Враг народа. Глава 2
Патриархальная деревенская жизнь Василия и Прасковьи
продлилась недолго.
В середине января привезли к ним в деревню почту, а с ней
и газеты трехнедельной давности.
В те времена почта в Нову шла долго: сначала из Москвы и
Ленинграда в Вологду по железной дороге, потом на конных
подводах в районный центр Череповец, а уже оттуда почтальон,
летом - на велосипеде, а зимой - на лыжах, развозил ее по
адресам.
Вечером, после вкусного ужина - густых щей с сущиком
(мелкой сушеной рыбешкой) - открыл Василий декабрьский
номер газеты “Правда” и прочел в ней речь товарищ Сталина
“К вопросам аграрной политики в СССР”.
В ней провозглашался переход от политики “ограничения
кулачества” к политике “ликвидации кулачества как класса" и
объявлялась сплошная коллективизации сельского хозяйства.
Объяснялось это тем, что бурно развивающейся Стране
Советов требовалось много дешевого зерна для продажи за
рубеж в обмен на современное промышленное оборудование,
a индивидуальные крестьянские хозяйства были неэффективны и
не могли гарантировать ни дешевые цены, ни бесперебойные
поставки.
Прочитав речь вождя, Вася, несмотря на известное суеверие,
громко присвистнул и сказал Прасковье:
- Чую, прольется кровушка. Какой же крестьянин по доброй воле
отдаст свою землю и право работать на ней?
И оказался прав. 30 января 1930 года Политбюро ЦК ВКП(б)
приняло постановление “О мерах по ликвидации кулацких
хозяйств в районах сплошной коллективизации”,
а уже 5 февраля бюро Северного крайкома ВКП(б) утвердило
постановление о проведении практических мероприятий по
раскулачиванию в Архангельской и Вологодской областях и
Республике Коми.
Самых зажиточных и активно выступающих против Советской
власти либо отправляли в концлагеря, либо приговаривали
к высшей мере наказания - расстрелу. Их имущество
конфисковывалось, а семьи выселялись с постоянного места
жительства. А “лояльные” власти кулаки, после конфискации
имущества, подлежали расселению в необжитые районы края
на худшие земли.
В конце марта зашел к Василию на огонек его закадычный
“кёря” (друг) Александр.
Выпили мужики по чарке местного самогона “кумышки”,
закусили хрустящими солеными рыжиками и, как полагается,
заговорили про политику.
Александр намедни ездил в город, много чего интересного
там узнал и с охотой поделился новостями:
- Таперича, Вася, окромя своих “родных” кулаков, местные
власти по приказу московских комиссаров принимают и
пускают в дело раскулаченных крестьян с Украины, Кубани и
Дона. Леса-то у нас бескрайние, а лесорубов-то не хватает,
вот и решили большевики завезти нашего брата с юга, чтоб
нарастить лесозаготовки и продавать капиталистам древесину
за валюту.
- Да уж, лес рубят - щепки летят, а страдает, как всегда,
крестьянский люд, - невесело заметил Василий.
- И не говори, Васюта, - согласился с ним Александр.
- А бедолаг этих пересыльных привозят к нам эшелонами и
размещают по тюрьмам да заброшенным церквам, и строят
для них барачные поселки.
- Мой кум, работает помощником машиниста на железной
дороге Вологда - Архангельск, так вот, он сказывал, что под
Вяткой и Котласом уже построены спецлагеря с вооруженной
охраной, а тех, кто пытается оттудова бежать стреляют как
зайцев. А во всех газетах пишут, что советское государство
затрачивает на переселенцев огромные средства, поэтому
высланы они в Северный край не на время, а навсегда.
- Навсегда это плохо… - задумчиво произнес Василий.
- А как думаешь, Лександр, будет ли когда-нибудь “хорошо”
нашим “навсегда”? - спросил он друга, но в ответ тот лишь
развел руками.
В середине апреля 1930 года, аккурат перед посевной, в
деревню Нова приехали из Вологды ответственные товарищи.
Собрали всех крестьян на мирской сход. Поставили у дома
старосты стол, за который сел зловещего вида человек в
буденовке, серой шинели и синих бриджах.
Он достал из кобуры наган, положил его на стол, закурил
папиросу “Казбек” и спокойно сказал:
- Не вступите в колхоз, по миру пойдете, вышлем всех как
зловредных кулаков!
В тот же день был создан местный комитет бедноты, который
стал рьяно выполнять антикулацкие директивы.
