К берегам детства. Продолжение 11

КОСОГОР

Солнечным утром, в жаркий день, я шел поливать грядки. Бабушка, провожая, наказывала:

- И нарви к завтраку зелени: лука и укропа.

Хата стояла на возвышенности, можно сказать, на ее макушке, окруженная с двух сторон другими домами – наследственными жилищами Шушкевичей. Огороды лежали в прибрежье Берещицы. У нас их было два. Более близкий назывался «гумном». Туда вела пологая прямая тропинка прямо с хозяйственного двора. Я вступал на спуск, и взор упирался в высокий темный бор на заречной стороне, со знаменитыми «ямами», где росли первые лисички. Позже я узнал, что в «ямах» хранили бульбу – прятали от продразверсток и фашистских облав.

Спуск к реке заканчивался «бучком». «Бучок» - это по сути омут, глубокая вымоина. Как возникла она, откуда взялась, мы тогда не задумывались. Гумно, и гумно, с теплым «бучком», где купались и ловили рыбу, а по отмели переходили реку и поднимались на дамбу, лицезрея искусственное инженерное сооружение – канал («канаву»). Это сейчас, исследуя историю Белой Руси, я нахожу сопоставимые факты, значения (например, откуда слово «игуменья»?), и тогда возникают невероятные ассоциации.

В гумне Берещица круто меняла направление – резко поворачивала на восток. Канал проложили параллельно, не затронув русло реки, но местность стала другой. Ранее, на повороте, Берещица принимала Провадку – поток со стороны Большого Луконца, с запада. От Провадки осталась большая впадина – распадок, с горой Перунихой на одной стороне и Великим бором на другой. Сегодня мне говорят, что на возвышении в том логу была еще и церковь, и действительно Василий Хацкевич, местный житель, находил остатки некоего строения. Неужели гумно от игуменского двора, что когда-то, давным-давно мог быть на этом месте?

Провадка вливалась в общий поток, и Берещица набирала силу, чтобы совершить рывок - одолеть горную преграду: крутояр. Она разворачивалась на 90 градусов, ища выход, но сначала заполоняла собой лагуну, окруженную увалами. Как в западне, Берещица отстаивалась, смиренно готовясь к прорыву. 

Неизвестно когда и как, возможно, помогли люди, но река «подточила» препятствие и пробилась через горный кряж - перевал, что соединял две возвышенности: Пышнянскую и Лукомльскую. В месте размыва образовался каньон. Берега буквально нависли с обеих сторон, и место почиталось. Еще и мы устраивали Купалья – жгли костры на нашей стороне. А в лагуне сложился толстый слой торфяника, и «резервуар» назвали Валешником. В наше время в Валешнике зеленел теплый цветочный луг. Предки использовали его для выпаса скота, а детвора любила там купаться и загорать.

Гумно можно тоже назвать священным. Оно кормило. Берещица, величавая и спокойная, стекала под лучами солнца, а спуск к реке был испещрен угодьями, порезанными на «шнурки» - картофельные участки. Тут держали свои наделы самые первые поселенцы – выходцы «из одного гнезда»: Шушкевичи (Сушкевичи), потомки старинного рода.

Непосредственно на берегу возделывались овощные грядки. У нас там хорошо росли лук, капуста, свекла и большие «гарбузы» - круглые тыквенные плоды, блюда из которых я не любил. Но и огурцы выращивались. Воду брали из «бучка», который судя по всему, подпитывался подземным ключом, потому что до сих пор, несмотря на то, что реки больше нет (она пересохла), вода еще держится.

Когда тепло, мирно, и поют птицы, то это самый счастливый миг на свете, самый яркий день. Огороды не ограждались, и поливать было одно удовольствие. Слышались такие же радостные соседские голоса. Я зачерпывал два ведра воды, наполнял поливашку, и одаривал растения живительной влагой. Капельки искрились на солнце, скатываясь по листочкам на землю, под корни.

