Ползущая линия
Здесь все происходит в глаголе. Приходить, а не пребывать. Суть этого места в том, что оно не стоит. Оно идет. Формы вспыхивают на мгновение, как пена на гребне волны, и опадают обратно в темное лоно, откуда пришли. Быть здесь значит опаздывать. Только идущее успевает родиться.
Я учу пальцы хитрости: трогать так, чтобы оставить возможность отпрянуть. Мять, удерживая на краю распада. В каждом комке бьется первичная ярость, жаждущая растратить себя в любом обличье, лишь бы коснуться. И я держу уголь все слабее, почти роняю, и в этом — весь договор.
ВХОД / см. РОЙ, см. ШЛЕЙФ
Поле между мной и листом натягивается. Тонкая струна вибрирует от моего дыхания к бумаге. Бумага перестает быть плоскостью. Она становится кожей, натянутой на барабан, вздрагивает под острием. Каждое движение отдается внизу груди. Я тяну линию, линия тянет меня. Она уже вышла за край, пошла по дереву стола, в тень под столом, по моей ноге. Черный усик обвивает лодыжку, щекочет, требует продолжения, ползет выше по внутренней стороне икры, оставляет след, как от поцелуя с углем. Комната подчиняется новому руслу. Мой силуэт на стене становится штриховкой. Дыхание — растушевкой.
И тогда лист поднимает на меня взгляд. Два сгустка угля, положенные второпях, открываются томно. Рисунок смотрит. Медленно, жадно изучает изгиб шеи, дрожь колена, влагу на губах. Его внимание я чувствую кожей, как прикосновение, от которого поднимаются волоски. Он голоден. Он требует продолжения за краем.
Я хотел изобразить себя. В центре листа проступила голова мужчины, моя, но не моя. Над ней проступила вторая — женская, с улыбкой, которая знает больше, чем говорит, со змеей, свернувшейся вокруг лба, как венцом. Внизу — месиво, ил, протоплазма, откуда лезут морды, полурыбьи, получеловечьи, тянутся к мужской голове, как к свету. Я не выдумывал их. Линия сама вытолкнула их наружу.
И в этот миг внутри поднимается гвалт.
РОЙ / см. ВХОД, см. ЛИНИЯ
Вонзаю кончик угля глубже, до скрипа, чтобы услышать, кто закричит первым.
Они просыпаются сразу. Жильцы. Я — сота, гудящий дом, набитый чужой волей. Каждая ячейка налита сладостью, яростью, и каждая норовит заговорить моим голосом. Один хочет отдернуть руку, второй — вдавить уголь до дыры в бумаге, третий шепчет мое имя, присваивает мою боль, как свою собственность. Тот, кто живет за языком, уже строит фразу, которую я еще не захотел сказать. Тот, кто в паху, тянет взгляд к разрезу света между шторами, где стоит невидимое тело, и наливает низ живота тяжелым жаром. Тот, кто в затылке, считает удары и требует порядка, клятвы, обряда. Тот, кто в груди, скулит от ревности и хочет, чтобы я принадлежал только ему.
Мысль приходит — и я успеваю увидеть на ней чужой отпечаток. Это мысль того, кто целовал меня в шею и назвался моей тоской. Это мысль того, кто учил меня бояться, когда я еще не умел говорить. Они воруют мой голос, надевают его наизнанку, как перчатку из живой кожи, и ходят в нем, пока я стою в стороне от своего тела, зритель в собственном театре.
Я — не единое. Я — сонм, сговор, перекрикивание. Язвительное общежитие, где каждый выдает себя за хозяина, каждый умеет ласкать меня изнутри нужным образом, знает, где у меня потаенная застежка, от которой я раскрываюсь. Мед из ячеек сочится в кровь, густой, золотистый, тягучий. Каждая капля шепчет: слушай только меня. Откройся мне. И я верю каждому по очереди.
Сейчас они спорят, кому достанется мой голос. Один хочет молиться, второй — кусать, третий — молчать, пока молчание не станет криком. Я не выбираю. Я позволяю спору длиться, потому что в споре рождается то, что я не могу вызвать волей — дрожь, от которой лист под рукой начинает светиться изнутри, как от внутреннего жара.
ШЛЕЙФ / см. РОЙ, см. БЕНТОС
За мной тянется шлейф. Я не вижу его, чувствую вес. Каждый шаг вперед натягивает за затылком невидимую ткань, сотканную из дочеловеческой жизни. Она волочится, собирает пыль всех эпох, тяжелеет, обрастает плотью столетий. Я иду — шлейф растет. Я бегу — шлейф вскипает и бьет по пяткам, как прибой изнутри времени.