Начали с самых зажиточных. Их дома и хозяйственные
постройки объявлялись собственностью сельского Совета и
заселялись бедняками, а скот и инвентарь передавался в колхоз.
Крутовы считали себя крепкими середняками. Хозяйство у них
было ладное: собирали хороший урожай ржи и ячменя,
выращивали картофель, свеклу, морковь и капусту; коровы у них
были гладкие, молока давали вдосталь; куры, утки и гуси неслись
исправно.
Работали от рассвета до заката всей семьей, только иногда,
когда кто-то из них болел, брали батраков в помощь.
И все-таки всерьез опасались они, что запишут их в категорию
кулаков, так как членами деревенского комитета бедноты
двигала не справедливость, а исключительно чувство зависти
к тем, кто живет лучше.
Не дожидаясь решения ретивого комбеда и возможных
репрессий, решили Крутовы на семейном совете, что старшие -
Павел и Марфа останутся в деревне и вступят в колхоз, чтобы
сохранить приусадебный участок, получать свою долю от
собранного урожая и уберечься от клейма отказников, а
молодым - Василию и Прасковье - велели ехать в Череповец.
- В городе-то, чай, жизнь получше буде. Паспорт выправите,
городское ремесло освоите, на ноги встанете. А там, глядишь,
и нас к себе заберете, - понадеялась Марфа.
А Павел по-отцовски решительно напутствовал сына с
невесткой:
- Завтре и езжайте. Неча вожжаться да лиха ждать. Ну а мы тут
с матерью, как в нонешних частушках:
”Без лошади и без коровы - в колхозе будем здоровы.”
Посмеялись над этой шуткой все разом, потом над ней же и
поплакали, а наутро, еще до рассвета, с небольшим скарбом
в руках тихо покинули Василий и Прасковья родные края.
Осели в уездном городе, сняли там угол у дальних
родственников и стали перековываться из крестьян в рабочий
класс.
Тихий и уютный Череповец был, хоть и провинциальным,
но все-таки городом.
В нем чувствовалась зарождавшаяся мощь будущего
индустриального гиганта СССР.
Великие перемены стремительно меняли его внешний вид,
образ и темп жизни.
Даже русский язык здесь был иным, чем в деревне. Появились
новые зашифрованные слова: пятилетка, ударник, стахановец,
соцсоревнование, субботник, ликбез, культпросвет, юннат,
гастроном.
Да и людей стали называть новыми лукавыми именами:
Марлен (Маркс и Ленин), Владлен (Владимир Ленин), Мэлс
(Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин), Праздносвета (праздник
советской власти), Лаиля (лампочка Ильича) и даже
Даздраперма (Да здравствует Первое мая!).
Непривычным было ограничение личного пространства и
свободы, ведь сталинская эпоха требовала от населения
безоговорочного принятия принципа коллективизма.
Согласно этому принципу советский человек не мог ставить
перед собой жизненно важные цели, которые бы
противопоставлялись целям коллектива, и не мог рассматривать
свою личную судьбу, свой личный успех отдельно от судьбы
коллектива, от успеха общего дела.
Основным лозунгом тех лет был:
“Одиночка - ноль! Коллектив - сила!”
А обязательный ударный коллективный труд стал для каждого
гражданина СССР делом чести, славы, доблести и геройства.
Василий и Прасковья были трудолюбивыми и способными
людьми. Устроившись на судоремонтный завод, Вася быстро
освоил профессии слесаря и механика, а позже и токаря,
Прасковью же взяли в бригаду кружевниц и вышивальщиц
Череповецкой промартели.
Уставали, конечно, но подбадривали друг друга, уважало
и берегли. Старались говорить, когда нужно и молчать, когда
полезно.
А еще Вася, книгочей и выдумщик, сочинял сказки для своей
Панечки.
Сказка о гармошке.
“В одном древнерусском городе на ярмарке продавали
гармошку.
Была она не простая, а с характером: когда грустно -
всплакнет тонкими голосами, а когда праздник - так заиграет,
что ноги сами в пляс идут.
Купил эту гармонь паренек по имени Алеша, принес домой и
хотел сыграть на ней, но та стеснялась и молчала.
Однако Алеша не сдавался. Каждое утро растягивал меха,
чистил их, вдыхая в нее свежий воздух, и пел задушевные песни.
Со временем гармошка полюбила мастера и начала
отвечать ему взаимностью.
Как станет Алеша играть на чудо-гармошке - кошка прыгает,
собака лает, конь гарцует, старушки грядки бросают и бегут
вместе с молодежью танцы танцевать.