Делая перерыв, я всматривался в толщу воды, и даже не подозревал, что ее не станет, что река исчезнет – растворится точно так же, как возродилась из глубины веков, появилась из Берещи. Я тогда не знал всей истории: кому она служила. Но видел тесно переплетенные, уходящие под воду корни старой ивы, и некая грусть наполняла душу. Печально обвисшие ветви словно чувствовали близкий конец. И казалось, что в скрученных корневищах таится некая необъяснимая основа всего существования.

Темная гуща леса на севере порождала представления, связанные с трагической историей. Всех тайн мы тогда не знали, а будоражили рассказы живых свидетелей – наших отцов и матерей. Они пережили чудовищные испытания во время войны. Деревня была на краю гибели, ее могли спалить.

Слава Богу, нас война не коснулась. Мы росли счастливыми.

Как возникла наша деревня, до конца неизвестно. Первое письменное упоминание я нашел в документах Литовского государственного исторического архива. На нашем берегу был застенок под именем Wierebki. Так показал инвентарь Великого княжества Литовского за 1720 год. Тогда владелица Свядского имения княжна Соколинская продавала поместье, и перечислялись ее подданные, а также назывались все селения, входившие в имение, в том числе и Wierebki.

Но думается, что история более глубокая. Основателями поселения на этом берегу могли быть люди из Репища, с Плоской горы, которая считается городищем, и взята под охрану государственными структурами. Да и слово «wierebki» («веребки») склоняет к «выробке» - производству чего-то. Что это могло быть?

Застенок входил в состав Свядского имения в связке с Рудней, а это ни что иное, как место добычи железной руды из природного сырья.

Раскапывая Плоскую гору в Репище, археологи обнаружили следы первых веков железной эры. А мы, гуляя у подножия, в предгорье, находили необычные сгустки коричневого цвета. Мы тогда не придавали тому значения, как и наши родители. Мой отец вспахал поле и пытался сеять бульбу и гречку, однако земля была неурожайной, и выгоды не давала. Тогда он бросил эту затею, и только теперь понятно, что та земля использовалась в иных целях. Из Делянки, с болотными кочками и густой чащобой, вытекал ручей, наполненный водой такого же цвета, как жужелица при выплавке железа из болотного сырья. Значит, здесь когда-то давным-давно «выробляли» - преобразовывали минеральную массу, чтобы добывать металл.

А Шушкевичи (Сушкевичи) въехали на берег при ликвидации волока – при устройстве системы, соединившей белые земли с черными: Прибалтику с Черноморьем, что произошло после распада Великого княжества Литовского, при Российской империи. Шушкевичи ровесники канала, а это начало девятнадцатого века. До того они жили в Свяде и считались ролниками, то есть, пахали землю. Данные, пока не подтвержденные, указывают на возможное руднянское происхождение – похожая фамилия фигурирует в списках жителей Рудни: селения-спутника Свяды при князьях. Связь Рудни с городищем на Плоской горе очевидна.

Плоская гора не видна из гумна, но она, как говорится, «под боком»: в некоторой сотне метров – надо лишь спуститься вниз по Берещице, «перешагнуть» через перевал.

Как Шушкевичи (Сушкевичи) обосновывались в свядском застенке, у меня описано в исследовании «Рубец дележа», исполненном по доступным документам Национального архива Республики Беларусь. Похоже, что первые застенковцы селились под дубом, что рос на склоне отрога.

Природа устроила уникальный околоток. Дуб – словно семя, занесенное из Берещи. Там есть Дубовец, а это место, раскопанное минскими учеными, где обнаружено захоронение 5-тысячелетней давности. Оттуда река текла к нам, и встречалась с нагорьем. Не отступая, она врезалась в приподнятую местность и держала курс к Провадке – крутому повороту. В углу возник неповторимый отрог. Полого поднимаясь вверх в гумне, он круто обрывался в том месте, где рос когда-то дуб. Возможно, дерево помечало границу территориального подела. Но явно то, что там был самый первый, наиболее ранний, переход через реку – переезд. Шлях продолжался на другой стороне улицей, по которой двигались на Городец, в Пышно и Березино.

