Желчный потоп

Долгое время после "Эпохи Сумасбродства Королей" Долина пребывала в состоянии хрупкого, почти призрачного равновесия, которое держалось на усталости и страхе. Границы земель трёх правителей - Спящего Короля, монарха Аркхонта и Крысиного Короля - оказались слишком истощены для новой войны, слишком сломлены собственной яростью, чтобы поднять мечи вновь. И пусть армии Некрополиса стояли несметными рядами, и ни одна сила в Долине не могла противостоять их числу, войска мёртвого мегаполиса не продолжили сеять бездумные разрушения без веления их повелителя. Множественные лагеря и армии лежали в руинах, окружающие земли были выжжены до костяного основания, а их путники, живущие в страхе и забвении, не смели искать лучшей участи, ибо в Долине любая надежда оборачивалась новой болью. Так, те немногие последние путники, кто попытался - те, кто собрал отряд и двинулся к Некрополису, надеясь договориться с мёртвыми, - вернулись немногими, а те, кто вернулся, перестали говорить и смотреть в сторону мёртвого города.

Но Крысиный Король, в отличие от двух других владык, не мог быстро восстановиться - его орды не могли пополняться так, как пополнялись легионы мёртвых в Некрополисе или дружинная нежить Железного Бастиона. Крысозвери не были порождением естественного мира - они являлись результатом мутагенного преобразования, которое Ветвистый плод желчи совершал над любым живым существом, попавшим в его владения. Человек, зверь, даже случайно забредшая нежить - все они становились сырьём для этого жуткого процесса, ибо Плод не делал различий между плотью, если только она не была способна к преобразованию. Каждое такое создание становилось продолжением воли Крысиного Короля, лишённым собственных желаний и страхов, но наделённым неуёмным голодом и слепой преданностью.

Каждое существо, превращённое в крысозверя, было когда-то живым, и каждая такая потеря означала, что Плод должен был поглотить новую жертву, а жертвы попадались всё реже, ибо путники, наученные горьким опытом, начинали обходить территории Заросшего поместья стороной.

Так пришла пора, когда подобно сорнякам, прораставшим в трещинах мёртвой земли, в Ближнем крае появлялись новые путники - погибшие в битвах воины, павшие охотники за артефактами, беглецы, искатели приключений, - и все они, не зная об истинной опасности, забредали в Заросшее поместье, привлечённые слухами о сокровищах, потерянных предметах, или были вовлечены в эти места слепым отчаянием, которое гнало их вперёд, ибо в Долине редко кто покидает свой угол по доброй воле.

Одни из них исчезали бесследно - их находили лишь спустя долгое время, когда их тела, ещё сохранявшие человеческие очертания, уже начинали обрастать шерстью и покрываться наростами. Они бормотали бессвязные слова, попутно пытались пищать и кряхтеть как звери, но сами того не осознавали, что не способны были воплощать подобные звуки. Другие возвращались, но уже не теми, кем были прежде: их глаза светились чужим огнём, их речь становилась бессвязной, и они то и дело упоминали голоса, которые говорили с ними из-под земли. Таких путников избегали, ибо в их присутствии чувствовалось нечто чужое, а затем они исчезали вновь, унося с собой частицу того, что делало их людьми. Такие путники не уживались с сущностью в Ветвистом древе и были сосланы обратно на просторы Ближнего края. Лишь некоторые становились новыми носителями Крысиного Короля, и каждый такой случай давал Плоду шанс на новую, более страшную форму существования.

Земля вокруг поместья постепенно менялась - она становилась мягче, податливее, словно перегной, в котором что-то зрело и разлагалось, и те, кто знал эти места, старались обходить их стороной, чувствуя, как под ногами пульсирует чуждое тепло, как будто сама земля дышала в ожидании чего-то неминуемого.

Плод накапливал силу с терпением, которое невозможно было измерить ни часами, ни веками, - с терпением того, кто не смирится со смертью, но ищет усмирение своего голода, и этот голод становился всё более изощрённым с каждым новым поглощением.

Этот Плод был центральной частью Ветвистого древа желчи - гигантского организма, который пустил корни в недра Долины в Заросшем поместье задолго до того, как первые путники ступили на её землю. Корни Ветвистого древа желчи прорастали всё глубже, проникая сквозь слои костяной мантии, той самой прослойки из праха и костей бесчисленных погибших цивилизаций, на которой держалась вся Долина. Каждая новая пядь, пройденная корнями, оставляла за собой пустоту, которая медленно заполнялась жёлтой, тягучей субстанцией, словно рана, которая не заживает, но набухает гноем. Корни испускали ядовитые пары, которые стелились по земле, отравляя почву и превращая окрестности в выжженную, безжизненную пустошь, где даже плесень не могла укорениться.

