Устройство Матери Богов

Мастер Вэйло сидел в своей мастерской, залитой янтарным светом заходящего солнца. На дубовом столе, среди россыпи золотых опилок и тонких инструментов, лежала она — диадема. Казалось, само солнце запуталось в её плетении. Тончайшая работа: виноградные лозы из белого золота обвивали друг друга, а вместо ягод в них были вставлены камни. Не рубины и не изумруды, а странные, мерцающие лектионы — редчайший минерал, который добывали только в недрах Огненных гор. Они светились изнутри мягким, пульсирующим светом, словно живые сердца.
Дверь скрипнула, и в мастерскую вошла заказчица. Она была прекрасна той холодной, совершенной красотой, которая не нуждается в украшениях, но требует их как дани. Леди Иррис, фаворитка самого Императора. Она остановилась, глядя на творение мастера, и в её глазах не было привычного восторга, лишь странная, пугающая пустота.
— Это она? — спросила она, голос её звучал глухо.
— Она, миледи, — Вэйло поднялся, вытирая руки о фартук. — Как вы и просили. Лектионы, оправленные в золото. Они будут сиять на вашем челе, как ни одна звезда в империи.
Леди Иррис медленно подошла и протянула руку, но не коснулась диадемы. Её пальцы замерли в дюйме от камней.
— Мастер, вы знаете, что это за камни? — спросила она, не отрывая взгляда от мерцающего света.
— Лектионы, миледи. Редчайшие. Говорят, они вбирают в себя свет дня и отдают его ночью.
—Говорят, — эхом отозвалась она. — А говорят ли, что в них хранится яд? Яд столь же прекрасный, сколь и смертоносный?
Вэйло почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он слышал легенды. Лектионы были не просто камнями. Они были сосудами. Сосудами для красоты и для смерти.
— Вы дарите мне бесценную вещь, — тихо продолжила леди Иррис, наконец поднимая на него глаза. — Зачем?
Мастер Вэйло не был трусом, но взгляд этой женщины заставил его отступить на шаг. Он не мог лгать ей. Это было бы оскорблением и её, и его искусства.
— Потому что такова природа этих камней, миледи. Вместе с лектионами, с ядом хранящими яд. — Он перевёл дыхание. — Потому что красота и смерть неразлучны, пока живёт человек.
Леди Иррис улыбнулась. Это была печальная улыбка, полная горького понимания.
— А смерть для кого? — спросила она, и вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинец. — Для того, у кого красота, или для того, кто берёт её? Или для обоих вместе?
Вэйло закрыл глаза. Он знал ответ. Он знал его с того самого момента, как впервые взял в руки необработанный лектион и почувствовал, как камень пульсирует в такт его собственному сердцу. Он создавал не украшение. Он создавал оружие. Самое изощрённое, самое жестокое и самое прекрасное.
— Для обоих, — произнёс он, и голос его дрогнул. — Иначе нельзя.
— Разве? — В её голосе прозвучала мольба, слабая, как дуновение ветра. — Разве нельзя иначе? Создать красоту, которая не убивает? Создать свет, который не отбрасывает тени?
— Нельзя, — ответил Вэйло, и в его словах была не жестокость, а вековая усталость. — Таково устроение Матери Богов.
Он подошёл к столу и взял диадему в руки. Она была холодной, несмотря на тёплый свет, льющийся из лектионов. Камни пульсировали, и в этом ритме была своя музыка — тихая, гипнотическая, смертельная.
— Лектионы не просто хранят яд, миледи, — начал он объяснять, и голос его стал ровным, как у жреца, читающего проповедь. — Они питаются жизненной силой. Они берут её у того, кто носит их, и отдают тому, кто на них смотрит. Чем дольше вы носите эту диадему, тем прекраснее вы будете становиться в глазах окружающих. Ваша кожа станет сиять, ваши глаза загорятся тем же светом, что и камни. Люди будут смотреть на вас и видеть богиню. Но с каждым вздохом, с каждым ударом сердца, лектионы будут пить вашу жизнь. Они будут забирать ваши годы, ваши силы, вашу душу. И когда они насытятся…
Он замолчал.
