Бюро посмертных правок

повесть-корректура

Глава первая, в которой погибает аккуратный человек

§ 1.1. Смерть не является основанием для отказа от обслуживания. — Инструкция по посмертной корректуре, изд. четырнадцатое, переработанное и дополненное.
Марк Наумович Стеклов умер в четверг, в одиннадцать сорок утра, в собственном подъезде, от собственной аккуратности.
Более бессмысленной причины смерти не придумать, если бы кто-нибудь взялся придумывать, а никто не взялся, потому что Марк всю жизнь никому не давал поводов о себе думать. Он был корректором. Сорок два года он вычитывал чужие тексты в типографии, которая называлась когда-то «Заря», потом «Гелиос-Принт», а на дверях до сих пор висела табличка «За-РЯ», потому что букву «р» отвалило в девяносто седьмом, и никто — вот это характерно — не поправил.
Марк поправлял. Всё. У соседки сверху он перешивал молнии, у соседки снизу переклеивал обои, потому что она переклеила криво, и обои — он это видел через два года, проходя мимо с мусором, — вздували пузырь. Он возвращал сдачу, если кассирша ошибалась в его пользу. Он возвращал книги. Одну книгу он не вернул: «Мёртвые души», библиотека № 12, взял в восемьдесят первом. Сорок четыре года книга стояла у него на полке, и каждое утро Марк смотрел на неё, как смотрят на непогашенный счёт.
Жена у него не случилась. Дети не случились. Друзья случились дважды, но оба раза это оказались сослуживцы, уехавшие в Тольятти, и переписка умерла естественной смертью — раньше них самих, что тонов жизни придало, а не убавило. Мать умерла двенадцать лет назад. Отец — в восемьдесят шестом, когда Марку было двадцать четыре и когда он вышел за хлебом.
Про отца надо сказать отдельно, потому что иначе дальше ничего не понять.
В апреле восемьдесят шестого отец лежал в комнате, играл желваками и дышал так, как дышат люди, которые ещё решают. Марк стоял в дверях. Они поссорились за пять лет до этого — из-за института, из-за того, кто кем будет. Отец сказал тогда что-то, что Марк запомнил наизусть и на всю жизнь, и с тех пор они разговаривали о погоде, о хлебе и о том, что подорожало. И вот в апреле отцу стало хуже, а в квартире не было хлеба. Марк сказал: «Я мигом». Отец посмотрел на него и что-то сказал вдогонку — Марк не разобрал, уж очень тихо, уж очень неохотно. Марк вышел. Хлеб он купил. Когда вернулся, разговаривать было уже не с кем.
С тех пор прошло тридцать девять лет, и Марк носил этот хлеб с собой везде, как носят гирю.
Умер же он так. В их подъезде уборщица тётя Люда ушла в отпуск, полы мыл Марк — он жил на первом этаже, считал, что раз уж никого нет, то он и есть кто. Помыв, он поставил у лифта табличку «Осторожно! Скользкий пол!», но, взглянув, ужаснулся: на табличке было написано «Асторожно!», слитно, и пол стоял без восклицательного знака. Табличку писал, по всем данным, бывший завхоз, человек, к несчастью, умерший, так что упрекать было некого.
Марк вернулся в квартиру, взял плотный лист, вывел от руки, тщательно: «Пожалуйста, будьте осторожны: пол свежий» — и понёс вывешивать. Старую табличку он уже снял — её снимал он сам, минуту назад. Единственный человек, который мог бы его предупредить, занимал в это время коридор целиком.
Под ногами был свежий лак, которым Марк — вот ведь человек — лакировал пол второй раз за неделю, потому что в первый раз взял лак не той степени блеска.
Он летел недолго. Последнее, что он успел подумать, — не про жену, не про отца, не про Бога, а про мягкий знак: вспомнил ли он его в слове «осторожны».
Вспомнил. За это можно не переживать.

Глава вторая, зал ожидания

§ 2.4. Пребывание в очереди не засчитывается как яркое событие.
Очередь была как очередь, только потолок у неё терялся в дыму — не табачном, а каком-то молочном, и скамейки были деревянные, такие в советских поликлиниках, где между сиденьями вечно застревает шуба.
На стене висело электронное табло, и табло говорило: «Вызван: Ж-108. Окно № 3». Ниже, для порядка: «Соблюдайте очередь. Ушедшие из очереди возвращаются с конца, независимо от причин».
В руках у Марка оказался талончик — он не заметил, когда взял. «Ж-112». Букву «Ж» он долго рассматривал и решил, что это «жизнеописание». Буквы «Р» в этой конторе, судя по всему, не существовало вовсе.
В зале пахло бумагой, цикорием и почему-то грозой. Пили воду из кулера, у кулера стоял ящик со стаканами — металлическими, многоразовыми, с гравировкой «НЕ ПОМНИТЬ». Марк сначала решил, что это шутка, потом понял, что это регламент.
Люди в зале были всякие, но с общим качеством: на них было странно смотреть, как на недопитый стакан чая. Вот женщина в пальто поверх ночной рубашки — видно, умерла врасплох. Вот мужчина в гардеробном халате, с жетоном на груди: «1124». Вот старик со скрипкой; скрипка была в футляре, футляр на коленях, руки поверх — он сидел так, как сидят люди, которым уже некуда ставить футляр.
Табло мигнуло: «Вызван: Ж-109». Женщина в ночной рубашке поднялась, поправила пальто и пошла к окнам, как шли к окнам все: нехотя и боязно, будто там давали не справку, а приговор, хотя приговор, если разобраться, уже состоялся.
— Вы в первый раз? — спросил сосед слева. Сосед был в гардеробном халате, значит, это и был человек с жетоном.
— В первый, — сказал Марк.
— Я восемь лет просидел, — сказал сосед деловито. — Валера я. Гардероб у меня был, в ДК железнодорожников. Тут очередь всегда: то ветеран придёт, то юбиляр, то человек, который при жизни обещал заехать. Вы пока правила почитайте. — Он кивнул на стенд.
Стенд назывался «ПРАВИЛА ПОСМЕРТНОЙ ПРАВКИ. ОЗНАКОМЬТЕСЬ ДО ПОЛУЧЕНИЯ ЧЕРНОВИКА». Ниже висел лист, и лист гласил:
1. Правке подлежат не более трёх предложений вашей биографии.
2. Правится память о жизни. Сама жизнь не правится, события не переносятся, лица не заменяются.
3. После визы правка необратима.
4. Бюро не несёт ответственности за ощущение подмены, ложную ностальгию и сны со швами.
5. Стакан возвращайте.
Марк перечитал третий пункт дважды. Пятый — трижды.
— А что за предложения? — спросил он.
— Те, — сказал Валера и поглядел куда-то сквозь стену, — где ты был не тем, кем должен был. У каждого их — ну, я не знаю, чтоб много. У меня была одна. Одна — я, может, и зря её берег.
Табло крякнуло и сказало: «Вызван: Ж-112. Окно № 3».
— С вас стакан, — напутствовал Валера.