Но однажды пришла в деревню Злая Тишина. Навела она
морок и нагнала тоску на людей и перестал народ улыбаться,
веселиться, петь и плясать.
Сел тогда Алеша на пригорке, обнял гармошку и рассказал
ей, как сильно он любит свою семью и родную деревню.
Вложил он всю любовь в меха, и гармонь издала такие чистые,
пронзительные, душевные, протяжные, заливистые, звонкие,
веселые, грустные, раздольные, певучие, удалые, громкие,
душевные, сердечные звуки, что Злая Тишина испугалась и
убежала.
С тех пор в той деревне гармонь - самая дорогая гостья. Она
не просто инструмент, а подруга, которая поддержит и в беде,
и в радости.”
В повседневных делах и заботах, в тихой любви жили Василий и
Прасковья, а в это время за окном бушевали непростые -
“парадоксальные” годы.
Слова Сталина о том, что "жить стало лучше, жить стало
веселее", в чем-то оказались правдой.
В буднях великих строек росла страна мечтателей и героев,
и не было им преград!
Это был период великих свершений, грандиозных строек,
искреннего народного энтузиазма, воодушевления и
подвижничества.
Люди были готовы идти за своим вождем Сталиным и выполнять
любые его приказы.
Ежедневно со страниц газет и по радио Василию и
Прасковье, как и миллионам их соотечественников,
рассказывали о достижениях советских летчиков и полярников,
стахановцев и победителей соцсоревнований, чьи примеры
должны были вдохновить граждан могучего Советского Союза
на новые подвиги по построению социализма.
На собраниях судоремонтного завода, где работал Василий,
профсоюзные активисты неутомимо вещали:
- Товарищ Сталин дал нам три новых праздника:
новогоднюю елку, первомайские демонстрации
и военные парады на Красной площади в годовщину
Октябрьской революции.
- Он отменил карточки на продукты. По всей стране открываются
рестораны, кафе и столовые, а в рационе советских граждан
появились новые продукты: консервы, сосиски, шампанское и
мороженое!
- По указу товарища Сталина построены сотни больниц,
поликлиник, родильных домов и санаториев, а медицина стала
бесплатной!
- Советская власть ввела систему вакцинации и профилактики
инфекционных заболеваний, таких как тиф и туберкулез, а также
запретило аборты. Продолжительность жизни советских граждан
заметно возросла, а детская смертность снизилась!
- Мы победили неграмотность! Общий уровень грамотности
населения СССР достиг 87,4 % , тогда как в 1917 году он был
всего лишь 43 %.
Да, в 30-е годы был сделан большой прорыв в образовании -
открылось множество училищ, техникумов, университетов, в разы
выросло число студентов.
В те же годы Василий и Прасковья закончили вечернюю школу
рабочей молодежи и получили аттестат о среднем
образовании.
Эта учеба стала для них настоящим испытанием на прочность.
Распорядок дня был напряженным:
06:00 - 07:00 - подъем, скудный завтрак, а потом пешком на
работу по неосвещаемым грунтовым улицам;
08:00 - 17:00 - восьмичасовая рабочая смена с перерывом на
обеденный перерыв в заводской столовой. Питание там было
калорийным, но однообразным - щи, каша, ржаной хлеб да чай
с сахарином;
17:00 - 18:00 - бутерброд на бегу с работы в школу;
18:00 – 22:00 - занятия в вечерней школе, где, из-за перебоев с
отоплением, великовозрастные ученики сидели в пальто,
фуфайках и ушанках, а чернила в чернильницах-непроливайках
замерзали, и рабочим приходилось отогревать их дыханием.
Тетради были дефицитом, поэтому писали на полях старых
газет, оберточной бумаге или использованных бланках;
22:00 - 23:00 - возвращение домой, выполнение домашних
заданий при свете керосинки.
23:00 - 6.00 - крепкий сон без сновидений.
Крутовы понимали, что среднее образование давало
возможность им получить более высокий разряд и,
соответственно, большую зарплату и улучшенный продуктовый
паек.
Однако не все так гладко было в СССР.
“Парадоксальные” тридцатые годы двадцатого столетия стали
временем борьбы с верой и Богом, установлением тотальной
диктатуры пролетарских идолов и создания культа личности
“отца народов” Сталина.
В 1932 году руководство страны ввело систему паспортов и
прописок, чтобы отслеживать передвижение граждан по стране.