— Что тогда? — прошептала леди Иррис.
— Тогда они отдадут всё, что взяли, тому, кто возьмёт их после вас. Или тому, кто снимет их с вашего бездыханного тела. Это проклятие и благословение. Это дар и цена. Красота, которая убивает. Смерть, которая дарует красоту.
Леди Иррис долго молчала. Солнце почти село, и мастерская погрузилась в сумерки. Только лектионы продолжали светиться, отбрасывая на лица странные, пляшущие тени.
— Я знала, — наконец сказала она. — Я знала, что вы не сможете создать ничего иного. Мать Богов не позволяет. Она создала этот мир так, что всё прекрасное имеет свою цену. И самая высокая цена — за самую ослепительную красоту.
Она протянула руку и на этот раз коснулась камней. Её пальцы на мгновение вспыхнули тем же светом, что и лектионы, и Вэйло показалось, что он услышал тихий, довольный вздох.
— Наденьте её на меня, мастер, — приказала она.
— Миледи, вы понимаете, что делаете?
— Я понимаю лучше, чем вы можете себе представить. Я хочу быть прекрасной. Хочу, чтобы весь мир лежал у моих ног. И я готова заплатить за это. Разве не так устроена жизнь? Разве не каждый из нас отдаёт что-то за то, чего желает больше всего?
Вэйло не мог с ней спорить. Он подошёл и осторожно возложил диадему на её волосы. Камни вспыхнули ярче, и на мгновение мастерская озарилась светом, подобным солнечному. Леди Иррис закрыла глаза, и по её лицу разлилось выражение блаженства, смешанного с болью.
Когда она открыла глаза, они сияли. В них была та самая красота, которая не нуждается в украшениях, но теперь она была отточена до совершенства. И в глубине этого совершенства таилась тень.
— Благодарю вас, мастер, — сказала она, и её голос звучал как музыка. — Вы создали шедевр. И я обещаю, что он будет сиять так ярко, что затмит само солнце.
Она повернулась и вышла, не оглядываясь. Дверь закрылась за ней, и мастерская снова погрузилась в тишину.
Вэйло остался стоять в одиночестве, глядя на опустевший стол. Он знал, что сделал. Он создал не просто украшение. Он создал судьбу. Леди Иррис будет блистать при дворе, затмевая всех своей красотой. Она будет купаться в восхищении и зависти. А потом, когда лектионы насытятся, она угаснет. Тихо, незаметно, словно свеча на ветру.
И тот, кто возьмёт диадему после неё, получит всё, что она отдала — её годы, её силу, её жизнь. И заплатит свою цену.
Вэйло подошёл к окну. На небе зажглись первые звёзды. Где-то там, во дворце, леди Иррис, вероятно, уже примеряла свой новый образ перед зеркалом. Она была счастлива. Она была прекрасна. И она была обречена.
— Таково устроение Матери Богов, — прошептал мастер, глядя на звёзды. — Красота и смерть неразлучны, пока живёт человек. И мы, мастера, лишь служим этому закону. Мы создаём то, что убивает, и называем это искусством. Мы дарим бесценные вещи и берём взамен жизни. И нет иного пути.
Он отвернулся от окна и начал убирать со стола. Золотые опилки, инструменты, осколки лектионов — всё это было частью его ремесла. Ремесла, которое было проклятием и благословением. Ремесла, которое он не мог оставить, даже если бы захотел.
Где-то в ночи раздался тихий, мелодичный звон. Это лектионы на диадеме леди Иррис начали свой пир. Пир красоты. Пир смерти.
А мастер Вэйло продолжал работать. Потому что таково было устроение Матери Богов. И никто, даже самый искусный мастер, не мог его изменить.