Глава третья, окно № 3

§ 3.2. Служащий Бюро является вашим другом. Это не создаёт обязанностей ни для одной из сторон.
За окном № 3 сидел старик. На нём был вязаный жилет с локтевой заплаткой, перед ним стоял стакан с цикорием, чернильница, песочные часы — часы были большие, и песок в них сыпался, как сыплется, им без разницы. Табличка на стекле: «СТАРШИЙ ПРИ ОКНЕ. А. П.».
— Стеклов Марк Наумович, — сказал старик, не спрашивая. — Садитесь. Документов не надо, у нас всё уже есть, и это, поверьте, худшая часть.
Марк сел. Стул был жёсткий, государственный.
— Так, — старик повёл пальцем по лежащей перед ним папке. — Родились... это неважно. Работали корректором — это важно, редкая профессия, у нас таких любят. Причина смерти... — он поднёс папку к глазам, потом к лампе. — Аккуратность.
— Простите?
— Причина смерти: аккуратность, — повторил А. П. и посмотрел на Марка с чем-то средним между сочувствием и завистью. — Категория редкая. У нас таких единицы. Большинство уходит от невнимательности, а вы — от внимания. Это, знаете ли, как сдать экзамен на вопрос, которого не было.
Он поставил галочку, и галочка прозвучала.
— Теперь о главном. — Старик сложил руки. — Вы прожили скучно, но у вас остались неиспользованные квоты на яркие события.
— Какие квоты?
— Обыкновенные. При рождении каждому выдаётся пакет ярких событий: случайная слава, внезапное море, ночь, о которой будут вспоминать, геройство по недоразумению, лунная дорожка — три штуки, не спрашивайте, почему три, на дорожки есть норматив. Вы за шестьдесят три года не израсходовали ничего. Вчистую. Ну, почти: за вами однажды до самого дома бежала чужая собака. Это засчитано, спасибо, единственная графа, где у вас плюс.
Марк хотел было сказать, что собаку он вернул, но понял, что «вернул» тут ничего не меняет.
— Что мне с ними делать?
— Что угодно. Можете передать в пул. Можете, — старик понизил голос, как передают ужасное, — использовать. Но сначала — черновик. Без черновика разговор ни о чём. — Он повернулся к принтеру. Принтер был матричный, древний, и, начиная печатать, он пел — тонко, осликом, и песня эта была почему-то ласковая.
Лист выполз на подставку. Наверху стояло: «ЖИЗНЕОПИСАНИЕ. ЧЕРНОВИК (первая и последняя редакция)».
— Возьмите, — сказал А. П. — И, Стеклов... читайте медленно. Тут не спешат даже тогда, когда спешат.

Глава четвертая, черновик

§ 4.7. Черновик жизни выдаётся в одном экземпляре. Вторых экземпляров не существует, ибо жизнь не тиражируется.
Марк отошёл к стене — вдоль стены тянулся подоконник-столешница, явно для читающих. Он развернул лист.
Текст был набран не шрифтом, а как-то иначе — буквы стояли плотно, без пробелов на полях, и от этого страница казалась набитой, как трамвай в час пик.
1. Родился. Зафиксирован.
2. Рос. Особых отклонений не зафиксировано.
3. Учился средне. В десять «Б» сидел через ряд от Веры Сергеевны Ковалёвой. В трамвае маршрута № 6 вернул гражданке Ковалёвой В. С. перчатку. Главного не сказал.
4. Поступил на корректорский. Отец сказал: «Из тебя толка не будет». Больше по этому поводу разговоров не было.
5. Работал. Исправил несколько десятков тысяч ошибок, из которых ни одна не была его.
6. В 1991 году на собрании, где прорабатывали Никитина А. В., молчал.
7. Мать умерла в 2013 году. В последние сутки слова матери не зафиксированы.
8. Умер, не оставив никому ничего, кроме выправленного текста.
Дальше шли пункты с девятого по сороковой, и все были из того же теста: родился, рос, работал, не сказал, не успел, не заметил. Читая, Марк почувствовал, что читает не биографию, а справку о недопоставке. Куда-то не поставили. Чего-то не доложили.
Он вернулся к пункту 3 и прочёл его три раза.
— У меня ошибка, — сказал он, подойдя к окну.
— Не бывает, — сказал А. П., не поднимая головы.
— В пункте три. «Главного не сказал». Я сказал «это ваша». Я же сказал. Я руку протянул и сказал: «Это ваша».
Старик отложил перо.
— Стеклов. Черновик набирается не с событий, а с памяти. Мы пишем то, что осталось в людях. От вашего трамвая в людях осталось: «вернул перчатку». Голос ваш, извините, не сохранился. Вы его — я сейчас не наезжаю — произнесли слишком тихо, слишком вежливо и слишком на ходу. Мимо фактов проходят мимо фактов.
— Так исправьте. Есть же первоисточник. Я.
— Вы теперь не источник, вы заявитель, — сказал А. П. без злобы. — Но. — Он поднял палец. — Есть нюанс. Пункт четырнадцать-восемь.
— Что за пункт?
— Прочтёте в инструкции, она на стене, шестая колонка, мелко, все до неё не дочитывают, все останавливаются на квотах. — Он подвинул Марку стакан цикория. — А пока к делу. В вашем черновике есть предложения, помеченные звёздочкой. Их три. Точнее, их много, но вам полагается три. Вы вправе заменить любое из них на любое другое предложение — например, вместо «побоялся подойти к девушке» написать «признался ей в любви». После визы все живые будут помнить так, как написано. У Ковалёвой, между прочим, память хорошая, ей бы пригодилось.
— То есть я могу...
— Можете. Все могут. Отчего вы думаете, у нас очередь? — А. П. перелистнул папку. — Люди любят себя получше набрать. Самая ходовая правка — «меня любили». Вторая ходовая — «я был прав». Третья — «я не струсил». А вы что смотрели? Показать номер?
— Восемь, — тихо сказал Марк. — Пункт восемь. «Умер, не оставив никому ничего».
— Хороший финал, — согласился старик. — Лапидарно. Редко сейчас кто так закрывает.
— У меня есть возражение.
— По существу?
— По запятой. И вообще. — Марк положил лист на стекло. — Здесь опущено. Здесь пропущено всё, что я, собственно, делал. Я исправил десятки тысяч ошибок — это что, пустое место? Я носил матери чай. Я держал...
— Стеклов. — Старик снял очки, и стало видно, что глаза у него устали не сегодня. — Черновик — не приговор. Черновик — это база для правки. Вам дают три предложения, чтобы вы себя на человеческий манер переписали. Возьмите перчатку. Напишите: «Признался в любви». Все. У Ковалёвой отрастёт память, у вас отрастёт биография, и в вашей графе «умер, не оставив никому ничего» появится кто-то.
— Кто такой кто-то?
— Человек, которого будут помнить, — сказал А. П. и пододвинул бланк. — Подумайте. У нас, к сожалению, все думают. Раньше думали — теперь у них тут очередь, а очередь, как известно, мысль убивает.

