Человек из сноски

«Мельчайшие лица моего романа перечислены в примечаниях, где им и место». — И. П. Вешняков. Предисловие ко второму изданию романа «Отрадное» (1863)
«Взгляд читателя — фонарь. Кто читает — тот светит». — Подвальный устав, приписано карандашом
От составителя. Экземпляр романа И. П. Вешнякова «Отрадное» (1862), хранящийся в Тверской публичной библиотеке, помечен карандашом с двух сторон: на полях и между строк. На полях — почерк учёный: его оставила в молодости студентка, впоследствии составительница. Между строк — почерк другой. Повесть составлена из второго. Поручиться не могу ни за одно слово. Поручаюсь за карандаш. — А. Н. Тверь, 1912

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ВОСЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ СТРАНИЦА

Глава первая, в которой Якоба читают
Это длилось четыре секунды. Рассказ о них займёт дольше — таково свойство всякой памяти: она наслаивается, как снег на извозчичью дугу.
Сначала всегда был фонарь. Он загорался не потому, что кто-то его зажёг, а потому, что где-то, в другом мире, чужой глаз спускался к нижнему краю восемьдесят седьмой страницы. Глаз проходил строку «…экипаж подъехал к крыльцу; было сыро», натыкался на надстрочную единицу и, послушный ей, съезжал вниз, — и там, где глаз останавливался, вспыхивал свет.
Улица была из тех, о которых в девятой главе сказано одно слово: слобода. Забор. Коньи следы, залитые замёрзшей лужей. Дома, у которых существовала только стена к читателю, — задней их стороны не было напечатано, и если бы Якоб обошёл угол, он увидел бы недопечатанность: не темноту даже, а то, чего не успели сказать.
На Якобе был тулуп. Рукавицы лежали за поясом. В правой руке — кнутовище без кнута: кнут не напечатали, а кнутовище было нужно строке для картинки. Якоб много раз рассматривал этот предмет и не мог решить, чей он. Скорее всего, ничей, как и всё на улице, кроме него.
Четыре секунды он распределял строго. Две — понять, где он. Одну — вдохнуть: слышно было, как свистит мороз, и свист этот радовал, потому что принадлежал лично ему. И одну — шаг. Один шаг в сторону, в темноту, к дому, у которого не было задней стены. На большее не хватало. Потом взгляд читателя спрыгивал обратно в текст, фонарь гас, и Якоб возвращался в ту же точку, как книга, закрытая посреди слова.
Между чтениями не было ни сна, ни времени. Была только закрытая книга: когда её закрывали, небо ложилось на землю, и Якоб лежал между ними, как трава под прессом гербария. В этой тьме он держал перед собой одно слово — Тверь, — как держат лампаду перед иконой, которой не видно. Слово светилось. Никто не объяснил ему почему.
Числа он тоже держал наизусть. Он вёл счёт чтениям, процарапывая в темноте воображаемые чёрточки, и за сто шестьдесят лет набежало столько, что, пересчитанное на житьё, составило сорок один час. Сорок один час за сто шестьдесят лет. Он знал эти секунды лучше, чем иные знают свои десятилетия.
Однажды он попытался добавить к своей жизни слово десятое. Глаз читал его сноску — девять слов, которые были всем его имуществом, — а Якоб набрал воздуха и крикнул в свет: «Эй!». Девушка, читавшая в тот вечер, поморщилась и сказала соседке, что на восемьдесят седьмой странице какой-то типографский дефект, похоже на царапину.
Через неделю пришёл корректор. Якоб не видел его, только слышал, как по странице скользит синий карандаш, — по-над самой головой, по строчкам, проверяюще, как чиновник по кварталу. С тех пор он молчал.
А вот что он хранил и не решался никому сказать: у него была память о лошади. Серая в яблоках, с тёплой спиной и запахом сена, и звали её Прасковья. Эта память была как чужой чемодан: полная, а не его. Якоб честно припоминал, когда он успел завести лошадь, если сам он существовал только по вторникам, да и то сноскою, — и не мог. Но сено пахло настоящим сеном.