И воздух над этой пустошью становился плотным, почти осязаемым, вязким эфиром. Тот, кто оказывался в этом воздухе слишком долго, начинал задыхаться, как будто он вдыхал не воздух, а жидкую гниль, которая проникала в кровь и отравляла её изнутри. При вдыхании, эфир давал сильный раздражающий эффект, в основном резало в горле и глазах, начиналось мучительное жжение, сопутствовал кашель. По рассказам и ощущениям путников, у страдальцев раздирало горло от зловонного воздуха.

Временами Плод впадал в спячку, поглощая всех, кто оказывался в его радиусе, и те, кто видел это, говорили, что земля вокруг поместья начинала дышать - медленно и тяжело, как грудь умирающего великана, - и в эти мгновения даже ветер затихал, боясь потревожить то, что пробуждалось в недрах. Каждая такая спячка делала Плод только сильнее, и каждый период пробуждал в нём новую, более изощрённую жажду, в которой не было ни злобы, ни осознанной жестокости - только бесконечный, ненасытный голод, который не знал пределов.

В те дни ведьма Лия Дарк, жившая в Долине болот на границе с Аномальным лесом, переставала созерцать и ощущать гармонию в своих землях. Когда свет Рэнгора тускнел, и его фиолетовое мерцание едва угадывалось сквозь кроны мёртвых деревьев, Долина болот погружалась в непроглядную темень, и в этой темноте её посещала угрюмая пора, что можно назвать бессонницей в обычном мире, когда сознание отказывалось погружаться в тишину, и она лежала с открытыми глазами, слушая, как Долина дышит вокруг неё. Но в Долине нет смены дня и ночи, и само понятие сна для таких, как она, всегда было чем-то иным, чем для смертных. Она погружалась в Вечный поток, соединяясь с пульсом сил самой Долины Нежити, и оттуда, из этой бездны, к ней приходили образы - не из её воспоминаний и не её собственные, но те, что Долина хранила в своей глубине, словно древние свитки, исписанные кровью и пеплом. Но теперь эти образы стали другими: ей чудились чужие образы, тысячи снов тех, кто уже стал пищей для корней Ветвистого древа желчи, и в этих снах не было покоя. Она видела ржавую субстанцию, разливающуюся по земле, и чувствовала, как костяная мантия под её ногами рассыпается. Среди этих трещин слышалось гнусное шипение и писк, а окружающая энергия вибрировала чужим, лихорадочным биением, как будто под землёй испускало шум не одно сердце, а тысячи, слившиеся в единый, неистовый ритм, что становился всё громче с каждым погружением.

Она видела лица людей, которых никогда не знала, искажённые страхом и разочарованием. Слышала их голоса, умоляющие о смерти, о конце, о том, чтобы их страдания прекратились, и в этих голосах не было ни надежды, ни отчаяния - только чистая, первобытная мольба.

Она могла бы собрать чародеев Ковена и выступить против назревающей опасности, могла бы попытаться разрушить его корни. Но она знала: Плод был частью Долины, частью того равновесия, которое она обязана была хранить, и любое прямое вмешательство могло нарушить хрупкий порядок, приведя к ещё большим разрушениям. Она могла только предупредить, только указать путь, но не пройти его за других. И она приняла решение. Она была частью Твердыни - того союза, который удерживал Долину от распада, и любая её прямая атака на Плод стала бы трещиной в барьере, который защищал саму ткань этого места, и эта трещина могла бы поглотить больше, чем способен был поглотить сам Крысиный Король, ибо разрушение равновесия есть гибель большего масштаба, чем гибель любого поселения.

Она отправила весть в ближайшие поселения, несущую предупреждение о надвигающейся беде. Изнурённые путники, с трудом обороняющиеся от разной нежити, холодно и бессильно восприняли этот зов. Немногие восприняли её всерьёз, ибо слишком далёким казалось Заросшее поместье, слишком нереальным - угроза из забытых руин, слишком призрачным был голос ведьмы.

И тогда Лия Дарк, вопреки всем своим привычкам и устоям, решилась покинуть пределы Долины болот. Она оставила свои владения, ступая по мшистым кочкам и обходя зыбкие трясины. Ведьма, достигшая территории Аномального леса, смотрела в сторону Заросшего поместья. Её молчание имело больше силы, чем любые заклинания, и эти силы окружали её фигуру, пока ведьма выжидала долгожданного ответа. Ибо такова была природа её роли - она не губила судьбу своими руками, а направляла тех, кто способен её решить.