Глава пятая, квоты

§ 5.3. Яркие события, не использованные при жизни, возврату и обмену не подлежат. Кроме случаев, предусмотренных пунктами, о которых вам знать рано.
Марк вернулся в зал и сел читать бланк. Бланк назывался «ЗАЯВЛЕНИЕ НА ПРАВКУ (форма 7-Ж)» и требовал: указать редактируемые предложения, привести новый текст, обосновать, проставить дату и подпись. Ниже мелко: «Помните: правка меняет память о вас, а не вашу жизнь. Двух зайцев форма не убивает».
Рядом на скамейке обнаружилась Тамара Львовна — женщина в пальто поверх ночной рубашки, вернувшаяся от окна. Она посмотрела на бланк Марка и сказала:
— Не подписывайте сгоряча. Я вот подписала сгоряча, теперь думаю, отзывать. У них, оказывается, есть отзыв — но только до визы, а виза у них быстрее, чем скажешь «господи».
— Вы что правили? — спросил Марк, чтобы сказать что-нибудь.
— Племянника. Гена у меня, послушать — солнце, а на похороны не приехал. Сорок лет человеку, летит из Кемерово, а тут — туман, пересадка, бог знает что. Приехал на сутки позже. И вот я сижу и думаю: всем ему больно, что не успел. Дай, думает тётя Тамара, выправлю. Написала: «Племянник Гена пришёл на похороны и держал меня за руку».
— И что?
— А то, — Тамара Львовна посмотрела в бумажный стаканчик. — Подала на согласование, мне бумажку вернули: «Правка требует изъятия двадцати минут из биографии заявителя». Это как понимать? У меня отнимают двадцать минут?
— Наверное, у него отнимут, — сказал Марк машинально, по корректорской привычке читая мелкий шрифт. — Если он «пришёл» в память, то двадцать минут, когда он не пришёл, куда-то деть надо. Память, кажется, не любит дыр.
Тамара Львовна посмотрела на него с уважением.
— Вы кто были?
— Корректор.
— О, — сказала она и больше не спрашивала ничего, но придвинулась ближе, как придвигаются к сантехнику.
От другого края скамейки донеслось:
— А мне что править, я уж выбрал! — Валера был навеселе; в зале нельзя было навеселе, но он умел. — Умер я — знаете как? — знаете, как я умер? — нет, не знаете, никто не знает, и слава богу, потому что глупо умер: в своём гардеробе, номерок подавился, я его пальцем... неважно. Девки мои — у меня две дочки — помнят меня последним утром, а я утром орал. На них орал. Из-за кофты, теперь уж не помню из-за какой. Вот и хочу правануть: пусть помнят, что не орал. Что чаем поил и в дверь им смотрел вслед.
— А как было на самом деле? — спросил Марк.
Валера удивился, как удивляются в этом зале все: будто вопрос из другого ведомства.
— А как было — было, — сказал он. — Было и прошло. Память — она для живых. Моя-то на что? Я ж теперь не читаю.
Старик со скрипкой, сидевший напротив, всё это время возил смычком по подставке — беззвучно, репетируя. Услышав «память для живых», он сказал, не поднимая глаз:
— Память для всех. Просто у живых она громче.
И отвернулся к стене, потому что играть было не для кого: зал у Бюро был звукоизолированный — иначе бы он не выдержал, сколько тут плачут.

Глава шестая, комната примерки

§ 6.1. Правка до визы является черновиком правки. Черновик не обязывает, но приучает.
— Хотите примерить? — спросил А. П., когда Марк вернулся к окну с бланком, на котором ничего не было написано, но бланк был измят, как будто его держали в кулаке. — У нас есть комната примерки. Посмотрите, как будет помнить Ковалёва, — и решайте. Только имейте в виду: примерка — не виза. Примерку можно отменить. Визу — никогда.
Комната примерки оказалась маленькой, зеркальной и скучной, как примерочная в ателье. Посреди стоял стул, над стулом — лампа, а на стене — прибор с одной-единственной шкалой: «СТЕПЕНЬ УЗНАВАЕМОСТИ ПОДЛИННИКА». Стрелка стояла на ста процентах и не шелохнулась.
— Садитесь, — сказал техник в белом халате. — Смотрите прямо перед собой. Представьте, что правка согласована.
Марк сел. Зеркало сначала показало зеркало, потом показало кухню.
Кухня была настоящая — с занавесками, с заварочным чайником, с магнитами на холодильнике, и за столом сидела женщина шестидесяти с чем-то лет. Марк узнал Веру Ковалёву не сразу: она была в очках, и очки были такие, какие носят все, и халат был такой, какие носят все, — а вот жест, которым она прижала ладонь к щеке, был её, того десятилетнего возраста, с последней парты, где она красила щеку тыльной стороной ручки.
Внук — кажется, внук — спросил с табуретки:
— Ба, а тебе признавались когда-нибудь?
— Мне? — Вера рассмеялась, и смех был тот же. — Мне один мальчик признался. В трамвае, шестой маршрут, это давно было. Мы все ехали в школу, а он встал и сказал...
— Сказал что? — спросил внук.
— А то и сказал, — сказала Вера и опустила глаза, и глаза у неё стали молодые. — Что любит. Всю дорогу и любил.
Стрелка на приборе вздрогнула и пошла вниз. Сто процентов — девяносто четыре — восемьдесят семь...
— Что это? — спросил Марк.
— Подлинник, — сказал техник скучающе. — Вы узнаваемость теряете. Пока в людях помнят вас настоящего, хоть немного, — вы есть, каждый процент — это капля на стекле, бывает же и из капли чего-нибудь надышаться. А сейчас помнят выдумку. Выдумка — она, знаете, как жилая площадь: въехал кто-то другой, а вы — в чемодане.
— А где мой чемодан?
— Нигде, — сказал техник, и это было сказано без жестокости, совсем без, как говорят о погоде. — Архива душ у нас нет. Это, между нами, к лучшему: вообразите склад.
Восемьдесят один процент. Шестьдесят восемь.
— А перчатка? — вдруг спросил Марк, глядя в зеркало, где Вера вставала и шла к комоду. — Она же хранила перчатку. Она же сама мне её не отдавала, я её в трамвае нашёл, на сиденье...
— Смотрите.
Вера выдвинула нижний ящик комода. В ящике лежали шарфы, зарядки, пуговицы — и перчатка, одна, чёрная, с пришитой пуговкой на манжете. Вера взяла её, подержала и посмотрела на неё так, как смотрят на вещь, которая не сходится со счётом.
— Шов, — сказал техник. — То есть не шов, а несостыковка. Память говорит ей одно, вещь — другое. Такие швы у нас потом гладильный цех заглаживает, но не всегда гладко выходит. Бывает, у человека от этого вечерами тоска без причины: всё, мол, хорошо, а чего-то нет и не знаю чего. Мы это «чего-то» называем «неправленный остаток».
Стрелка упала на шестьдесят один и дрогнула.
— Отмените, — сказал Марк.
— Отменить примерку? — уточнил техник. — Учтите, дева вспомнила лучшее утро своей юности. Вы подарили.
— Отмените. Она вспомнила не то. То есть не так. Она вспомнила то, чего не было, а было-то — было, просто было тихо.
— Как скажете. — Техник махнул рукой, и кухня погасла. Стрелка поползла обратно, как ртуть. — Странный вы клиент. Все пишут «признался», а вы отказываетесь.
— Я корректор, — сказал Марк. — У нас это не называется «писать». Это называется «подделывать подпись».