Глава вторая, в которой девять слов разбирают по слогам

Биография Якоба состояла из девяти слов:
Якоб, местный извозчик, позже уехавший в Тверь.
Он разбирал их ночью, между чтениями, как разбирают приговор. «Местный» — от слова место: его приговорили к месту, как приговоренные — к ссылке, только ссылка была не дальше собственного предложения. «Позже» — от слова время: ему выдали время на порции, по четыре секунды, и отобрали назад. «Извозчик» — имя без действия: его назвали по ремеслу, которого у него не было, как называют унтера по мундиру, выданному на парад.
И один глагол. Один на всю жизнь. Уехавший.
Причастие. Глагол, который кончили без тебя.
За что его сослали в сноску, он не знал. Ему и в вину-то поставить было нечего: он никому не мешал, потому что не существовал. Так ссылают не людей — мебель. А может, и не ссылали: может, это называлось иначе, мягче, по-издательски, — «сократить для объёма».
Слово «Тверь» он понимал хуже всех остальных. Тверь не была в романе. Ни одна строка «Отрадного» туда не заезжала. Зачем автор отправил его в город, которого в книге нет, — Якоб не гадал. Он держал это слово при себе, как документ на жительство в месте, куда ещё не доехал.

Глава третья, в которой Якоб делает шаг вбок

Одиннадцать секунд случились в четверг.
Внизу, в том мире, где читают, некий старый профессор готовил статью и потому перечитывал сноску трижды, водя пальцем, — а палец, известное дело, держит свет дольше глаза. Якоб успел не только шагнуть, но и дойти до угла. И там он увидел то, чего не видел ни разу: на стене дома, прямо на шершавой кладке, висела его надстрочная единица — та самая, из текста, только большая, в человеческий рост, как вывеска.
Цифра была тёплая. Она жужжала, как оса в стекле, — жила, потому что профессор всё ещё держал её взглядом. Якоб потрогал её — и она качнулась, как дверь на слабой пружине.
Он не раздумывал. Четыре секунды учат человека не раздумывать.
Вниз вёл не ход — урез цифры, как по ножке лестницы. Якоб спускался, хватаясь, и урез был шершавый, пахнул свинцом. Под ногами открылось место, где пахло краской и олифой, и где висели вниз головами люстры — все сноски романа разом, с восемьдесят седьмой страницы, с тридцать первой, с двести двенадцатой, — целые люстры чужих жизней, тлевших в полутьме, как угли под золой.
— Вы к кому? — спросили из темноты.
— Я живу наверху, — сказал Якоб.
— Все мы живём наверху, — сказали ему. — Вопрос в том, где вас читают.

Глава четвёртая, в которой описывается подвал

Под каждой страницей подвал один и тот же — на весь роман. Наборщики зовут это подвалом, и это единственное их слово, в котором точность честнее поэзии.
Подвал был велик и смутен. Сноски висели в нём, как квартиры со стёклами вверх: в каждой светлело, когда её читали. Площадь квартиры равнялась длине сноски — это здесь знали твёрдо, и потому первым лицом подвала был швейцар Лаврентий, чья квартира занимала три строки:
; Швейцар Лаврентий, служивший ещё при покойном князе Алексее Петровиче, отличался памятливостью на лица: говорили, что он помнил всех гостей за тридцать лет, отчего у дверей его побаивались те, кому было что забыть.
Три строки — это три комнаты. Лаврентий жил при каждом чтении минутами и потому единственный в подвале успевал жить по-настоящему: у него были привычки, распорядок и борода, которую он расчёсывал в темноте, чтобы не растрепаться к чтению. Он же один помнил читателей — по голосам взгляда, как слепой по голосам.
Авдотья жила на сто сороковой странице, в шутке:
; Шутка про кухарку Авдотью, солившую лимоны, была непонятна даже рассказчику, но смеялись все.
Авдотья была маленькая, быстрая и жила в смехе, которого не понимала сама, — так живут в чужом доме при чужой родне. Когда над ней смеялись наверху, в её квартире было тепло.
На сто сорок первой странице держали квартиру двое купчиков. Имя у них было одно на двоих, и они им гордились, пока Якоб не сказал им правду: это не имя, это количество. Купчики долго обижались, а потом привыкли и стали договариваться, кто из них сегодня будет называться.
Ближе к полю страницы стоял человек, которого звали тётка доктора: его сноску обрезала вёрстка, и она кончалась на полуслове — «тётка доктора, которая…». Он был угрюм и говорил обрывками, потому что жил в обрывке.
А у стены сидел урядник Сысой Пахомыч. Про него рассказывали первому встречному, и Лаврентий рассказал Якобу в первый же вечер — тихо, как рассказывают про болезнь в семье.
В тридцать первой главе жил гусар, и при нём была сноска:
; Урядник Сысой Пахомыч, задержавший было гусара, более в романе не появляется.
— «Было», — повторил Лаврентий. — Ты понимаешь это слово, Якоб? Сысой был первый, кто попытался. Давно, до тебя, при другом читателе, при другом корректоре. Он поднялся наверх, в половодье, ухватился за живую строку и — задержал. Его напечатали. Вон же, читай: «задержавший было гусара». Это его работа, выхваченная в печать. А потом пришёл корректор, полистал и вычеркнул слово «было» — за лишность. И с тех пор Сысой не может и пробовать. Попытка без «было» — не попытка, а самоуправство.
Сысой сидел у стены и полировал её ладонью, кругами, как полируют подсвечник. Он не смотрел на гостей. Попытку изъяли, а человек остался.
— Здесь все так живут? — спросил Якоб.
— Здесь все так ждут, — сказал Лаврентий. — Разница в том, что некоторые ждут, стоя.