При этом колхозники вообще были лишены права получить
“молоткастый, серпастый”, что, фактически, сделало их
крепостными Советской Системы.
Было уничтожено всякое инакомыслие.
Главной идеологической книгой стал "Краткий курс истории
ВКП (б)” под редакцией Иосифа Сталина.
Страну накрыла тьма Великого террора.
У советской власти была своеобразная привычка самой
создавать себе врагов, а потом подозревать их в заговоре против
государства.
Сначала уничтожали троцкистов, потом взялись за старую
партийную гвардию ВКП(б), как потенциальную оппозицию
Сталину.
Затем стали арестовывать “предателей”, “вредителей”
и “шпионов" по национальному признаку” - поляков, латышей,
немцев, евреев, - в большинстве своем, невиновных людей,
и расстреливать их как врагов СССР.
В начале 30-x массовый голод поразил Украину, Урал,
Северный Кавказ, Поволжье и Казахстан.
Вызванный насильственной коллективизацией, жестоким
раскулачиванием и неурожайными годами, он и сопутствующие
ему эпидемии унесли жизни миллионов людей.
Тогда же пришли печальные новости o смерти родителей
Василия и Прасковьи. Они умерли от малярии.
В 30-е годы мелиорация на Вологодчине считалась
государственной задачей. Советская власть хотела превратить
Северный край в социалистическую фабрику по производству
молока и мяса. Для создания новых пастбищ и посевных
площадей всех колхозников, без исключения, в порядке
обязательной трудовой повинности привлекали к тяжелым
земляным работам по осушению болот.
Работы велись вручную с нарушением всех норм и правил
санитарной безопасности и гигиены.
Как результат - мощная вспышка малярии, тысячи заболевших
и сотни умерших, среди них
Андрей и Пелагея Семеновы, Павел и Марфа Крутовы.
Оплакав и похоронив своих стариков Василий и Прасковья
вернулись в Череповец на круги эпохи перемен.
В то время великий пролетарский глашатай Владимир
Маяковский трубил о гордости к своей стране:
“Я достаю из широких штанин
дубликатом бесценного груза.
Читайте, завидуйте,
Я - гражданин Советского Союза!”
Но граждане СССР жили не по Маяковскому, а по Осипу
Мандельштаму:
“Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны…“
Народ перестал чувствовать опору под ногами и был
вынуждены молчать из-за страха доносов и арестов.
Крутовы, как и все, жили в постоянном страхе, однако, таким
как они - “маленьким людям” было легче выжить во времена
Великого террора.
Они избегали разговоров на политические темы, выполняли
производственный план, участвовали в социалистических
соревнованиях, ходили на собрания и демонстрации, а между
собой жили в сердечном согласии и упорно ковали свое
семейное счастье под новую пролетарскую песню:
“Нас утро встречает прохладой,
Нас ветром встречает река.
Кудрявая, что ж ты не рада
Веселому пенью гудка?
Не спи, вставай, кудрявая! В цехах звеня,
Страна встает со славою на встречу дня!”
Незаметно, как вода в реке Шексна, проплывали их
счастливые дни и ночи. Из простых и неказистых буден
складывались годы. За сентябрьскими дождями прилетали
непроглядные метели и на долгие месяцы покрывали все
молочным снегом. Запоздалая и робкая весна сменялась
неласковым и коротким летом.
А потом Господь сподобил и пошли у них детки-погодки:
Валентина, Надежда, Нина и Борис - четыре солнца счастья и
безусловной родительской любви. И по мере того, как дети
взрослели, Василий придумывал каждому из них свою сказку.
Сказка “Теплая Снежинка”.
“В стародавние времена в одной вологодской деревне жила-
была девочка Наденька.
Была она добрая и работящая, но больше всего на свете
любила смотреть, как зима расписывает стекла морозными
узорами.
Однажды Наденька сидела у окошка и печалилась, что
красота эта недолговечная - придет весна, и растают узоры.
Вдруг видит она: на подоконник упала необыкновенная
снежинка, крупная, пушистая, и не тает. Стала Наденька
рассматривать снежинку, и показалась ей, что это не снег
вовсе, а тонкая нить серебряная.
Взяла она свои деревянные коклюшки, да давай перебирать
их, нити путать, да снежинку повторять. Целую зиму работала, не
покладая рук.
К весне сплела Наденька накидку - легкую, белую, будто изо
льда, но теплую, как мамина ласка, a узоры на ней были точь-в-
точь как те волшебные снежинки.