Глава седьмая, гладильный цех

§ 7.9. Швы памяти подлежат заглаживанию. Пар использовать по назначению.
— Пойдёмте, я вам покажу, куда уходит то, что вы отменяете, — сказал А. П., когда Марк вернулся. — Всё равно цикорий остыл.
Гладильный цех был за стеной, и стена была не стена, а пар. В цеху стояли гладильные столы — длинные, до горизонта, — и на них лежала ткань. Не могли бы они сказать, какая ткань: серая, плотная, в мелкий рубчик, и по ней — везде — жёлтые пятна, как от жира, и белые, как от соли.
— Скатерть, — сказал А. П. — Реальности. Расстелена один раз, глажена — ежедневно.
Техники в белом ходили вдоль столов и гладили. Утюги были тяжёлые, допотопные, угольные, и когда один из них спускался на пятно, по цеху проходил вздох — не звук, а именно вздох, как в доме, когда наконец-то выключают пылесос.
— Пятна — это несостыковки, — сказал А. П. — Кто-то праванул память, а вещь не согласна: фотография не тот фон, письмо не та дата, перчатка не тот вечер. Пятно. Техники гладят. Пар — это, если вам интересно, испарившиеся подробности: то, что в память не поместилось. Тут его столько, что стена мокрая, а вы говорите — грозой пахнет.
— А то, что я отменил, — спросил Марк, — оно куда?
— В пар и уйдёт. У не бывшего нет остатка. — Старик повёл его дальше, к стоящему в углу агрегату, похожему на промышленную мясорубку. Агрегат жужжал, и из его щели сыпалась тонкая серая пыль, и пыль эта падала в железный бак, и бак был не пустой — бак был почти полный.
— Измельчитель неизданного, — сказал А. П. — Черновики. Неиспользованные яркие события, сданные в пул. Прочитанные и забытые письма. Обещания, данные на ветер: ветер, между прочим, всё помнит, приносит сюда. Пыль, Стеклов. Пыль эта оседает у живых. — Он постучал ногтем по баку. — Это те самые мурашки, когда спиной чувствуешь, что кто-то смотрит. Раньше считали, что это домовой. Не домовой. Это счётчик.
— И много тут таких, как я? — Марк посмотрел на бак.
— Много, — просто сказал А. П. — Живых-то — миллиарды, и каждый у себя дома — царь, а в чужой памяти — гость, а в архиве... — он замолчал и посмотрел на свой стол, где лежала тонкая папка, из одного листа. — Знаете, почему я здесь сижу?
— Почему?
— Потому что я однажды пришёл сюда — как вы, с талончиком, — и сел напротив, и мне подали бланк, и я стал вспоминать, что мне править. И — не вспомнил. — Он усмехнулся. — Я тысячу лет как здесь. Временно. Моё личное дело — один лист, пустой. Но пока я сижу при окне, меня хоть кто-то помнит: контора. А если я пойду...
Он не договорил, и Марк не спросил.
В дальнем конце цеха, над столом, горел красный колпак. Под колпаком сидел клиент — Марк узнал халат и жетон — и слушал, как техник бубнит:
— ...со всеми вытекающими. После визы узнаваемость подлинника не восстанавливается. Вы уверены? Последний раз спрашиваю, привычка.
— Валяй, — сказал Валера. — Валяй, чего тянуть. Девкам моим легче будет.
Утюг опустился. Колпак погас. Где-то в общем бугорке серой пыли стало на одного Валеру больше, а в зале ожидания на скамейке осталось место и стакан, который никто не вернул.

Глава восьмая, показания ворот

§ 8.2. Показания предметов принимаются. Предметы не лгут, но путают даты.
Тамара Львовна нашла его сама — по коридорам, по запаху корректора, как гончие берут след.
— Вы сказали: если было на самом деле — то можно восстановить, — выпалила она. — Вы это в курилке сказали, я мимо шла. Как это сделать? Мне без разницы, что у меня отнимут, мне чтоб Гена — чтоб он знал, что он не последний человек.
— Есть нюанс, — сказал Марк. — Правкой можно сделать только ложь. Правда правкой не правится. Правда восстанавливается.
— Как?
— По первоисточнику. — Он уже прочитал инструкцию, всю, до конца, включая шестую колонку, и знал наизусть пункт, о котором не знал никто: «§ 14.8. Восстановление по первоисточнику правкой не считается». — Осталось выяснить, что было на самом деле.
— Так я же знаю, что было! Не было его!
— Вы видели кладбище до сорока минут дня, — сказал Марк. — А кладбище видело дальше.
— Что?
— Показания предметов, — сказал он и, к собственному удивлению, добавил служебным тоном: — Запросите носитель события.
Носителем события оказались кладбищенские ворота, южные, чугунные, сто шестьдесят лет от роду. Их притащили — сами, две створки, шаркая, — в комнату совещаний, уложили на гладильный стол, и техника начала их гладить через мокрую тряпку, как гладят пересохшее бельё. Пар шёл густой, с ржавчиной.
— Ворота, — строго сказала старшая техничка, — назовите состав присутствовавших.
Ворота молчали. Потом заскрипели. Скрип этот был такой, что Тамара Львовна схватилась за сердце, а Марк достал из кармана карандаш — сорок лет отработанный, огрызок — и приготовился писать.
«Семнадцать ноль-десять, — скрипели ворота. — Процессия. Венки. Двадцать человек. Они вошли. Двадцать ноль один — подошёл один. Мужчина. Куртка с полоской. Стоял. Одиннадцать минут. Плакал. Ушёл. Вернулся. Положил у столба гвоздику. Двадцать ноль два — ушёл».
Старшая техничка выключила утюг.
— Ну? — сказала она Тамаре Львовне. — Довольны? Ваш Гена стоял тут одиннадцать минут. За одиннадцать минут, между прочим, можно многое передумать.
Тамара Львовна смотрела на ворота и вдруг заплакала — не как плачут живые, а как плачут тут: слёзы у людей в этом зале, если присмотреться, не капали на пол, а собирались в аккуратную каплю на переносице, потому что были чёрные и годились под чернила.
— Он же приехал, — сказала она. — Он же стоял. Он же...
— Он положил гвоздику, — ворота не выдержали и добавили от себя. — Хороший такой цветок. Один. Мы его запомнили: один среди венков.
— У меня на поминках была одна гвоздика, — сказала Тамара Львовна и засмеялась сквозь каплю. — Я думала — с рынка занесли. А это, выходит, он.
— Внесите в протокол, — сказал Марк старшей техничке. — «Пришёл. Опоздал на одиннадцать минут. Постоял. Положил цветок». Формулировка предлагается такая: восстанавливается по показаниям носителя.
Через сутки — сутки тут шли своим чередом — в Кемерово, у Геннадия Тамаровича, за завтраком, что-то щёлкнуло в голове, как щёлкает по деревянной линейке согнутая линейка, отпущенная после долгого напряжения. Он вспомнил кладбище. Не как вину — как место, где он стоял. И в тот же вечер позвонил сыну и сказал: «Съезди со мной в пятницу». — «Куда?» — «На одно кладбище. Я там один цветок оставил, надо второй».