Глава пятая, в которой преподаётся грамматика

Лаврентий читал Якоба, как книгу, — медленно и с недоверием.
— Значит, четыре секунды, — сказал он наконец. — Плохо. Но у тебя, я смотрю, есть один глагол. Это лучше, чем у купчиков, и лучше, чем у тётки. Причастие, правда. Застывшее. Причастие — это глагол, который кончили без тебя.
Он подвёл Якоба к стене, где на гвоздике висела его сноска, выписанная на отдельном листе, как портрет.
— Разберём. «Местный» — обстоятельство. «Позже» — обстоятельство. «Извозчик» — имя. Имя наверху ничего не значит: там у каждого князя по двадцать имён и по одному делу. Наверху живут глаголами. У них всегда что-нибудь происходит: князь выезжает, княгиня роняет веер, герцог играет. Есть — значит делать. А у тебя из действий что? «Уехавший». Прошедшее время, да ещё и чужими руками законченное.
— Это и есть вся моя жизнь, — сказал Якоб. — Девять слов.
— Девять слов, — согласился Лаврентий, — и в них одна настоящая беда и одна настоящая дверь. Беда — причастие. Дверь — Тверь.
Он сказал это так, что Якобу стало холодно под тулупом.
— Во всех сносках этой книги, Якоб, — продолжал Лаврентий, — её собственные выдумки. Ярополские — выдуманы. Отрадное — выдумано. Даже гусар выдуман. А Тверь — нет. Тверь стоит на настоящей карте, её можно найти в настоящем атласе, туда ходят настоящие поезда. Ты — единственный в этом романе, у кого в бумагах указан настоящий город. Не знаю, чего автор хотел, когда тебя туда отправлял. Знаю одно: настоящая география притягивает. Однажды кто-то читал нас с атласом — я почувствовал, как меня тянуло в сторону Твери, как тянет водой. Это не обстоятельство, Якоб. Это выход.
— И что же, — спросил Якоб, — просто взять и уехать?
— Причастие надо отаять, — сказал Лаврентий. — Пусть автор скажет это живым глаголом, своей рукой, при себе. Когда автор пишет — верхний свет трясётся, страницы пахнут свежими чернилами, и слова делаются мягкими, как тесто. Мы зовём это половодьем. Где авторская рука провела — там всё сдвинулось. В мягкое можно влиться. Я видел это один раз, в пятьдесят шестом: переименовывали всю волость, и деревянные мужики на сорок второй странице стали каменными — и ничего, живут. Половодье — это наша единственная законная дорога наверх и наружу.
— А если корректор?
— Корректор ходит за половодьем, как золотарь за ливнем, — сказал Лаврентий и поглядел на Сысоя у стены. — Потому и надо, чтобы за полдня он не успел дочитать.
— Чего?
— Чего заставим. — Лаврентий помолчал. — Ты извозчик, Якоб. Ты возишь то, что не может дойти само. Иди думай, что в этой книге не может дойти само.