Внутри коллективного разума Крысиного Короля шёл спор, который не прекращался ни на мгновение. Четыре голоса, четыре искажённых отражения единой воли, которая когда-то принадлежала живым людям, но теперь стала чем-то чуждым и беспощадным. Голос Шептуна ткал образы медленного гниения, картины того, как путники, предоставленные сами себе, перебьют друг друга из страха, как стены их убежищ рухнут под тяжестью собственных подозрений. Его присутствие ощущалось как холодок в основе каждого решения - тихий, навязчивый, почти незаметный, но меняющий направление мысли. Пожиратель требовал немедленного завоевания: он видел, как Долина ослаблена, как Некрополь и Железный Бастион окружены руинами, показывал своё виденье дел того, как ни один из правителей не способен собрать достаточно сил для защиты своих земель, и в этом ослаблении он видел свой шанс насытиться всем, до чего могли дотянуться их корни. Его голод не терпел ожидания, не признавал стратегии, и каждое мгновение промедления жгло его, как желчь жжёт плоть. Генерал возражал - он видел, что орды всё ещё слишком малы для полномасштабной войны, что каждая потеря будет катастрофичной, что без накопления сил и выверенной тактики они обрекут себя на провал, и его голос был подобен умеренным ударам барабана, задающим ритм к будущей боевой симфонии.

Держащий контроль и узды Хранитель внимательно выслушивал, резко огрызаясь на каждый наглый возглас - он чувствовал, как Плод набухает, как корни тянутся к поверхности, как желчь скапливается в недрах, хотя и знал, что время ещё не пришло. Хранитель доносил до каждого никчёмного и нетерпеливого разума своей власти, какой результат принесли их прошлые попытки завоевать то, что на данный момент недосягаемо для них. Его голос был старше остальных - не по возрасту, ибо возраст в коллективном разуме измерялся иначе, а по тяжести, по весу решений, которые он нёс, и по той тишине, которая наступала, когда он говорил.

Но Шептун не сдавался. Его влияние просачивалось сквозь решенья Хранителя, будто вода просачивается сквозь трещины в костяном покрове. Он не спорил открыто, как Пожиратель, и не возражал тактически, как Генерал - он внушал в общее сознание образы поражения, картины того, как их и без того скудные силы рассеются в первой же битве, как Крысиный Король, вместо того чтобы насытиться, потеряет последнее зубы в своей пасти и не сможет более кусать собственных врагов. И Пожиратель, ослеплённый голодом, подхватывал эти образы - но видел в них не предупреждение, а призыв действовать быстрее, пока не поздно, пока ещё есть кого поглощать. Таким образом, Шептун и Пожиратель, каждый по своим причинам, толкали к действию, и их объединённое давление росло с каждым мгновением.

Желчь скапливалась в недрах, и её давление росло. И тогда всё, что было накоплено за долгие периоды, выплеснется в одном бессмысленном, самоубийственном извержении.

- Ждать больше нельзя, - сказал Хранитель наконец, прошипев крысиным говором. - Потому что мы лопнем и сожжём всё изнутри, если не выпустим эту погибель сейчас.

Генерал укрепил замысел Хранителя, и его голос стал единственным, что слышали крысозвери - подобен удару колокола, возвещающего конец всего, проникал в их сознания, заполняя их целиком, не оставляя места ни для страха, ни для сомнений, ни для той крошечной искры, что ещё могла бы напомнить им о том, кем они были раньше. Но даже Генерал не мог заглушить Шептуна полностью - его шёпот уходил в глубину, в те слои разума, куда не доставал голос командира, и там, в темноте, продолжал свою тихую разрушительную работу. Плод начал готовиться к последнему, самому яростному выплеску своей силы - к тому, что позже назовут Желчным потопом.

Плод ушёл в глубокую спячку, и в этой спячке он был более активен, чем когда-либо в бодрствовании. Его поверхность покрылась твёрдой рыжеватой коркой, пронизанной красноватыми связками, которые пульсировали в такт невидимому импульсу. И каждый глубокий и глухой удар отдавался в земле, в дали и в округе, заставляя любую нежить и животных в панике бежать прочь. По всей территории Заросшего поместья и Аномального леса, земля местами начала проваливаться, как будто под ней не было ничего, кроме пустоты. Образовавшиеся овраги дышали жаром и гнилью, вырываясь наружу сквозь трещины. Образовывались глубокие колодцы и разрывы, на дне которых клубился жёлтый туман. Попавшие жертвы в этих провалах оказывались окутанными корнями-щупальцами, которые хватали всё, что приближалось к ним - животных, птиц, неосторожных путников, даже мелкую нежить, случайно забредшую в эти места. Хватка корней была мгновенной и неумолимой: они обвивали жертву, сжимали её, ломали кости, втягивали в глубину, насыщая Плод, и ни одна жертва не могла вырваться. Корни были сильнее любой плоти, опаснее любого оружия, прочнее любой материи, которую могли предложить смертные.