Глава девятая, слова на почте

§ 9.4. Слова, сказанные адресату, являются собственностью адресата с момента произнесения. Несвоевременная выдача собственности не является утратой.
Пункт семь своего черновика Марк нёс в себе, как носили гирю.
Он подошёл к окну и положил лист на стекло.
— Здесь написано: «В последние сутки слова матери не зафиксированы». Это неправда. Она говорила. Она не могла не говорить — она всю жизнь говорила, я же помню, как она говорит.
— Помните? — А. П. поднял глаза. — Цитируйте.
Марк открыл рот и не смог. Он помнил, что она говорила; он не помнил ни одного слова. Последние двенадцать лет он помнил у себя в голове дыру размером в сутки — и жил с этой дырой так, как живут с ржавой трубой в стене: не трогать, красить поверх.
— Не помню, — сказал он.
— Вот и не зафиксировано, — мягко сказал старик. — Вы были на кухне. Санитарка потом говорила вам, что мама звала, — вы были на кухне. Ставили чайник. Тут ничего не поделаешь, Стеклов: слова, сказанные вам, — ваша собственность. Даже не услышанные. Они не потеряны, они на почте.
— На какой почте?
— На нашей. — А. П. выдвинул ящик. Ящик был глубокий, и в глубине его стояли свёртки, свёртков было не счесть. — Всё, что сказано вам и вами не услышано, идёт сюда и лежит. Мы не вправе навязывать доставку. Это, поверьте, самая щекотливая графа нашего устава: право не знать.
— Я запрашиваю, — сказал Марк. Голос у него сел. — Доставку. Я запрашиваю.
— Двести двенадцать лет просрочки, — пробормотал старик, перебирая свёртки, и Марк не понял, шутка это или статистика. — Стеклова, Клара Исааковна, адресату... вот.
Свёрток был маленький и бумажный, перевязанный бечёвкой, и бечёвка была влажная, как будто свёрток шёл через дождь.
Комнату совещаний выдали им на пятнадцать минут. А. П. положил свёрток на стол, снял бечёвку, развернул бумагу — и вместо письма там оказался воздух, просто воздух, и воздух этот был тёплый.
— Наклонитесь, — сказал старик.
Марк наклонился.
Голос — тонкий, севший, сорокалетней давности, с простудой, которой уже ни у кого нет, — сказал:
— Марковочка. Ты у меня хороший. Хороший. Иди, у тебя там чайник убежит.
Больше ничего. Шум полов. Тиканье. И дальше — тишина, потому что человек, который это сказал, умер через девять часов, а человек, который это слышал, услышал только сейчас, через двенадцать лет.
Марк не заметил, как расплакался. Слезы у него, как у всех в этом зале, стекли в одно место — в чернильницу на столе, и чернила в ней на секунду стали светлее, потом темнее. А. П. ничего не сказал; он только подвинул ему стакан с водой и перевернул песочные часы, чтобы у человека было на что смотреть, пока ему дают выплакаться, потому что песок сыплется, им без разницы, а человеку — не без разницы.
— Внесём? — спросил он потом, тихо.
— Внесите, — сказал Марк. — В пункт семь. Вместо «не зафиксированы» напишите: «Сказала: "Ты у меня хороший". Услышано сыном с опозданием на двенадцать лет. Передавала санитарка Зоя Пална».
В тот же день, за восемьсот километров, старуха Зоя Пална, восемьдесят семь лет, копавшаяся на даче у внучки, вдруг выпрямилась посреди грядки с клубникой и сказала:
— А ведь я так и не передала.
— Что, бабуль? — спросила внучка.
— Слова одни. Женщина умирала, просила передать сыну, а сын на кухне чайник ставил. И вот я всю жизнь говорю себе: передам, а кому теперь — не знаю. Вроде уже никому. — Она посмотрела на клубнику. — Ну и ладно. Передам кому-нибудь. У меня ещё время есть.

Глава десятая, курилка девяносто первого

§ 10.6. Память каждого есть собственность помнящего. Изъятию и отзыву не подлежит.
Пункт шесть Марк принёс на третье заседание — он уже освоился и говорил «заседание», а А. П. делал вид, что не замечает.
— «На собрании, где прорабатывали Никитина А. В., молчал», — прочёл Марк. — Вот это можно восстановить. Я не молчал. То есть молчал — на собрании. А после собрания, в курилке, я ему сказал. Я подкурил ему, руки дрожали у обоих, и я сказал: «Держитесь, Никитин». Он не ответил. Я решил, что зря. Я все эти годы решал, что зря.
— Хорошая фраза, — сказал А. П. — Короткая. Такие запоминаются надолго — надолго, Стеклов, это не всегда комплимент. — Он порылся в картотеке, вытащил карточку, посмотрел и вздохнул. — Не выйдет.
— Почему?
— Потому что он эту фразу сдал. — Старик положил карточку на стекло. — Добровольно, по акту. Вот: «Фраза "Держитесь, Никитин" сдана владельцем памяти в феврале 1992 года с формулировкой "никто мне этого не говорил, показалось"». Сдано в измельчитель. Мы восстановить можем только утерянное. А то, что человек сдал сам — это его собственность, его воля. Мы, при всём моём к вам уважении, не можем заставить человека помнить доброе, если он двадцать лет строил жизнь на том, что доброго не было.
— Но это неправда!
— Это его правда, — сказал А. П. — Она стоит дорого. Дешевле вашей, но дороже истины, потому что на ней человек дом стоит. Вы хотите вынуть из-под его дома бревно — правильное, настоящее бревно, а дом, может, на нём и трещать начнёт.
— Что же мне делать?
— Справка, — сказал старик и достал бланк. — Форма 5. «Справка о том, что вы говорили». Выдаётся заявителю, читается вслух при свидетелях. По параграфу двадцать три-один всё, что прочитано вслух в зале ожидания, считается опубликованным и уходит адресату, — конечно, если адресат соглашается услышать. Это его право. Справка — не правка. Справка ничего не обязывает. Она просто приходит и стучится.
Марк взял бланк и стал писать, и рука у него была ровная, корректорская:
«Справка дана гр. Никитину Аркадию Васильевичу в том, что четырнадцатого марта 1991 года в курилке типографии "Гелиос-Принт" (бывш. "Заря") гр. Стеклов М. Н. сказал ему: "Держитесь, Никитин". Сказал, куря и не умея курить. Сказал, потом всю жизнь считал, что зря. Не зря. Справка дана для предъявления куда угодно».