Глава шестая, в которой изучают погоду

Читателей Лаврентий знал, как старый дворник знает вёдра: на ощупь и по звуку. Он составил им опись, и они её заучивали, как молитву.
Читающий губами — тот, кто водит по строке шёпотом, — самый тёплый; под такими читателями можно загорать. Читающий по слогам — дитё; под ним дождь из слогов, растянутый на вечер, и жизнь идёт втрое. Читающий по диагонали — буря: промчался, ничего не задел, не увидел. Формулярный — тот, кто берёт книгу на месяц и не раскрывает: под ним зима, лютая, без окликаний. Был в описи и последний разряд, к которому Лаврентий относился с уважением и страхом:
Читающий с карандашом.
— Карандаш — это единственное, что доходит до нас из того мира, кроме взгляда, — говорил он. — Взгляд — свет, а карандаш — рука. Он доходит прямо до стены. Таких мало. Их надо ждать.
Та, с карандашом, брала «Отрадное» третий раз за десять лет. Лаврентий помнил вес её взгляда: она читала, как идут по мокрым доскам, пробуя каждую. Она дошла до девятой главы, постояла на восемьдесят седьмой странице — Якоб тогда прожил шесть секунд кряду и чуть не ослеп от роскоши, — и пошла дальше, к балу.
— Она дойдёт и до четырнадцатой, — сказал Лаврентий. — И вот там, Якоб, мы её попросим.
Четырнадцатая глава была самой светлой в книге: бал у князей Ярополских, двести двенадцатая страница, сплошной верхний свет, ни единой сноски на полторы листа. Ни одной — кроме одной, прижатой к нижнему краю, как нищий к собору:
; Кадриль танцевали под оркестр герцога, игравший без устали с семи часов.
— Дверь, — сказал Лаврентий. — Одна на всю главу. Чтобы войти в неё, надо, чтобы читатель остановился на ней взглядом. А медленный читатель всегда ищет, на чём остановиться: у него рука сама тянется к странному. «Без устали» — странно. Значит, остановится. Наше дело, чтобы под ним была дверь, а под дверью — мы.
Артель собралась в тот же вечер. Артелью они назвались не спроста: извозчики на настоящей земле всегда артелью держались, и Якоб об этом сказал, и слово понравилось всем, даже тётке доктора, который сказал: «В артели… и обрезанный… годится».
Устав написали карандашом — настоящим, доходящим, который время от времени сквозило снаружи, когда тот читатель с карандашом засиживался допоздна. Писал Лаврентий, на нижней, невидимой стороне восемьдесят седьмой страницы:
1. Взгляд читателя — фонарь. Кто читает — тот светит.
2. Сноска — не стыд. Стыд — быть ненаписанным.
3. Есть — значит делать.
Сысою прочли все три строки вслух. Он дослушал и сказал:
— Мне нельзя. У меня вынули «было». — И добавил, поглаживая стену: — Стану у двери. На подмогу свету. Свету помогать — не попытка. Это можно.
Репетировали всю зиму подвала — а зима там не кончается, потому что лето наверху, когда книгу никто не открывает, длятся годами. Авдотья роняла слова — Якоб их ловил: бокал, перчатку, слово «вдруг». Купчики учились везти: они были из тех подвальных, у кого хотя бы есть парное устройство, и втягивали в дышло любую грамматическую тяжесть, какую им подставляли. А Якоб открыл дороги.
Пробелы. Он обнаружил, что между словами тянутся улицы, которых автор не заметил и потому не запер, — узкие, белые, с навозом и метелью внутри. По пробелам можно везти, если есть куда спешить. Ночами, в темноте между чтениями, Якоб гонял по пробелам своей страницы — от «местного» до «Твери» — и обратно, и учился не сбиваться с строки. Так извозчик объезжает молодых лошадей.
— Читатель — это погода, — говорил Лаврентий, глядя на потолок, сквозь который изредка сочился чужой вечер. — Ждём долгого дня.

