10. Сотканные воспоминания

С переездом в Москву я с мамой неизбежно стал видеться реже, заполняя время «до встреч» связью по телефону. Разговаривали мы обо всём и ни о чём сразу. Порой темы заканчивались, и мы прощались до следующего дня, чтобы опять что-нибудь рассказать «этакое» друг другу. Но для меня особенно ценными всегда были её истории о времени до моего рождения. Здесь я и решил их записать — разрозненные, но собранные воедино, стараясь сберечь не только детали, но и саму мамину интонацию.



В этих рассказах она всегда разная, но чаще всего — невероятно живая. Мама родилась в 1958 году. Через несколько месяцев после её появления на свет они со своей мамой и отцом вернулись из Воркуты домой, на юг.



Жили они по-всякому: и голодно, и холодно, и бедно. В три года её отец ушёл из семьи, и после они впервые увиделись, когда маме исполнилось четырнадцать. Приехал, купил ей арбуз. Сам отец спокойный. Каким был всю свою жизнь. А она смотрит на этот арбуз и даже в руки его взять не может — так всю трясло, что ей было не до еды, и думала, вообще упадёт в обморок.



И несмотря на все невзгоды, детство её не было лишено веселья. Зимой деревню заваливало снегом. Сугробы были высокими, да дороги никто не чистил. Машина пройдёт какая-нибудь большая — вот и ковыляешь по глубокой колее с санками за спиной. То продукты домой везёшь и уронишь, то сестру — и тоже уронишь. Из снега строили крепости, снежных баб лепили. Зимы она из-за холода никогда не любила. Другое дело — начало осени. Когда деревья скидывают листву, идёшь, ножками загребаешь, а они шуршат. А летом пропадали на речке, за что потом бабушка раздавала им с сестрой тумаков — говорила, что застудятся и потом будут болеть всю жизнь.



В соседний город отовариваться мама рано начала. Автобусы тогда были такие: чух-чух, чух-чух, едешь и думаешь: да когда же этот Майкоп уже будет. Поездка в город всегда была событием!



Хотя и в самой станице тоже было на что посмотреть. Правда, грязи на улицах было столько, что ходить в нормальной обувке невозможно — только в сапогах по колено. А магазинов было — не счесть. Всё стоило дёшево. Брусок масла можно было купить за сорок копеек. В продуктовых прямо в бочках стояла селёдка, мочёные яблоки, арбузы, капуста. Всего было выше крыши, а люди всё равно закручивали на зиму по домам. Так было принято.



А главным развлечением в деревне был центральный парк. Хоть там и нужно было держать ухо востро, чтобы вместо мороженого не всучили какой-нибудь плакат «Мир. Труд. Май». Его не тяжело было носить, просто не хотелось потом идти и искать, кому бы его вернуть. Были старый кинотеатр и летний, где набивались полные залы. Билеты тоже стоили копейки.



Особняком мама вспоминала, какие раньше были утюги — сначала на углях, потом просто кусок металла, который нагревали на плите.



Но главной деталью в её рассказах я считаю — швейную машинку. Приобрела её для мамы бабушка Ксения, когда та ещё ходила в школу. Хорошая, с ножным приводом, всей конструкцией напоминающая обычную тумбочку. И казалась эта машинка очень капризной: только мамины руки могли с ней сладить.



Бабушка Юля (мамина мама) не раз приходила с тачкой:

— Дай машинку попробовать!

Загружала её и везла к себе. Попытается строчить — не выходит и отдаёт обратно, со словами:

— Фу, дурацкая машинка! Не могу на ней шить!



Тогда уже мама загружала своё сокровище в тачку и ехала обратно.



А в следующий раз после школы придёт, а машинки опять нет. Снова идёт к маме, и та снова ей отдаёт. Так и кочевал инструмент из дома в дом, пока мама обшивала всю семью.



Кроить она научилась на глаз. Рост у мамы был большой, из-за этого всё купленное в магазине было коротким. Но она находила выход: умела пришивать к платьям оборки снизу, чтобы сделать их длиннее. Мама умела, наверное, всё: и оверлочить, и пуговки пришивать. Сколько постельного белья она сшила! И платков, и платочков. И даже на продажу шила. Например, чувяки — тапочки, и шапки из кроличьей шерсти. Это всё то, что помню, ещё мне досталось и довелось однажды «пособирать» со старшим братом.



Когда мои родители сошлись, всё, что было у отца — только одежда на нём. Его единственную старую страшную зимнюю куртку без замка пришлось заменить. Тогда бабушка Ксения продала облигации и купила ему обновку — новую, красивую, аж за 90 рублей. По тем временам это были огромные деньги.



Всё остальное мама взяла в свои руки. Распорола его старую, совсем заношенную рубашку и из неё сшила новую, модную — с прострочками на спине и рукавах. Любо-дорого было посмотреть. Так, потихоньку, они стали обживаться. Шить себе — пальто из сукна длиной до бедра. Получилась стильная куртка с подкладкой. К ней она связала длинный жёлтый шарф и берет. Наряд получился настолько модным и красивым, что даже бабушка Юля её похвалила. Шила и мужу, а когда появились мы, то и нам — детям: штанишки, курточки, жилетки.



Помимо шитья, она ещё и вязала. Много вязала. Рассказывала, как однажды связала мне коричневый костюмчик с капюшоном — такой хорошенький! А старшему Серёжке пальто сшила.



Пройдёт ещё много лет, и шить она совсем бросит, но ещё будет вязать.



Бабушка Юля всегда говорила маме, что та не пропадёт. Она сильная.



Год моего семнадцатилетия для мамы стал тяжёлым. Сначала умерла свекровь — бабушка Зоя, затем родители развелись после 26 лет брака, через полгода умерла её мама, а потом сестра. И всё это за один период времени. Для мамы это было очень тяжёлое время. Самые близкие ей люди ушли из жизни, а отец предал её.



Ушёл ни с чем — ровно так, как когда-то пришёл. Хотел высудить имущество, но в суде проиграл.



С возрастом зрение у мамы стало падать, и она перестала шить. А дочки у неё так и не появилось, а значит, казалось, передать своё мастерство тоже некому.



Слушая её, я понимал, что пусть у неё и не оказалось дочери, но своё мастерство, свою доброту она сумела передать иначе. Пусть не через ткань и нитки. Она передала его мне — через эти самые истории, которые теперь моя задача сохранить.



Доброта и стальной стержень, пусть и невидимый для неё самой и о чём она сама никогда не говорит, теперь будут жить дальше в этих строках.