Глава одиннадцатая, сводная правка

§ 11.1. Отдел показателей не является отделом. Отдел показателей является пространством, в котором показатели гуляют сами по себе.
Пока Марк носил справку во внутреннем кармане — он её уже вычитал: не нашёл ни одной ошибки, что его насторожило, — в отделе произошло движение.
К окну № 3 подошёл человек. На нём был костюм такой свежести, что он скрипел, а в руках был планшет, и планшет показывал график. График назывался: «ПЛАН ПО ГЕРОИЗАЦИИ, %». Под графиком стояло: «Стеклов М. Н. — резерв 3/3. Перспектива: выдающийся».
— Аристарх Пантелеймонович, — сказал человек голосом, от которого в коридорах меняют темы разговора. — Клиент третьей категории. Квоты полные. Предлагаю сводную правку.
— Что ещё за сводная? — спросил Марк.
— Обыкновенную правку вы делаете по одному предложению, — пояснил костюм, садясь без приглашения. — Сводная — это когда три предложения объединяются в одно, большое, силовое. Слушайте, что пишет наш отдел. — Он достал лист и прочёл с нажимом: — «Стеклов Марк Наумович — выдающийся корректор, спасший от закрытия родную типографию, вскрывший растрату, воспитавший двух лауреатов; человек, за которым округ шёпотом ходил, как за праведником». Дальше по мелочи: «умер на посту», «прощался с коллективом», «на похоронах было столько народу, что перекрыли трамвайное движение».
— Трамвай шестой маршрут ходит мимо типографии, — сказал Марк.
— Прекрасно, пускай ходит, с задержкой! — сказал костюм. — Память живых, гражданин, — это ресурс. У нас план. Вы посмотрите, что сейчас: люди умирают с нераспечатанными квотами, лежат геройства мёртвым грузом, а у нас план по героизации стоит! Отдел показателей имеет право предложить клиенту консолидацию. Подпись — и вы герой. Не «как будто», а по документам: все живые будут помнить. Жена у вас — простите, жены нет — ну и ладно, зато Вера Ковалёва ваша, простите, первая любовь, будет вспоминать вашу руку на своём плече, и внукам расскажет, и правнукам. Ковалёва, кстати, жива, здорова, двое внуков. Я посмотрел. Хорошие внуки. Не спасибо ли?
Стрелка на приборе «УЗНАВАЕМОСТЬ ПОДЛИННИКА», который зачем-то принесли и поставили на подоконник, стояла на ста процентах и, кажется, подрагивала, как собака, почуявшая, что с хозяином собираются сделать что-то не то.
— Позвольте вопрос, — сказал Марк. — Если я подпишу — я где буду?
— Вы будете выдающимся, — сказал костюм.
— Это не ответ на вопрос «где». Это ответ на вопрос «кем».
— А какая разница?
— Такая, что я сорок два года сидел на корректуре, — сказал Марк. Он не повышал голоса; голос у него был в общем тихий, но в нём теперь был весь четверг, одиннадцать сорок. — И я вам скажу, в чём разница между правкой и подлогом. Правка — это когда исправляют ошибку. Опечатку. Не ту букву. А подлог — это когда исправляют правду. Правда не бывает опечаткой, даже если она некрасиво набрана. Вы предлагаете мне вымарать мою жизнь и вместо неё набрать красивую. Вы понимаете, что красивая — она уже не про меня? Я её не прожил. Я не знаю, как в ней держать спину. Вы всех этих живых заставите любить человека, которого не было, — а человек, который был, уйдёт вот туда... — он кивнул на бак с серой пылью, — и мурашки у внуков Ковалёвой будут от того, что на них смотрит не помнящий никого остаток.
— Так это же... — костюм полез в планшет, шурша, — это же улучшение!
— Улучшение бывает двух родов, — сказал Марк. — Когда чинят дыру — это улучшение. Когда на дыру ставят картину — это сокрытие. Я всю жизнь чинил дыры. Я в первый раз вижу, чтобы дыру предлагали закрасить под гений.
А. П. всё это время наливал цикорий. Теперь он поднял глаза и сказал служебным тоном, от которого у костюма что-то дрогнуло в планшете:
— Отдел показателей. Обратите внимание на параграф четырнадцать-восемь и на жалобу клиента на недобор. У клиента — я цитирую протокол — «биография набрана с ошибками пропуска». По правилам мы обязаны сначала дать ему выправить пропуск. Подлогом пропуск не выправляется. Это, — старик поднял перо, как поднимают шпагу, — это уже не мораль. Это инструкция.
Костюм посмотрел на инструкцию, на А. П., на Марка. Плечи у него опустились на два сантиметра, и под свежим костюмом вдруг проявился человек.
— У меня план, — сказал он тише. — Квартальный. Я, если вам это интересно, тоже был человеком. В смысле — тоже есть. Тоже, — он поправился, глядя куда-то в пол, — человек.
— Знаете что, — сказал Марк. — Приходите. Когда я буду публиковать справку — приходите послушать. Публикация тоже считается показателем, я видел в инструкции, параграф двадцать три-четыре, «устное слово засчитывается отделу показателей в объём недобранной правки». Пусть ваш план закроет не геройство, а справка. Тоже ведь людям полезно.
Костюм не поверил. Потом поверил. Потом ушёл, и график в его планшете перестроился на ходу, вежливо и с достоинством.