Жертвы, поглощённые Плодом, переваривались и перестраивались внутри, и процесс этот был мучителен до мгновения потери сознания и рассудка. Что могло быть милосерднее, чем окутавшее безумие на фоне осознания, как твоё собственное тело превращается в нечто чужое и враждебное? Кости ломались и срастались в новом образе, мышцы переплетались с корнями, становясь частью организма, кожа покрывалась шерстью и наростами, и сознание, если оно ещё сохранялось, погружалось в кошмар. Эта боль длилась до тех пор, пока личность полностью не растворялась, насыщаясь новым взглядом и помыслами коллективного разума, теряя всё человеческое во славу беспощадного зверства ради вечной сытости. Сознание держалось до последнего - и это было самым жестоким, ибо жертва видела, как её пальцы, ещё ранее являлись человеческими, удлиняются и скрючиваются, как ногти чернеют и отваливаются, уступая место когтям, как кожа лопается вдоль предплечий и из разрывов проступает жёсткая шерсть. Кто-то кричал, пока горло ещё могло изрекать слова. Кто-то молчал, и его глаза - последние, что оставались человеческими, - стекленели медленнее всего, будто разум цеплялся за них, как за край обрыва. А затем и глаза меркли.

На стенках и корнях Плода стали вырастать коконы - крупные, сферические образования с твёрдым плотным покрытием, которое было одновременно хрупким и несокрушимым, ибо оно могло выдержать удары, но легко лопалось изнутри, когда наступал срок зрелости.

Они свисали с корней, как плоды на ветвях гигантского дерева и сквозь их оболочку иногда было видно, как внутри шевелится смутный силуэт - будущий крысозверь, ещё не готовый к выходу, но уже осознающий свою новую сущность, уже чувствующий голод и ярость, которые скоро станут его единственной правдой. Трещина прошла по оболочке сверху вниз, потом шире, шире, пока не раздался звук, похожий на хруст разгрызаемого ореха. Оболочка разошлась, и из неё вывалилось нечто, что ещё мгновение назад было человеком.

Из чёрных отверстий на поверхности коконов сочилась глинообразная жидкость - смесь гноя, желчи и переработанной плоти, - которая стекала по корням, скапливаясь на дне колодцев, и, достигнув критической массы, начинала растекаться по поверхности, заполняя собой все впадины и углубления, словно разливаясь рекой, которая не знает берегов.

Из таких расщелин поднимался плотный дым, напоминающий хлор. Это был желчный туман - плотная, липкая субстанция, которая медленно, но неумолимо затапливала всё вокруг, и каждый, кто вдыхал её, ощущал как будто он глотает собственную смерть. Этот едкий туман разъедал кожу, прожигал доспехи, проникал в лёгкие и вызывал галлюцинации, которые были страшнее любой реальности. Мечи и копья покрывались пузырями и рассыпались в труху, если путники вовремя не протирали металл. Те, кто вдыхал этот туман слишком долго, начинали видеть свои страхи, слышать голоса мёртвых, терять связь с окружающим миром. Их громкие и полные ужаса крики постепенно становились тише, превращаясь в хрип и бульканье, а затем и вовсе стихали. А те, кто погружался в эту субстанцию целиком, если им удавалось выбраться, начинали медленно превращаться в существ, отдалённо напоминающих крысиное зверьё.

Лия Дарк чувствовала, как земля под её ногами начинает дрожать. Она слышала крики тысяч существ, которые уже стали частью Плода, и среди них были голоса знакомых и потерянных. Она знала, что Крысиный Король сделал свой шаг и сейчас остановить его невозможно - это было выше её сил, выше её роли, выше самой природы её существования, ибо она была хранительницей равновесия, и эта роль не оставляла места для разрушения.

И всё же, даже зная это, она не могла оставаться бездейственной. Она не могла остановить катастрофу, но могла подготовить тех, кто способен противостоять его порождениям, могла создать преграду, которая не даст потоку желчи захлестнуть весь Аномальный лес и Ближний край. Она начала собирать чародеев и поднимать силы членов Ведьминского Ковена - тех, кто был готов помочь ей удержать созревшую ярость, чтобы Долина не захлебнулась в желчи и гное, которые Плод готов был извергнуть.

Когда Плод достиг пика насыщения, коконы начали лопаться один за другим, и  звук хруста ломающейся оболочки разносился по всей округе. Из коконов с криком выходили крысозвери, но они не выглядели как те, что раньше отправлялись в Пустоши и Сухие поля, где обосновались силы Железного Бастиона. Это были гибриды, вобравшие в себя черты, что сочетали бесконечное разнообразие уродства, которое невозможно было описать словами, ибо каждое новое создание было страшнее предыдущего. Их тела были крупнее, сильнее и агрессивнее всего, что порождал Плод раньше; их шерсть была жёстче, их когти острее, их зубы длиннее.