Та диспозиция не сохранилась, но осталась в памяти людей в виде выражения «под дубом». А переезд перенесли ближе к Провадке, и хаты до сих пор стоят, тесно прижавшись друг к дружке. В наше время он был полностью востребованным. Спуск здесь облюбовали потомки Леона и Григора Шушкевичей. А их отец Антон, судя по всему, жил под дубом. Его наследник, первый сын Павел, названный в честь царя Павла I, исполнителя екатерининского замысла, продолжил отцовскую линию, но у него не было наследников мужского пола, одни дочери, а потому его дело переняли Прусские. Дочери выходили замуж и приводили «примаков», которые осваивали окрестности, селились рядом. Так сформировалась еще одна улица, перпендикулярная первой. Новоселы распахивали свободные участки, выкорчевывали лес, но расширяться было некуда – из-за болота: последнего «фрагмента» берещинско-березинского массива.

Наиболее доходные приречные участки осваивали потомки первых застенковцев – как в гумне, так и «под дубом».

Идти «под дуб» можно было двояко: либо по берегу, либо по верху – до колодца, и потом по меже, за хатой Демко, спускаться к Берещице. Я выбирал «зеленый» маршрут – самый «экзотический». Он начинался с косогора – спуска на переезд, куда выводила тропа «из-под Христа». Крестом помечалось начало починка. Оттуда, с кряжа-гряды, что растягивался до Эссы, вела прямая, как стрела, стезя на запад. По ней двигались люди из Лукомля, Чашников и Орши, переправившись через Эссу. Сегодня «под Христом» стоит дорожный знак «1 км». Столько от деревни до большака, шумливого шоссе, что построили при Сталине, в индустриальное время. Он повторил курс водной трассы – путь к волоку.

Рек было так много, что не счесть, а потому направления расходились веером. При образовании Рудни сложилось ответвление на Свяду - когда процесс добычи железа взяли в свои руки князья, а потом переняли паны. Появление искусственного водотока изменило берега. Разрослась деревня. В поисках свободной земли жители расширяли площади где только было возможно. Выискивались различные способы. А так как паны держали территорию в своих руках, то использовали, исходя из своей выгоды. Крестьянам (христианам) оставались участки в болоте - на веретеях, островках суши. Еще и сегодня в окрестностях памятные места в честь веребских землепашцев - Тарентова гора, Захарьева веретея.

…Идя «под дуб», я встречался с любимицей-рекой. Берещица радовала нас с маленства. Хаты буквально нависали над поймой, над переездом, куда вел прокопанный спуск.

Зимой мы скатывались по спуску на санях, лыжах, трубянках (самокатах из изогнутых железных труб). Когда собирались все сверстники, то это было шумное веселье: дурачились, усаживаясь кто на чем и съезжали под общий детский смех и гам. По первому льду носились на коньках, играли в хоккей (клюшки заменяли деревянные палки, а шайбы – кусочки льда). Когда река замерзала, то в первую ночь, поутру, бежали на лед, чтобы видеть подводный растительный мир. Животами растягивались по льду и всматривались в глубину. Лед был еще не припорошен снегом, и прозрачный панцирь притягивал тайной: что на дне? Мелькали хвостатые шустрые рыбешки, колыхались усатые водоросли... Ловили каждое мгновение другой жизни. Тогда и в голову не приходила, что "льдом" станут границы между общими советскими распубликами.

А летом ходили по отмелям, закатав штанины и нащупывая босыми ступнями скользкие камни-обкатыши...

У реки дорога «под дуб» начиналась с кладок. Кладки – это две обструганные жердины, скрепленные по длине на столбах, вбитых в дно, с перилами из таких же деревянных конструкций, прикрепленных к основанию. По весне, при буйном разливе, опоры вымывало, и их сносило, тогда шли на мост, при котором возникла третья улица, самая молодая. Сегодня она заасфальтирована, и по ней непрерывно снуют автомашины, ездит общественный транспорт, привозят продукты, ходит школьный автобус. По ней провожают в последний путь умерших.