Глава двенадцатая, книга

§ 12.5. Носители хранят набранное. Книги — дольше всех, ибо привыкли.
Оставалась гиря. Пункт четыре.
— «Отец сказал: "Из тебя толка не будет"», — прочёл Марк, когда они остались вдвоём, и вечер в Бюро, оказывается, тоже бывал: где-то там, за стеной, гасли лампы и техники гладили в тишине. — Аристарх Пантелеймонович, я эту фразу ношу в себе тридцать девять лет. Я на ней женился — в том смысле, что женился на ней, а не на человеке.
— Помните точную формулировку?
— Помню. Слово в слово. Он сказал это в кухне, отвернувшись, полушёпотом, — а я стоял в дверях и ждал, что он скажет плохое. Я всё ждал, что он скажет плохое. И услышал.
— А если он сказал хорошее, а вы услышали плохое? — спросил старик так осторожно, как спрашивают про диагноз.
— Так не бывает, — сказал Марк. И подумал. И добавил: — А чем это проверяется?
— Носителем, — сказал А. П. — Говорите, отец сказал «в кухне»?
— В кухне, за столом. Чай пил. У него был стакан с подстаканником, дедовский, с вензелем...
— Стакан где?
Марк молчал. Потом сказал медленно:
— Выбросили. После похорон. Мать вещи разобрала, я не смотрел, что куда... Нет. Постойте. — Он вдруг поднял голову, и лицо у него было такое, как бывает у человека, который сорок четыре года платил за книгу и наконец вспомнил, что книгу он не сдал, потому что в книге лежит что-то, что он не решался трогать. — У меня же книга. «Мёртвые души». Библиотека № 12. Я её в восемьдесят первом взял — отец ещё... это после ссоры было, после института. Я её не читал, Аристарх Пантелеймонович. Сорок четыре года. Я её и не открывал. Я боялся... я думал, там отцовская записка, вот тут, между страницами. Я чувствовал, что там что-то лежит, и не открывал. Сорок четыре года я боялся узнать, что он мне написал, и при этом каждый день видел корешок у себя на полке.
Старик долго смотрел на него. Потом сказал:
— Стеклов. Вы не человек, вы диагноз. Ладно. Носитель у нас есть?
— У меня, — сказал Марк. — То есть... — Он огляделся. — Книги-то нет. Она дома. Я ж тут.
— Носитель не обязательно носить, — сказал А. П. — Носитель можно... — он сделал рукой жест, каким сгребают крошки со скатерти, — выпарить. Идёмте в цех.
Книгу принесли двое техников — несли её на двух руках, как несут раненого, — и положили на гладильный стол. Марк смотрел, как они кладут сверху мокрую тряпку, как опускают утюг, как идёт пар — и из пара, как из-под снега, проступает бумага, страница, на странице — квадратный листок, вырванный из школьной тетради в линейку, писанный карандашом, той самой рукой, которую Марк не слышал тридцать девять лет, но узнал бы из тысячи.
Отец написал:
«Сынок. Зря ты сердишься. Из тебя будет толк — я знаю. Мне говорить уже поздно, я тебе его всю жизнь вспугнул, так я лучше в книгу напишу. Ты книгу возьми. Ты же у меня читающий, хоть и упрямый. Наум».
Марк не заплакал. Он сделал хуже: засмеялся, — а когда смеёшься в этом зале, звук уходит в пар, и пар тебя смеётся за тебя, и это не выносится.
— «Ты же у меня читающий», — повторил он. — Он думал, я книгу читаю. Он сорок четыре года ждал, что я её открою.
— Он не ждал, — сказал А. П. мягко. — Он знал. «Ты же у меня читающий» — это не надежда, это справка. Просто доставки опять задержались. — Он подвинул Марку чистый лист. — Внесите. Пункт четыре: «Отец сказал: "Из тебя будет толк — я знаю"». Восстановлено по показаниям носителя: книга, библиотека № 12, просрочка сорок четыре года.
— Пеня? — спросил Марк.
— Уплачена, — сказал старик и постучал пальцем по чернильнице, где уже стоял столбик чёрных, чуть светлее ночи капель.
Книгу вернули в фонд в тот же день, со служебной пометой «просрочено, причина уважительная: автор записки ждал». Библиотека № 12 ещё существовала — на другом конце города, у школы, — и через неделю библиотекарь, разбиравшая возвраты, нашла в «Мёртвых душах» тетрадный листок, прочитала, отвесила поклон в сторону окна и повесила листок на стенд у входа под стеклом: «НАШЛОСЬ В КНИГЕ». Стенд стоял так, что мимо него проходили все, кто шёл в школу, и некоторым — тем, кто шёл с плохой оценкой, — приходилось останавливаться и читать, что из них будет толк. Это, между прочим, тоже была правка. Просто её никто не оформлял.

Глава тринадцатая, виза

§ 13.1. Виза ставится синей ручкой. Синий цвет выбран потому, что чёрный — траурный, а красный — начальственный.
Бланк отказа существовал. Марк нашёл его сам, в шестой колонке, между «формой 5» и «формой о несогласии»: «ЗАЯВЛЕНИЕ ОБ ОТКАЗЕ ОТ ПРАВОК (форма 0-Ж)». Форма была тонкая, тоньше других, и потёртая на сгибах — как будто её уже много раз брали в руки и много раз возвращали на место.
— Что это? — спросил он.
— А это, — сказал А. П., — форма, которую никто не заполняет. Я сижу тут тысячу лет. Ко мне приходят сорок тысяч человек. Двадцать девять тысяч правили по одному предложению, восемь — по два, три тысячи — по три, залпом, со слезами и благодарностью. Форму ноль-ж брали в руки... — он поднял её и подул на пыль, — вот такой объём пыли. Заполнили — двое. Один после этого ушёл работать к нам, это я. Второй... второй — скрипач, вы его видели, он и теперь в зале сидит. Не потому что отказался — потому что после отказа ему уже некуда было спешить, и он остался играть в очередь. Его очередь длинная, у него справка, что он в очереди согласно.
— Мне нужна ручка, — сказал Марк.
— Синяя, — сказал А. П. и подал.
Марк положил перед собой все три бланка — заявления на правку, которые он так и не заполнил, но которые старик трижды выкладывал перед ним, как выкладывают перед сомневающимся меню. Слева от них он положил форму 0-Ж.
— Пункт первый, — сказал он вслух, как читают протокол. — Предложение «В трамвае маршрута № 6 вернул перчатку. Главного не сказал» правке не подлежит. Вместо правки — восстановление по первоисточнику: заявителю, то есть мне, в трамвае было. Точный текст: «Подошёл, вернул перчатку, сказал: "Это ваша". Не сказал главного. Постоял. Поехал дальше».
А. П. внёс строку в реестр, и строка вошла в общую книгу, как входит ключ в замок.
— Пункт второй. Предложение «В последние сутки слова матери не зафиксированы» правке не подлежит. Восстановлено. Пункт третий: «Отец сказал...» — восстановлено. Пункт шестой, про курилку: восстановлению не подлежит, адресат свою память сдал, право его. Вместо правки — справка, форма 5, публикация устная, при свидетелях. Пункт восьмой... — Марк остановился. — Пункт восьмой оставьте как есть. «Умер, не оставив никому ничего, кроме выправленного текста». Это, знаете ли, тоже правда. Просто... — он подумал, как сказать, и сказал: — Просто вычеркните «ничего». Оставьте «не оставив никому». Пусть висит. Читатель пусть думает сам: «никому» — это плохо или это как раз хорошо, смотря какой был «никому».
— Вот тут, — сказал А. П., — вы уже не корректор. Тут уже автор.
— Я всю жизнь был корректором чужого, — сказал Марк. — Дайте хоть раз набрать своё. С ошибками.
Он взял синюю ручку и расписался на форме 0-Ж. Росчерк был корректорский — на росчерк он потратил ровно столько же времени, сколько на всю подпись: ни секунды.
Прибор «УЗНАВАЕМОСТЬ ПОДЛИННИКА», который так и стоял на подоконнике, со свистом дрогнул и полз вверх: девяносто девять — сто — и не остановился. Сто три. Сто семь. Стрелка уперлась в ограничитель, ограничитель звякнул, и красная лампочка над шкалой, которая должна была загореться от перегрузки, вместо этого стала мягко, ровно белой.
— Сто семь процентов, — сказал техник из цеха, заглянувший на шум. — Прибор на сто три рассчитан. Это ошибка прибора.
— Или не ошибка, — сказал А. П. и сделал в графе «примечания» запись, которую зачитал вслух, чтобы она была внесена по всем правилам: — «Подлинник превышает шкалу. Рекомендуется пересмотр шкалы».