Крысиный Король не стремился к власти над этими землями - он стремился к тому, чтобы пережить их всех, чтобы переварить каждую частицу плоти, каждый обрывок сознания, каждую каплю страха, что накопились в руинах и разумах живых существ. Извечная ненасытная трапеза стала блаженным пиром, ради которого его сущность благоговела в незыблемом блаженном существовании. Его голод был обёрнут одержимостью поглощения, стремлением стать единственным существом во всей Долине, единственным голосом, который будет звучать в пустоте. И эти гибриды, рождённые по его подобию, были орудиями этой одержимости - каждый из них нёс в себе частицу его воли, его ярости и его бесконечного, неутолимого голода.

Орды хлынули из колодцев, как гной из вскрывшегося нарыва. В этом стремительном буйном потоке не прослеживалось никакой стратегии, не было порядка и цели. От этого движения ощущалась неудержимая, неистовая сила, которая сметала всё на своём пути, ибо она не знала преград и не признавала препятствий. Желчный туман следовал за ними, отравляя землю и разум врагов, превращая каждый шаг в борьбу не только с тварями, но и с собственным сознанием, превозмогая как свои потайные предрассудки, так и скрываясь от жестоких лап и зловонных пастей.

Лагерь у Сухого брода насчитывал тридцать душ. Тридцать человек, которые считали себя опытными, пережили две зимы в Ближнем крае, отбились от трёх шаек дикой нежити, нашли путь через Гнилую низину.

Первая волна прокатилась по окраинам Ближнего края - по малым привалам путников, временным лагерям и подвалам, которые держались на честном слове. Крысозвери не давали времени на осознание: путники, которые ещё мгновение назад делили скудную пищу или боролись с внутренними кошмарами после битвы с нежитью, не успевали даже встать или собраться к битве. Лагеря исчезали целиком, всё сметалось в единый поток клыков и когтей, и от этих мест оставалась лишь вытоптанная, пропитанная желчью земля, на которой не было ни тел, ни оружия - всё было утащено в колодцы, всё стало частью Плода. Те немногие, кто находился далеко от этих мест, чтобы увидеть гибель соседей и бежать, несли за собой запах желчи и звук визга, который будет преследовать их до конца их существования, каким бы коротким оно не стало.

Казалось, Крысиный Король не торопился уничтожать всех сразу - он давал им время осознать свою беспомощность и почувствовать, как надежда ускользает, подобно воде сквозь пальцы. В этом осознании была особая, извращённая пища, которая утоляла его голод лучше, чем сама плоть. Те, кто видел, как падают их товарищи, слышали, как их мольбы остаются без ответа, и знали, что следующим будут они, - эти мгновения были для Крысиного короля ценнее, чем сама смерть, ибо он питался не только телами, но и отчаянием, которое предшествовало гибели.

Затем волна достигла Ветхих поселений, и там, где раньше стояли дома и склады, остались только ямы, заполненные жёлтой жижей. Продовольственный посёлок Сотор был стёрт с лица земли за долгое время, а его жители, те, кто не погиб в первой атаке, были загнаны в колодцы, где их ждали коварные корни. Склад медикаментов Галаниш был разграблен и уничтожен - крысозвери не знали, как ценны были предметы и чем являлась медицина. Они сожрали всё, что могло жеваться, и вылили остальное в желчные ручьи. Даже то, что могло бы спасти жизнь, стало частью смерти, ибо в Долине ничто не может быть использовано во благо, если только это благо не служит чьему-то более тёмному замыслу. Крысозвери вылили лекарства в желчь, и невозможно было отличить одно от другого, как невозможно было отличить пользу от яда в месте, где всё становилось пищей для корней.

Отдельные выжившие из Сотора и Галаниша, те, кому удалось прорваться сквозь желчный туман, бежали в другие поселения, неся весть о том, что надвигается нечто, чего они никогда не видели. Слова были сбивчивы, их глаза горели безумием, и многие из них не могли даже объяснить, что именно они видели - только повторяли, что воздух стал едким и жёлтым, что из земли лезут твари, которые не знают ни страха, ни пощады. Этот конец приближается с каждым мгновением, с каждым шагом орд, и остановить его не может никто, кроме тех, кто готов отдать за это свою жизнь, а таких было всё меньше.

Третья волна была самой массированной, и была не наступлением, а трапезой. Ближний край был залит желчью. Жидкость поднялась до уровня щиколотки, превратив землю в зловонное месиво, которое дышало и двигалось как живое существо. Оно разъедало подошвы сапог, проникало в щиты, вызывало ожоги на коже, и каждый, кто ступал в неё, чувствовал, как его ноги начинают гореть, как будто он идёт по раскалённым углям, и не было никакой возможности обойти или скрыться, кроме как отступить или умереть. Те, кто пытался бежать, попадали в зыбкие пески или устремлялись в провалы, где их хватали корни и утаскивали вниз, и их крики обрывались так внезапно, что казалось, будто их проглотила сама земля.

