противопоставленным божественной любви. На страницах канонических Евангелий меня опишут как вора, безумца и предателя, ведомого сатаной, чья участь — вечные муки и петля на суку дерева. Теологи грядущих веков будут спорить о природе моего греха, художники Возрождения изобразят меня с искаженным от алчности лицом на тайных вечерях, а простые верующие станут креститься при упоминании моего имени.
Но среди этих догм и канонов христианство сохранило главное — саму суть того, ради чего Иисус шел на крест. Это религия всепрощения и искупления. Положив руку на плечо старого кожевника, Спаситель показал, что для Него нет слишком глубокой тьмы, из которой человек не мог бы повернуться к свету. И пускай мир считает меня проклятым — на самом дне реки, рядом с заржавевшим римским ксифосом, покоится тайна о том, что даже самый страшный грех в истории был оплачен не только тридцатью монетами, но и бесконечной отцовской любовью, которая спасла сына, подарив миру шанс на спасение.