Глава четырнадцатая, публикация

§ 14.1. Всё прочитанное вслух в зале ожидания считается опубликованным.
В зале было время, которое в этом зале называется «под вечер»: табло мигало реже, кулер булькал тише, и скрипач, не выдержав, открыл футляр, снял со скрипки пыль сорока лет и повёл смычком — негромко, на полутонах, так играют не для зала, а для того, кто в зале думает.
Марк встал посередине, достал справку формы 5 и сказал:
— Товарищи ушедшие. Свидетелей прошу считать себя свидетелями. Читаю справку о том, что я говорил.
Он прочитал — целиком, до последней строки, до «не зря». Читал негромко, и всё равно было слышно в дальнем конце зала, где Тамара Львовна держала за локоть пустое место, будто там был Гена, и где техник из гладильного цеха, тот самый, который приходил «просто послушать» и на которого никто не обратил внимания, стоял со своим планом и слушал график на собственном планшете перестраиваться.
Скрипач повёл мелодию вверх.
А за восемьсот километров, на дачной лавочке, старик Никитин — восемьдесят шесть лет, отставной, со своей двадцатилетней обидой, пригретой, как кот, — вдруг поднял голову. Внучка спросила: «Деда, ты чего?» — и он ответил, потому что ответить было надо, а сказать правду он не умел:
— Пчела. — Потом всё-таки сказал: — А ведь мне кто-то тогда сказал. В курилке. Я всё думал — показалось. А не показалось. Кто-то же сказал — «держитесь». — Он помолчал и добавил строго, как ставят точку: — Кому-то я, значит, всё-таки поперёк горла стоял. Иначе б не сказал никто.
Внучка не поняла ничего, но запомнила, как дед сидел: выпрямившись. Память — она на такое щедра: слова она может и не взять, а осанку возьмёт всегда.
— Квоты? — спросил А. П., когда зал затих.
— Верните в пул, — сказал Марк. — Всю пачку. Внезапное море, лунная дорожка, все три. Пусть выдадут кому-нибудь, кто сумеет заметить.
— «Кто сумеет заметить» в пуле не учитывается, — сказал старик. — Пул слепой. Но я запишу. У нас есть графа «пожелания заявителя», она ни на что не влияет, — это моя любимая графа.
Он записал. Потом закрыл папку Марка — уже не черновик, а выправленный экземпляр — и отнёс её на стеллаж, в бесконечный ряд таких же папок, и папка встала ровно между двумя чужими, как будто всю жизнь там стояла и только на время выходила.

Глава пятнадцатая, последняя, первый снег

§ 15.1. Лифт не работает по техническим причинам. Технические причины не разглашаются.
— Как я спущусь? — спросил Марк. — Лифт не работает.
— Все спускаются пешком, — сказал А. П. — Через цех. Не бойтесь пара, он не горячий, он просто подробный.
— Что мне взять с собой?
— Что берут люди, — сказал старик. — Обычно ничего. Иногда — справку. Один взял стул, до сих пор думаю зачем.
Марк взял огрызок карандаша. Сорок лет отработанный, огрызок, которым он выправлял чужое, — пусть будет при нём, вдруг где-то понадобится выправить.
Они прошли через цех. Утюги стояли. Техники, сняв халаты, сидели на своих столах и пили чай из тех же металлических стаканов — «НЕ ПОМНИТЬ» — и кивнули Марку, как кивают при уходе с дежурства.
— Вот сюда, — сказал А. П. у дальней двери. — Дальше я не хожу. Дальше у нас идёт распределение. — Он посмотрел на Марка снизу вверх. — Стеклов. Вы понимаете, что вы сейчас сделаете? Вы уйдёте неузнанным. Никто там, наверху, не заплачет на улице от внезапной нежности. Никто не поставит вам памятник. Вы — не выправленный в герое. Вы просто — точный.
— Я всю жизнь был просто точный, — сказал Марк. — Мне хватало.
— Мне не хватало, — тихо сказал А. П. — Поэтому я тут сижу. Стеклов... на всякий случай. Я вас запомнил.
— Это взаимно, — сказал Марк и впервые за весь разговор протянул руку, и они пожали руки, как пожимают руки люди, которые больше не увидятся, а знать об этом заранее не желают.
Дверь открылась в свет — не в белый, а в обычный утренний свет, какой бывает в октябре, когда он ещё не решил. Марк шагнул. Свет его принял без очереди.
В ту ночь в городе, где жил Марк Наумович Стеклов, выпал первый снег — сухой, лёгкий, той особенной консистенции, какая бывает, когда снег есть не погода, а сообщение. Метеорологи потом спорили и списали на циклон. Метеорологи всегда списывают на циклон.
У остановки шестого трамвая стояла женщина в очках. Вера Сергеевна Ковалёва, шестьдесят два года, ждала трамвай, глядя, как снег садится на провода, и думала о том, о чём в таком возрасте думают стоя, — ни о чём конкретном. И вдруг вспомнила — отчётливо, со звуком, с голосом, с тем самым тихим, вежливым, на ходу: «Это ваша».
Она оглянулась. На остановке стояли шестеро, и никто не был тем, кого не было. Она рассмеялась — коротко, на выдохе, — и голос её был тот же, десятилетнего возраста, с последней парты.
А дома, доставая на зиму шарф, она нашла в ящике комода перчатку — одну, чёрную, с пуговкой на манжете, — и перчатка больше не смотрела на неё с недоверием. Память и вещь сошлись в счётах, тет-а-тет, без посредников, как и положено вещам с памятью.
В тот же вечер, в другом конце города, её одноклассница — по другой школе, по другому делу — прислала Вере в сообщении фотографию: «Смотри, что нашла у Димы Стеклова, внучатого племянника. Он разбирает бумаги дяди. Нашли черновую тетрадь, а в ней — вот. Он всю жизнь был корректором, с вопросительными знаками и запятыми жил. Это письмо он написал в восемнадцать лет и не отправил».
На фотографии было видно пожелтевший лист, писанный старательной, выправленной рукой, — и фраза на листе была длинная, с зачёркиваниями, и заканчивалась так: «...и если вам, Верочка, когда-нибудь в трамвае человек вернёт перчатку и скажет два слова — это будет я, потому что больше двух слов у меня не выйдет, простите».
Вера Сергеевна прочла это стоя, у окна. Потом села. Потом написала ответ — на бумаге, от руки, синей ручкой: «Марк Наумович. Два слова — это всё, что нужно. Я их услышала. Письмо ваше я приняла, ответ прилагаю. Направьте туда, где вы теперь знаете, куда». Она сложила письмо, положила на подоконник, сверху положила перчатку, и ночами снег садился на подоконник и на конверт, не тая, — как садится на то, что узнают.
А в конторе, где табло мигало в пустом зале, зазвонил талончик.
— Следующий, — сказал Аристарх Пантелеймонович, поднимая голову. — Ж-113!
Дверь открылась, и вошёл человек с уставшим лицом, неся в себе непрожитую жизнь и непонятые слова, и сел на скамейку, и взял стакан, и забыл его вернуть — они всегда сначала забывают.
Старик открыл папку, подвинул стакан цикория и сказал первую фразу, которую говорят здесь всем и которая никому не помогает и всех спасает:
— Успокойтесь, гражданин. Вы у нас временно.
А в подъезде дома № 7 по улице Печатников, на первом этаже, пол блестел, и у лифта висела табличка, выведенная от руки, старательным, чуть дрожащим почерком, тем самым, которым можно было бы написать роман, если бы не крался мягкий знак:
«Пожалуйста, будьте осторожны: пол свежий».
Её никто не снял. Прочтут — и держатся за перила.

Конец.


Рецензии