Глава седьмая, в которой Якоб спускается ниже подвала

Перед долгим днём Якоб сделал то, чего не советовал никто, и потому сделал молча.
Под подвалом был ещё этаж. Туда вела не цифра — трещина, а трещина открывалась редко: когда на книгу наверху кто-нибудь смотрел слишком долго и внимательно, и бумага от такого взгляда слабела. Якоб поймал одну такую слабину и спустился.
Ниже подвала лежал черновик.
Это было болото из несшитых листов, и листы шевелились, как водоросли. Здесь валялось всё, что автор вычеркнул в свое время «для объёма»: деревня, которой не стало; письмо, которое некому было читать; сцена на постоялом дворе, из которой выбросили всё, кроме сырости. Жили здесь те, кого не напечатали ни разу, — и жили плохо: черновик был мор, последняя болезнь текста; здесь стирались насовсем, без поминок, потому что поминать можно только напечатанное.
Якоб шёл по колено в строках и искал одно.
Он нашёл его у костра из чернильных пятен: сидел человек в его тулупе, только тулуп был двойной, и рядом с человеком стояла серая в яблоках лошадь.
— Здравствуй, — сказал человек. — Я ждал.
Он был Якоб — целый, страниц на пять: в черновике он кормил лошадь, торговался о плате, ссорился с буренуком и имел реплики, у каждой свой голос. Его вычеркнули при свёрстке, и он знал это так же спокойно, как сытый знает цену хлеба.
— Тебя не выбрали, — сказал Якоб, не зная, что говорят в таких случаях.
— Меня не выбрали, — согласился черновой. — А тебя выбрали даже слишком мало. Смешно: нас двое, а напечатали полдевяти слов.
Лошадь переступила и взглянула на Якоба — узнала.
— Возьми, — сказал черновой. — У тебя наверху нет чемодана, а память — это чемодан. Когда встретишь её наверху, не перепутай: зовут Прасковья, она боится паровозного гудка и любит, когда ей чешут холку под гривой. Я тут всё одно не доеду.
— Почему не доедешь? Ты же целый. В тебе целый двор.
— Целый, да не в счёт, — сказал черновой без печали. — Я дождусь полного собрания сочинений. Там, говорят, печатают всё. Даже нас. — Он потрепал лошадь по шее и повернул её к Якобу. — А теперь бери и не жалей: в дороге всё пригодится.
Якоб взял. Память была тяжёлая, тёплая и пахла настоящим сеном, — теперь он знал, чьим. Поднимаясь по трещине, он слышал, как внизу, на болоте, черновой гонит свою непечатную речь дальше, наугад, в темноту, — так возят порожняком.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ДВЕСТИ ДВЕНАДЦАТАЯ СТРАНИЦА

Глава восьмая, в которой наступает долгий день

Она пришла в декабре, в четверг, в читальню на двенадцать стульев, — но откуда подвалу знать про стулья; оттуда знали только вес взгляда. Она раскрыла «Отрадное», надела очки, подвинула карандаш — и Якоб почувствовал, как у него под ребрами что-то задвигалось, как у лошади под седлом.
Она шла по четырнадцатой главе медленно. Свечи бала зажигались у неё над головой, кадриль шла к фигуре «возвращение», герцог играл. Лаврентий внизу держал руку на дверной цифре, как швейцар на звонке.
Она дошла до нижнего края страницы.
Она прочла сноску. Про «без устали». Подумала — Якоб видел её мысль снизу, как видят зимнего неба в проруби, — и провела карандашом под чертой. И перечитала.
Дверь стояла открытой девять секунд. Такого в истории романа не бывало.
— Вези, — сказал Лаврентий.
Купчики взяли под уздцы причастие «игравший» — они были из тех, кто умеет везти, — и втянули его в дышло. Авдотья встала под дверь, раскинув руки: смех умеет держать щель. Сысой у двери поддерживал свет. Якоб вложил ногу в стремя причастия — и они поехали вверх, по своему же оркестру, как по лестнице из скрипок.
Основной текст встретил его не светом даже — непрерывностью. Свечи горели все разом и не гасли; музыка шла сплошной лентой; тепло было не порционное. Якоб, проживший сорок один час кусками, впервые стоял в жизни, которая длилась.
Зал был как из хрусталя и гонорара: княгини, офицеры, герцог в парике, потном от усердия. Якоб шёл через танцующих, и предложения скользили по нему, как по опечатке: он был без имени, без падежа, без места в тексте — его читали и не видели. Внутри у него дребезжало от ужаса: ещё немного, и его стёсывает, как стёсывают лишний краешек буквы.
И тогда княгиня уронила веер.
Веер падал долго, как падает только то, на чём держится сюжет. Якоб не думал — его учили не думать четыре секунды. Он поймал веер на лету.
И — поднял.
Слово «поднял» приняло его, как вода принимает пловца. По нему прошло глагольное тепло, по самому хребту, — и он стал частью предложения, его временным лицом. Три предложения Якоб прожил целиком: со свечами, с духами, с музыкой. Это была самая длинная его жизнь.
— Извозчик! — ахнула дама с третьего шага кадрили. — В зале извозчик!
Оркестр герцога, игравший без устали, вдруг устал: одна скрипка крикнула по-лошадиному, кадриль споткнулась на «возвращении», и по залу потянуло снегом — настоящим, с фасадной улицы. Кто-то открывал окно, которого не было в плане. Держали свечи. Кричали «света!» при полном верхнем свете.
— Как ваше имя? — требовал герцог, и зал вполголоса повторял: имя, имя, — и от этого эха, как от обвала, в подвале на секунду загорелись все лампы разом.
Наверху, в кабинете, ночью, при свече, Иван Платонович Вешняков почувствовал сквозняк со страницы двести двенадцать. Он перечитал главу, перечитал ещё раз, отыскивая в набранном человека, который потревожил его бал, — и не нашёл, и нашёл: на полях страницы стоял для него одного извозчик в тулупе и смотрел с той уверенностью, с которой смотрят только написанные.
Вешняков вывел карандашом, торопливо, чтобы спасти грамматику:
«Кто это??»
А ниже, уже спокойно, как пишут правду:
«У крыльца ждал Якоб, местный извозчик».
Глава девятая, в которой бывает половодье