Те, кто пытался сражаться, сходили с ума от тумана - они начинали видеть своих мёртвых товарищей, стоящих рядом с ними, слышать голоса погибших, зовущих их по имени, и теряли ориентацию в пространстве, не понимая, где враг, а где друг, ибо туман не делал различий между своими и чужими. Орды крысозверей набрасывались с визжащим писком и рёвом, волна за волной, и с каждым мгновением их становилось всё больше. Новые коконы лопались, выпуская свежие, ещё не обсохшие экземпляры, которые бросались в бой, не зная ни страха, ни усталости. Их тела блестели в тусклом свете, который пробивался сквозь плотную завесу тумана от небесного наблюдателя. Именно в этой третьей волне Крысиный Король обнажил свою истинную суть: он стремился поглотить всё и всех, до чего дотянутся его крысиные лапы. Каждая гибель, каждый крик, каждый миг отчаяния питал его. Впоследствии бедственных разрушений, Сухой брод  перестал существовать и на его месте была только вытоптанная земля, пропитанная желчью.

Лия Дарк стояла на краю Аномального леса, и вокруг неё собирались чародеи Ковена - те, кто всё же откликнулся на её зов, те, кто понимал, что если они не остановят этот поток, то он захлестнёт всю Долину, и тогда ничто не сможет спасти их от замысла Крысиного короля. Они возводили временные заклинания, которые путали и дезориентировали крысозверей, не позволяя им выходить за пределы Аномального леса огромными стаями. Это была паутина, сотканная из воли и древних знаков, которая сбивала орды с пути, заставляла их кружить на месте, терять направление, атаковать друг друга в слепой ярости, лишив их собственного замысла, ради которого были рождены.

Отдельные твари просачивались сквозь неё, но они тотчас теряли связь с коллективным разумом, превращаясь в диких зверей, которые уже не представляли опасности для всей Долины, хотя всё ещё были смертельной угрозой для любого, кто встречался с ними лицом к лицу. Даже лишённые разума, они сохраняли свою силу и свою ярость. Говорили, что за этими заклинаниями стояла воля самой Лии Дарк, и что её дыхание смешивалось с туманом, сдерживая его ровно настолько, чтобы Потоп не стал концом всего.

Верховная ведьма колдовского шабаша и Ведьминского Ковена была центром, вокруг которого вращалась магия собравшихся чародеев. Они без колебаний боролись и защищали, любой ценой отстаивали гнетущую бурю яростного переполоха, ведь в этот момент никто и ничто не сможет сдержать орды.

И всё же, несмотря на их самоотверженность, орды добирались до колдунов. Одна из стай прорвалась сквозь защиту и обрушилась на двух чародеев,  и те не успели даже вскрикнуть - их тела были разорваны в мгновение ока, и их кровь залила землю. Лия Дарк отбивалась от нападавших используя свои силы - её магия сверкала и поджигала плоть и шерсть существ, отбрасывала куски скверного мяса и порченную плоть прочь от места битвы. Только когда последний из нападавших был повержен, она позволила себе выдохнуть, оплакивая павших волшебников, пока каждое новое событие оказывалось страшнее предыдущего. Она стояла, глядя на то, что осталось - на обрывки одежд, на куски плоти, разбросанные по вытоптанной земле, на руки, одна из которых всё ещё сжимала посох, пальцы которого давно остыли. Она стояла и смотрела на останки, и в её взгляде не было ни слёз, ни гнева - только тяжесть, которая приходит к тем, кто видел смерть слишком много раз, чтобы ужасаться, но недостаточно раз, чтобы перестать чувствовать её вес.

А внутри Ветвистого древа назревал раскол. Плод истощал запасы своих сил, и изнутри началось гниение - корни, которые выделяли сгустки живой желчи, темнели, размягчались, расслаивались, как гнилая древесина под ножом. Хранитель чувствовал это первым: каждый всплеск гноя приходилось переживать всё тяжелее, каждый новый кокон требовал сил, которых больше не было, и желчь, вытекавшая из надрывающихся ран, чернела, теряя свою живительную для орд силу.

Он подал сигнал к отступлению, и этот сигнал выглядел как последний выдох умирающего. Но Пожиратель воспринял это иначе. Для него отступление было равносильно гибели, и его голос взвился с такой яростью, что часть орд, услышав его, бросилась вперёд ещё стремительнее, теряя строй, теряя связь, превращаясь в слепой поток тел, который нёсся вперёд только потому, что не мог остановиться. Генерал пытался вернуть контроль - его грубые и настойчивые приказы били в сознание крысозверей, но Пожиратель захлёбывался голодом поверх этих ударов, и те, кто слышал оба голоса одновременно, замирали, разрываемые противоречивыми приказами, и начинали кружить на месте, визжа, не зная, куда двигаться.

