Родос, который всегда с тобой

Мой отец призывал к принципу «ни дня без строчки». С поэзией у меня так никогда не выходило. В особенности после достижения некоей высоты подвального плинтуса. Прыгать ниже можно только в ад. Кстати, о прыжках отец тоже говорил. Мол, здесь надо. Но сначала разберёмся с ежедневным строчеванием.

Апеллес, величайший живописец античности, придворный художник Александра Македонского, имел привычку: ни одного дня не пропускать, не проведя хотя бы одной черты. Плиний Старший, тот самый, что погиб при извержении Везувия, успел записать это в своей «Естественной истории». Так латинское nulla dies sine linea («ни одного дня без линии») перекочевало из мастерской в литературу, из живописи в слово.

В античности это был ремесленный принцип: постоянная тренировка руки и глаза. Для риторов и поэтов — scribendo discimus («учась писать»). В Средневековье и Ренессансе — символ непрерывности мастерства. Леонардо настаивал: даже в праздности делай наброски. К XIX веку фраза окончательно закрепилась за литературой. Флобер требовал от Мопассана ежедневного труда. Бальзак писал по пятнадцать часов, обманывая организм кофеином. Толстой фиксировал перерывы как моральные провалы. Чехов, будучи врачом, писал по строкам между приёмами больных. Хемингуэй вставал на рассвете и работал до полудня, не прекращая ни на день. Брэдбери с двенадцати лет писал каждый день и называл это способом выживания.

Попахивает некоторой маниакальностью. Но что в этом плохого? У нас почему-то принято презирать ремесленников и обожествлять гениев, которые якобы пишут по наитию, без черновиков и правки. Но «Божественная комедия» писалась двадцать лет, «Война и мир» переписывалась семь раз, а стихи Пушкина, прежде чем стать хрестоматийными, покрывались слоями помарок. Ремесленничество — это не графомания, а способность прийти в мастерскую, когда муза ушла в запой, и всё равно сделать свою работу.

Впрочем, были и те, кто критиковал принцип «ни дня без строчки». Тот же Пушкин — сам себе о-го-го редактор — сознательно противопоставлял ему периоды творческого ничегонеделания.  Он знал латинское выражение, но утверждал, что вдохновение нужно в геометрии не меньше, чем в поэзии, и чередовал интенсивную работу с прогулками и сном. В его черновиках видны недельные лакуны, после которых следовали всплески гениальных строк.

Восточная традиция пошла ещё дальше. Для китайских поэтов эпохи Тан ежедневное сочинительство считалось проявлением презренного цзян, в то время как истинный мастер ждал дао.

Современная нейробиология добавляет: эффективность наращивания навыка требует не только ежедневной практики, но и фаз консолидации — перерывов, во время которых формируются миелиновые оболочки нервных путей. Если ты не даёшь себе отдыхать, мозг не успевает усвоить то, что натренировал.

У меня, например, с этим всегда была особая драма. В гипомании я пишу легко, быстро, много. В депрессии — не пишу вообще. И это не «лентяйство» и не «творческий кризис», это фазы. Между ними — серая зона, где я могу делать что-то, но без удовольствия. И если в этой серой зоне требовать от себя ежедневной строки, я либо сорвусь в гипоманию (и буду писать как бешеный, пока не сгорю), либо провалюсь в чувство вины за то, что не могу выполнить «священный долг». И та, и другая траектория ведут к выгоранию. Поэтому я перестал требовать от себя стремящихся к гениальности строк каждый день. Я разрешил себе дни, месяцы и даже годы тишины. Оказалось, что после них строки приходят чище и точнее, кристальнее, чем когда я заставлял себя писать через «не могу». И только в дневник, который с огромным трудом научился-таки вести, сегодня я стараюсь записывать хоть что-нибудь каждый божий день.

Но где же Родос?

Эзоп в басне «Хвастливый пятиборец» рассказал о путешественнике, который хвастался, что на острове Родос совершил прыжок небывалой длины. В подтверждение он ссылался на вымышленных свидетелей. Слушатель возразил: «Если всё, что ты сказал, — правда, то свидетели не нужны. Здесь Родос, здесь и прыгай!».

Эразм Роттердамский перевёл это на латынь: Hic Rhodus, hic salta. Потом Гегель предложил неожиданную языковую игру: Hier ist die Rose, hier tanze. Здесь, говорит, роза, здесь танцуй. Для него «роза» — символ разума. Но танцы с розами — разве не?… Хотя танго в те времена ещё не изобрели. Поэтому Маркс подхватил ход: «вот в чём заключается трудность, здесь и покажи, как ты её разрешишь». Ленин использовал в политических статьях, призывая к решительным действиям, собственный синтез: «Здесь Родос, здесь пляши».

Благодаря отцу «Родос» для меня — это не остров в Средиземном море. Это место, где я сейчас нахожусь. Это сегодняшний день, сегодняшнее состояние, сегодняшняя возможность или невозможность прыгнуть. Нельзя откладывать прыжок на потом, на «когда-нибудь», когда появятся свидетели, когда будет настроение, когда станет легче. Родос всегда здесь. Прыжок — сейчас. Даже если это маленький прыжок. Даже если это просто строка в дневник — ты уже лежишь в направлении Толстого. Клонит то ли к закату, то ли к презренной прозе — и ты стал китайским фонариком русской поэзии. К тому же сегодня у тебя всегда и везде есть с собой гаджет, в который ты можешь фиксировать все свои прыжки. Все линии, вензеля и загогулины твоего некогда весьма загульного разума. Анализировать твоё сегодняшнее состояние и перепонимать день вчерашний через призму новых знаний, осознаний и признаний самому себе.

Делает ли это писателем? Нет. Но я стремлюсь наработать девяносто девять процентов усердия, имея в загашнике единицу вдохновения. И очень надеюсь, что Вселенная мне ниспошлёт щепотку везения, чтобы я смог представить свои скромные труды и городу, и миру.

Здесь Родос. Здесь прыгаю. Каждый день. Даже если прыжок — всего одна строчка в дневник.