После имени началось половодье.
Автор не спал три ночи; страницы пахли свежими чернилами; верхний свет трясся, как телега на булыжнике, и в набухшие, мягкие, ещё не высохшие слова вливались все, кто стоял у дверей. Купчики вошли лакеями — «двое лакеев в ливреях, без имён», — и ликовали: теперь безымянность была их законной фамилией. Авдотья пронесла к княжескому столу лимонную соль, и сноска про шутку отаяла и стала главой. Лаврентий ждал своего часа у шестнадцатой главы, как ждут очереди у окошка.
Якобу полагалось теперь жить минутами — всякий раз, когда кто-нибудь читал о бале. Он первый в истории подвала мог бы выйти в отставку. Тулуп его стоял у крыльца княжеского дома, как принадлежность текста, и каждый читатель кивал ему, проезжая мимо.
Но тёплый зал его не удержал. Он был извозчик: получив возможность делать, он делал единственное, что умел, — уезжал. А сноска на восемьдесят седьмой странице противоречила главе четырнадцатой, и противоречие — это след, по которому корректор ходит, как по бумаге.
Он ушёл в черновик — отыскать дорогу. Черновой выслушал его и показал рукой на белое:
— Выход там, где автор не смотрит. Незнание — ворота, Якоб. Если он напишет про тебя «более о нём ничего не известно» — ступай в это «ничего», как в дверную щель, и не оглядывайся: у незнания нет задней стены, и потому оно пропускает.
Последний раз Якоб стоял за спиной автора в ночь, когда за окном мело. Вешняков кончал главу — и всё косился в угол окна, где, вопреки часам и метели, ждал в снегу извозчик с инеем на бровях. Рука сама вывела то, что видел глаз:
«Оправив тулуп, Якоб уехал в Тверь; более о нём ничего не известно».
Чернила высохли. Глагол сработал.
А во втором издании дотошный редактор, правя устаревшую сноску, заменил её короткой — «; О Якобе см. гл. XIV» — и тем, сам того не зная, поставил в подвале вечную лестницу с первого этажа на последний.
Провожали коротко. Лаврентий сказал: «Теперь у нас есть лестница. Не забудь пробелы». Купчики — «Кланяйся Твери». Авдотья сунула ему щепоть лимонной соли в обрывок бумаги: «В дороге всё пригодится» — и впервые сама поняла свою шутку, и засмеялась.
Якоб ступил в «более о нём ничего не известно», как в дверную щель, и не оглянулся, потому что у незнания нет задней стены.