Шептун в этот момент молчал. Впервые с начала спора его голос исчез из общего разума - и это молчание было оглушительнее любого крика. Некоторые из крысозверей, самые чувствительные к ментальным колебаниям, застыли и начали медленно разворачиваться - прочь от боя, прочь от орд, в сторону Аномального леса, словно что-то тянуло их обратно, к Плоду, слепо натыкаясь на ловушки и опасные зоны, которыми щедро раскинулся лес.

Хранитель держался дольше всех. Он пытался удержать и сохранять хотя бы подобие порядка в рядах, которые рассыпались на глазах. Но корни гнили быстрее, чем он мог восстановить связи и каждый его приказ доходил до всё меньшего числа разумов, пока наконец не осталось никого, кто мог бы его услышать. Пожиратель угас последним, его голод не знал насыщения даже в агонии, и его последний импульс был беспредметным желанием поглотить, которое растворилось в пустоте, как капля желчи в болотной воде. Генерал замолчал, когда понял, что командовать некем. Шептун растворился, ушёл в те глубины ментальных и магических сил Долины, где его шёпот продолжал существовать, как эхо в пустом коридоре, которое слышно, только когда замолкают все остальные звуки.

Спор закончился, но голоса продолжали существовать. Они были частью того, что не могло умереть окончательно, и когда-нибудь, когда Плод снова наберёт силу, они проснутся вновь. Свет Рэнгора падал на поля, где лежали тела, и не оставлял теней - всё было освещено ровно, плоско, и тела казались нарисованными на сером холсте, и невозможно было понять, где живой, где мёртвый, где ещё двигается, а где уже застыл навсегда.

Путники, пережившие первые волны, начали собираться в крупные отряды. Они подготовили контрудар, и аспекты магии, которые они использовали, наконец, начали давать результат - огонь выжигал желчный туман, свет рассеивал иллюзии, некромантия отравляла кровь крысозверьё. Отдельные неупокоенные отряды, оказавшиеся на пути, вступали в бой. Нежить, хоть и не вступала в прямой союз с живыми, атаковала крысиные орды с тыла останавливая распространение желчи, которая угрожала и её территориям. Но регулярные армии Железного Бастиона и Некрополиса не вмешивались - правителей этих земель не волновала судьба Ближнего края, так как заботы королевств никуда не пропали, правителей этих земель не волновала судьба Ближнего края. Лишь мелкие отряды, оказавшиеся на пути орд, сражались и пропадали вместе с путниками. Смерть ничего не меняла, ничего не решала, только добавляла ещё один слой тел и костей к уже существующей горе страданий. Отряды нежити и путников ложились друг на друга - мёртвые сверху мёртвых, кости поверх костей, - и каждый новый слой становился частью покрова, на которой держалась Долина, будто даже гибель здесь служила фундаментом для чего-то, что не знало конца.

Нежить не вступала в союз с живыми, но защищала свои границы - отряды скелетов и упырей появлялись на пути орд только там, где желчь угрожала их землям. В Ближний край они не заходили: чужая земля их не волновала.

Путники приходили по одному, по двое, малыми группами - те, кто выжил в первых волнах, кто видел, как гибнут их лагеря, кто нёс на себе желчь, въевшуюся в кожу, и страх, въевшийся глубже кожи. Их гнала не надежда, а её отсутствие: бежать было некуда, и потому оставалось только одно - встать, словно обречённые восстают нерушимой стеной. Их было немного. Сотня, может, полторы - против орд, которые исчислялись тысячами. Они умели умирать не зря.

Битва длилась долгое время - время, которое нельзя было измерить ни часами, ни днями, потому что в Долине нет таких мер. Каждый миг этой битвы был вечностью, наполненной болью и смертью, приносящий новые потери, новые страдания, новые крики, которые тонули в общем шуме. Орды, лишённые единого руководства, дробились на мелкие стаи, которые было легче уничтожать. Но каждая такая стая всё ещё была смертельно опасна, и каждый такой бой оставлял за собой груды тел - и человеческих, и звериных, и тех, которых уже нельзя было отличить от других, ибо все они были покрыты желчью и грязью, все они были одинаково изувечены.

Потери с обеих сторон были огромны, и к этому моменту Крысиный Король не мог вновь восполнить свои силы - коконы переставали быть плодоносными, корни Ветвистого древа гнили и отмирали, и каждый новый крысозверь, который выходил на поверхность, был слабее предыдущего. Его тело было меньше, его шерсть реже, его глаза тусклее, ибо силы Плода иссякали, и он уже не мог производить тех чудовищ, которыми пугал мир в начале Потопа.

