Кабель на всю катушку

Мой сосед Геннадий однажды проснулся и решил: всё. Хватит. Живу на всю катушку.

Не на половину. Не на треть. Не «ну ладно, в среду начну». А на всю. Полностью. До последнего витка.

И знаете, красиво звучит. «Живу на всю катушку!» — и рука так, в воздух. И грудь колесом. И свитер, может, расстегнуть. Метафорически.

Но есть нюанс. Маленький, технический. Катушка-то — она с кабелем. А кабель имеет длину. И метраж, который тебе отпущен на «жить на всю», он, как выясняется, не резиновый.

Геннадий решил начать с утра. Встал в пять. Не в семь, как тридцать лет вставал. В пять. Потому что на всю катушку — это когда ты встречаешь рассвет. С кофе. На балконе. В халате. С чувством.

Встал. Вышел. Рассвет есть. Кофе есть. Халат есть. Чувство — процентов на шестьдесят. Потому что в пять утра чувство ещё не проснулось. Оно спит. У чувства свой график. С семи.

Но Геннадий не сдаётся. Катушка крутится. Кабель тянется.

Он решает: сегодня — театр. На дневной спектакль. Не тот, куда жена тянет который год, на что-то с антрактом и буфетом. А настоящий. Где Мольер. Где ложа. Где ты сидишь и приобщаешься.

Идёт. Покупает билет. Третий ряд. Садится. Гаснет свет.

И вот тут кабель начинает подозрительно дёргаться. Потому что Геннадий последний раз в театре был в школе. В восьмом классе. На «Ревизоре». И уснул на втором действии. И сейчас, на Мольере, в тепле, после утреннего кофе на балконе, глаза у Геннадия начинают... слипаться.

Не сильно. Так. Как шторки.

Он борется. Он живёт на всю катушку! Он не спит! Он впитывает!

Впитывает минут двадцать. Потом кабель начинает подозрительно провисать. И Геннадий... отключается. Не спит. А именно отключается. Как прибор, у которого закончилась энергия.

А просыпается уже в антракте. Соседка по ряду говорит: «Мужчина, вы храпите с французским прононсом».

Геннадий моргает. Протирает глаза. Смотрит на сцену. Там занавес. Смотрит на соседку. Смотрит на программу. Мольер. «Тартюф». И понимает: он, конечно, приобщился. Но как-то односторонне. Через сон.

Антракт. Буфет. Шампанское. Геннадий берёт бокал. Живёт. Кабель ещё есть. Полтора витка.

Дальше он решает: раз театр не задался — иду танцевать. В клуб. Где громко. Где молодёжь. Где жизнь бьёт ключом. И по голове.

Приходит. Громко. Молодёжь смотрит. Геннадий заказывает что-то. Танцует. Три минуты — кабель тянется. Четыре — натягивается. Пять — и поясница сообщает, что у неё своя катушка. И кабель у ней сантиметров пятнадцать. И он уже кончился.

Геннадий садится. Живёт сидя. Это тоже жизнь. В горизонтальной проекции.

Домой приходит в двенадцать. Жена смотрит: — Ну как? Жил? — Жил. На всю катушку. — И как? — Катушка нормальная. Кабель, зараза, коротковат.

Жена вздыхает. Ставит чайник. Геннадий садится. Снимает ботинки. Поясница благодарит. Театр, может, не благодарит. Клуб не жалуется.

И сидит Геннадий. С чаем. В домашних штанах. На кухне. В двенадцать ночи. И понимает простую вещь.

Кабель-то везде одной длины. И в театре, и в клубе, и на балконе. Просто там, на танцполе, ты его тянешь рывком. И он обрывается. А тут, на кухне, ты его не тянешь. Он просто лежит. Размотанный. Вокруг стола. Вокруг жены. Вокруг чашки.

И его хватает. Не на всю жизнь. На этот вечер. На этот чай. На «как прошёл день» и «ну, ничего». И этого, оказывается, достаточно.

Потому что на всю катушку — это не значит до обрыва. Это значит до того витка, после которого тебе уже не надо танцевать. А можно просто сидеть. И чтобы рядом кто-то налил ещё.

Геннадий допивает чай. Засыпает. Завтра встанет в семь. Не в пять. Рассвет подождёт. Поясница — нет.

И это тоже жизнь. На всю катушку.

Свою. Коротковатую. Но ровно по размеру кухни.

А больше и не надо.

По-моему.