Удивились люди. Прозвали такое кружево “вологодским”,
потому что только в Вологде умели так тонко “снежную” красоту
в нитях передать.
И стала Наденька лучшей кружевницей, а ее изделия - “теплые
снежинки” - разнесли славу о вологодских мастерицах по всему
миру.”
Сказка “Ягода морошка”.
Жили-были старик со старухой и была у них заботливая внучка
Валечка. Как-то поздней осенью, сильно заболели старики, ни
рукой, ни ногой пошевелить не могут. А тут еще и дрова
кончились, ни избу обогреть, ни кашу сварить.
Пошла тогда Валечка в лес собирать хворост для очага да и
заблудилась. Стало смеркаться, пошел первый снег, за
холмами завыли волки…
Страшно стало Валечке. Села она на пенек и заплакала. А
потом поняла, что слезами горю не поможешь, и стала просить
Северное Солнце помочь ей вернуться домой, чтобы вылечить
дедушку и бабушку.
Смилостивилось Северное Солнце, бросилo на заснеженный
мох пригоршню красных искр и те осветили Валечке дорогу
домой. Потом бросило вторую пригоршню оранжевых искр,
которые превратились в янтарные ягоды.
- Это морошка - целебная ягода. Все болезни лечит, - сказало
Светило и покатилось на закат.
Поблагодарила Валечка Северное Солнце, собрала ягоды в
березовый туесок и, взвалив на спину вязанку хвороста,
вернулась домой.
Там она растопила печь, заварила чай с чудо-ягодой, напоила
им дедушку и бабушку и те сразу выздоровели.”
Сказка “Вологодские пироги”.
“Жила-была в одной вологодской деревне хозяюшка по имени
Ниночка. Она пекла такие пироги, каких свет не видывал, потому
что каждый из них был волшебным.
Стоило съесть ее ватрушку-колотушку с творогом и человек
начинал улыбаться и петь песни, пирог-рыбник согревал душу в
самый холодный день, а рогульки с картофелем дарили
храбрость тем, кто боялся темноты, высоты или сделать первый
шаг.
Разнеслась молва о пирогах Ниночки по всей Вологодской
земле и с тех пор в народе говорят: "Не красна изба углами, а
красна пирогами".
Сказка “Плотник”.
“Жил один плотник по имени Боря и был он влюблен в свое
дело. Хотел, чтобы каждый жил в тепле и уюте.
Однажды рубил он дом соседу. Видит сосед, трудится плотник
не покладая рук и говорит ему:
- Ты бы перекусил немного.
А плотник в ответ:
- Мне работа вкуснее хлеба.
- Ты бы попил немного.
- Мне работа слаще воды.
- Ты бы поспал немного.
- Мне работа приятнее сна.
Пожалел сосед плотника, силой запер его в сарае. Думал,
заставит плотника отдохнуть, а тот разыскал в сарае доски и
давай дверь мастерить.
Понял сосед, не оторвать ему мастера от работы. И отстал с
миром.
А тот плотник Боря до сих пор ходит по домам и помогает
людям строить их счастливые дома.”
Искренняя любовь стала залогом семейного счастья Васи и
Пани. Они старались бережно относиться друг к другу, даже
когда ссорились, понимали, что грубое слово, брошенное в
запале, могло стать тем последним, которое от вас услышали
любимые люди, и что, возможно, вы больше никогда уже не
сможете попросить у них прощения за свою грубость.
Стало доброй традицией по вечерам собираться всей
семьей за круглым столом под зеленым абажуром, пить чай с
земляничным вареньем и баранками.
Иногда Василий задорно потешался над детьми: клал ложку
в стакан с горячим чаем, а потом неожиданно и стремительно
прикладывал ее к руке одного из них. Ребятишки весело визжали
и пытались отомстить отцу-озорнику.
После чаепития играли в лото или домино, много шутили,
смеялись, а бойкая дочь Нина часто спрашивала:
- Ну что? А разве у нас жизнь плохая?
И семья соглашалась, что жизнь была совсем хорошая.
И верили Крутовы, что все у них будет просто замечательно и на
вечные времена.
Но, как известно, все хорошее, как, впрочем, и плохое,
не бывает вечным.
В конце 1939 года по соседству с Вологодской областью
началась так называемая “зимняя война” с Финляндией.
СССР маскировал всеобщую мобилизацию под “большие
учебные сборы”.
Резервистов, таких как Василий, вызвали в военкоматы, якобы
на стандартные учебные сборы, но вместо учений отправили на
фронт.
Свидетельство о публикации №226110101681