В какой-то момент Плод и вовсе потерял все свои силы. Его поверхность покрылась трещинами, из которых вместо желчи теперь сочилась багровая и мутная, водянистая жидкость. Она стекала по корням, оставляя после себя только зловонный запах гниения и затхлости. Орды, оставшиеся на поверхности, больше не чувствовали связи с Крысиным королём - они продолжали сражаться, но уже не как единая сила, а как рассыпанные по полю стаи, которые были обречены на уничтожение, ибо без руководства они не могли противостоять организованному сопротивлению путников и нежити.

Желчный потоп закончился, но он оставил после себя шрамы, которые не заживут до сих пор. Во время борьбы с ордами, безымянные колдуны и ведьмы Ковена разворотили землю на краю Долины болот, создавая преграды для наступающих крысозверей. Они ломали костяную мантию, поднимали слои глины и торфа, смешивая их с желчью, которая уже залила низины. И как только хаос битвы прошёл, родилось нечто новое, чего не было раньше и что не могло быть создано иначе, кроме как ценой огромных усилий и жертв. Так на месте пустыря образовались Гиблые топи. Даже квакши, местные жители, которые привыкли к болотам и трясинам, обходят это место стороной. И лишь те, кто знает историю, понимают, что эта топь была непроглядной раной, оставленной борьбой, которая длилась так долго, что никто не помнит её начала.

Путники, пережившие потоп, стали другими. Они чувствовали себя добычей, которая выжила лишь потому, что хищник поглотил своё брюхо из-за собственной жадности. Эта битва прошла, заложив постоянную мысль о том, что они не принадлежат этому месту и не смогут всегда быть в безопасности. Они вновь выстроили укрепления, объединяясь в кланы, возводили свои законы, и в их разговорах строже раздавались слова о том, что поодиночке они не выживут. Это был зачаток идеи, которая позже приведёт к созданию Конгломерата блуждающих путников - но в те дни это было лишь смутное, болезненное осознание, что мир вокруг них стал ещё более враждебным, чем прежде, и что если они не научатся держаться вместе, то следующая напасть погубит их всех без остатка, и тогда никто не сможет даже вспомнить, что они когда-то существовали.

Часть орды, оставшаяся на поверхности после Потопа, адаптировалась к новым условиям. Они больше не были связаны с коллективным разумом - связь была разорвана, когда активность Крысиного короля растворилась, и теперь каждый из них был сам по себе, предоставленный собственным мыслям и собственной судьбе. Крысозвери одичали, превратились в диких животных, и их интеллект деградировал до уровня примитивных инстинктов, оставляя лишь голод и страх, которые двигали ими, как марионетками на невидимых нитях. Они собирались в небольшие племена, которые охотились на путников и друг на друга, и ещё долгое время будут угрозой для всех, кто осмелится ступить на земли Аномального леса. Они не знают ни пощады, ни жалости, ни страха, ибо страх был тем, что они потеряли вместе с разумом. Говорили, что среди них иногда появлялись те, кто был сильнее, умнее, хитрее других - и что однажды среди них может родиться тот, кто сможет разорвать их историю с Плодом навсегда, кто сможет стать чем-то большим, чем диким зверем. Но в те дни это были лишь слухи, которые никто не решался проверить, потому что даже слухи в Долине часто оказывались опаснее правды.

А Плод продолжал существовать, как и само Ветвистое древо с сущностью Крысиного короля. Ослабленный, истощённый, почти мёртвый, но всё ещё живой, ибо он был создан из того, что не могло умереть окончательно. Он ушёл в спячку, и корни древа больше не прорастали к поверхности - они сжались, свернулись, спрятались в самые глубокие слои костяной мантии, где никто не мог их найти. И когда-нибудь, когда Долина снова ослабнет и когда старые раны начнут затягиваться, он проснётся - и тогда всё повторится, ибо такова природа этого места: не позволяя ничему закончиться, пока не останется ничего, кроме тишины и желчи.

На краю павших путников, в том месте, где Аномальный лес встречается с Долиной болот, стояла ведьма Лия Дарк. Чародеи Ковена уже разошлись, унеся с собой память о том, как они держали границу, пока другие сражались, и теперь она осталась одна. Она знала, что сделала всё, что могла, и что большего от неё не требовалось в этот момент. Её взгляд устремлялся в Гиблые топи, которые возникли благодаря её чародеям. Затем она повернулась и ушла в туман, оставив позади пройденный этап и направляясь ко встрече с новыми трудностями. Только Гиблые топи дышали за её спиной, болото продолжало жить своей собственной жизнью, которая была чужда всему остальному.

Так писано. Так было. Так будет снова.


Рецензии