Глава десятая, в которой Якоб доезжает

Он вышел не на улицу — в промежуток между улицами, как в пробел. Пробел был шириной с город.
Тверь лежала в снегу, и снег был не из описания: он был тяжёлый, мокрый, с угольной горечью, и падал безостановочно, потому что никто его не набирал. Мороз, которым Якоб владел подепольно, по четыре секунды, выдавали теперь целыми днями, без расписания, — и он не знал, куда девать такое богатство, и всё оборачивался проверить, не гаснет ли свет.
Свет не гас.
Он нанялся в Покровскую артель легковых извозчиков — слово «артель» произнёс так, что старший артельщик одобрительно хмыкнул: «Тёплые у тебя понятия, братец». Он выучил настоящие дороги — они не кончались строкой и поворачивали, когда хотели, а не по пунктуации. Он вёз приказчиков, барынь, семинаристов; с читающих вслух платы не брал, объяснить этого никому не мог.
Весной он купил на рынке серую в яблоках лошадь.
— Прасковья, — сказал он ей в ухо.
Лошадь не удивилась. Память, как чемодан, всегда доезжает. Она боялась паровозного гудка и любила, когда ей чешут холку под гривой, — всё сошлось слово в слово, и Якоб стоял, держа её под уздцы, как держат наконец-то сбывшийся чемодан.
Щепоть лимонной соли он достал вечером, на постоялом дворе, и положил на язык: кисло, а потом сладко, как смех, у которого наконец выяснили причину. Он понял тогда шутку Авдотьи целиком — она солила лимоны, потому что заготовляла кислое впрок, как человек делает со временем, — и рассказал за ужином, и смеялись все, хотя никто не понял. Так шутка впервые сработала в обе стороны.
Библиотеку он нашёл к осени. В читальне пахло печкой и клеем; на полке, в холодном ряду, стоял экземпляр «Отрадного», шестьдесят второго года, — и восемьдесят седьмая страница в нём была заложена, всегда, чьей-то бережной рукой. За столом сидела седая женщина с карандашом и вела на полях пометки учёные, ровные, как провода.
Якоб не подошёл. Он встал за её плечом — впервые в жизни не изнутри, а снаружи — и прочёл свою сноску, девять слов, чужими глазами, при чужом свете, из настоящего мира. Девять слов, из которых он когда-то состоял весь.
Потом он достал карандаш — руки помнили, как это делается сверху, — и под своей сноской провёл два коротких штриха, параллельных, как полозья. И ушёл, пока не обернулась.
Седая женщина досидела до закрытия. Про полозья она так никому и не сказала.
Глава одиннадцатая, в которой выходят издания
Что делалось в «Отрадном», Якоб узнавал изредка, как получают письма без адреса: иногда на Тверь налетал ветер, пахнущий наборной, и тогда он останавливал Прасковью и слушал.
Во втором издании, шестьдесят третьего года, у бала появились двое лакеев без имён; Авдотьина соль стояла на столе; швейцар Лаврентий в шестнадцатой главе произнёс реплику — «Прошу распорядиться», — самый длинный монолог в истории подвала. Внизу, под страницами, была поставлена вечная лестница, и подвал стали называть станцией: оттуда ходили наверх, как ходят на службу.
Филологи заметили раньше, чем романисты. Появились статьи «О второстепенных лицах у Вешнякова», потом диссертации «Безымянные статисты как призрак набора». Молодые учёные спорили, чьей рукой внесены лишние лица, и приходили к выводу, что корректорской — по беспечности. Пусть приходят. Станция работала.
В семьдесят первом году Вешняков умер. Некролог перепечатали три газеты. В ту ночь, рассказывали на станции, все лампы подвала горели сами, без чтения, — так бывает, если покойного читает кто-то большой. В бюро у него нашли недописанное письмо, одна строчка из которого уцелела на полях тверского экземпляра, чужим, авторским почерком:
«Я, кажется, уволил слишком многих».
Третье издание, посмертное, восемьдесят девятого года, готовил сын, человек добрый и невнимательный, — и наборщик, занимаясь ночь, вернул уряднику Сысою Пахомычу его слово. В сноске снова стояло: «задержавший было гусара».
Говорят, в ту ночь на станции кто-то поднялся со стены, отряхнулся и — маленько, для порядка — попытался снова. Попытка ведь тоже глагол.

Глава последняя, в которой сноска живее всех

В Твери нет сносок. Там у каждого свой глагол, и никто не выдает жизнь порциями.
Якоб с тех лет так и ездит — где придётся, где просят. Город менял экипажи на машины, машины на другое; он не менялся: дуга, бубенцы, иней на бровях. Пассажиры стареют, кони — тоже, Прасковья одна была вне возраста, как причастие.
Если однажды вечером вас окликнет извозчик — не пугайтесь и не называйте адрес просто так. Куда бы вы ни сказали, он довезёт: ехать — его единственное настоящее время.
Скажите адрес.


Рецензии