Я хватаю этот шлейф руками. Тяну на себя рывком, будто хочу накинуть его на голову. И проваливаюсь сквозь себя.
Под тонким слоем моих дней — вчерашнего, позавчерашнего, детского, под пленкой имен и дат — лежит дно. Ил. Жирный, теплый, дрожащий, населенный шепотом, икрой, глазными яблоками, которые никогда не моргали. Бентос моего существа. Здесь оседает все, что было до меня и будет после, вся несбывшаяся плоть, все роды, которые не смогли разродиться человеком.
Я погружаю в него лицо. Грязь целует.
И тогда всплывают они.
Лики всплывают медленно, как утопленники тысячелетий, как пузыри смолы. Лбы скошены, почти отсутствуют, над глазами — костяные валики. Челюсти вытянуты в рыло. Чешуйчатые затылки, кожистые гребни по хребту. Они поднимаются ко мне, касаются моих закрытых век влажными ртами. Предки. Недоделанные люди, недоубитые звери. Один из них смотрит моими глазами. Дышит моим дыханием. Воспоминание о болоте, где я лежал на брюхе, выслеживая теплое, — оно принадлежит ему. Воспоминание о том, как самка кусала мою шею в любовной судороге до крови, — оно принадлежит ему. Воспоминание о том, как я жрал собственное потомство от голода и восторга, — оно принадлежит ему. Моя память — шлейф, тянущийся за телом, которое мчалось сквозь виды, роды, слизистые оболочки эпох, и теперь волочит за собой всю эту живую грязь, как подол из содранных шкур.
Я держу их всех внутри, и они держат меня.
ЛИНИЯ / см. ВХОД, см. ШЛЕЙФ
Линия тем временем ушла далеко. Она ползет по стене, по косяку, по полу, по моему бедру, где масло смешалось с угольной пылью, и оставляет за собой черную блестящую борозду. Я больше не веду. Я иду за ней, как идут за зверем, который знает дорогу к водопою лучше охотника. Она ищет влажное, теплое, ищет место, где можно свернуться клубком и уснуть, став плотью.
Я чувствую, как дрожь от стола передается в колени, в бедра, в пах. Линия хочет совокупиться с миром, войти в каждую щель, в каждый изгиб, оплодотворить белизну. И я хочу того же. Я хочу, чтобы рисунок кончил, выплеснул на меня свою черноту, чтобы я встал из этого круга иным, перелепленным.
Женская голова над мужской улыбается шире. Змея вокруг ее лба оживает, скользит. Мужская голова внизу уже не одна, она множится, отпадает эхом в стороны, как отражения, уходящие в бесконечность. Каждая следующая чуть бледнее, чуть более звериная, пока последняя не растворяется в иле, откуда лезут морды. Я смотрю на это, и меня охватывает религиозный трепет, от которого сводит бедра, от которого хочется встать на колени и шептать бессвязные клятвы, от которого хочется плакать, рычать и кусать.
Поле гудит. Между листом и мной натянута струна, и по ней течет ток, густой, как масло.
Я должен сделать что-то. Ритуал требует завершения, но завершение здесь — измена. Любая форма, которую я закреплю, будет обманом, потому что идущее не терпит остановки. Закрепить значит убить.
Линия замирает у края круга из золы. Черный кончик угля дрожит в миллиметре от пепельной границы, будто спрашивает разрешения выйти. Весь рой внутри меня затаил дыхание. Весь шлейф за спиной натянулся. Весь ил внизу вспух.
Я беру лист обеими руками. Бумага горячая, почти жжет. Масло с моего живота проступает сквозь нее темными пятнами. Женская голова смотрит на меня, мужская смотрит сквозь меня, морды внизу тянут ко мне пасти.
Я прижимаю лист к груди, к скользкому от масла животу, лицом внутрь, изображением к коже. Уголь мажет кожу, чертит на ней продолжение тех же морд, тех же голов. Я ложусь навзничь прямо в круг, в черную лужу масла и золы, вместе с листом, и остаюсь лежать.
Линия, освободившись от моих пальцев, ползет дальше по полу, уже без меня, к двери, к темноте за дверью, оставляя за собой тонкий блестящий след.
Свидетельство о публикации №226110101453