Если шли с кладок, то поднимались в гору. Обычно то был путь из магазина, теперь бездействующего. А тогда меня посылали за хлебом и керосином. По тропинке к дому я поднимался вдоль двора Павла, и над головой нависали его яблоневые деревья, а также пышные кусты поздних желтых цветов. Павел остался в памяти скромным, тихим мужчиной. Его «хватали» при Сталине. Когда есть было нечего, он привез с Украины мешок зерна и поехал на рынок, чтобы обменять на другие продукты. Там его и «сцапали».

А жена у Павла была бойкая, говорливая Антонина. Ее Павел взял из рода Мисников, из «казенцев», что жили при канале, на другой стороне, в селе. Ее семья тоже пострадала. Мисника Григория Езофатовича обвинили в сговоре против Сталина, и в числе других деревенских «антисоветчиков-повстанцев» расстреляли.

Лаврентия судьба миловала – в его семье арестованных не было. Но его предку Захарию пришлось добывать хлеб с той самой веретеи в болоте, о которой мы рассказали выше. Лаврентий женился на крестьянке из Стайска. Ее звали Стельмах. Это тоже древний род, упоминается среди подданных Свядского поместья за 1720 год. В то время крестьяне, как правило, находили себе пары в пределах панско-помещичьего имения. Впритык с двором Лаврентия стояла хата «бабы Лизки». Я ее помню одинокой доброй женщиной, она, как и моя бабушка, растила детей. Ее муж считался пропавшим во время войны. Я ее видел сгорбленной, когда она носила из гумна ноши сена, взвалив на спину, для своей коровы. Недавно, изучая партизанское прошлое земляков, я узнал, что Роман Шушкевич погиб в Лепельской бригаде, защищая партизанскую республику, при отражении фашистских атак в смертельной блокаде.

Тогда история нас не интересовала. Я бежал «под дуб», чтобы исполнить домашнее задание – полить огород и нарвать к столу зелени. Спустившись с косогора, я всходил на тропинку, что вела мимо старой, вросшей в землю, бани, как можно ближе к воде, чтобы легче таскать воду.

Из-за переезда образовался плес, поросший лозовыми кустами. В них мы спасались от жары, а еще соревновались в стрельбе из рогаток. У каждого деревенского мальчишки было подобное «оружие» - оно стреляло камнями, и попасть из него в цель было сложно. Повзрослев, мы готовили «самопалы», где применялся порох. В кустах прятались от взрослых, «испытывая» самодельное оружие. Порох добывали из разряженных снарядов, брошенных в войну при отступлении. Специально ходили в Черноручье и копали артиллерийскую позицию – в месте, где базировалась немецкая часть. 

В лозе гнездились соловьи. Вперемешку росла ольха, и ее обильные кудряшки вызывали восторг, когда пели птицы, славившие природу и теплые летние дни. Так зарождались первые позывы любви.

Лозу мы сдавали. Ее принимал Антон, что жил в крайней с юга хате. Ему приносили высушенные охапки, связанные в отдельные кули. Он взвешивал и выдавал заработанные копейки. Для детей это было возможностью приобрести какую-нибудь давно намеченную вещь – безделушку. Наверное, благодаря лозе старший меня на пару лет Иван купил четырехцветную авторучку. Я предложил обмен - на коньки, что его очень заинтересовало. Обменялись, за что я получил от отца нагоняй – оказалось, отец заплатил за коньки немалые деньги, и был огорчен. Зато авторучку я использовал, выписывая цитаты русских классиков и оформляя собственную библиотеку - проставлял номера прочитанных книг и заносил в реестр.

…Далее тропа вела по самому берегу, и начинались другие «бучки». Это сейчас Берещицы нет, она пересохла, а тогда была глубокой и разнообразной – перекаты сменялись водоворотами, а под кустами, в омутах, таились щуки и язи. Каждый поход с саком приносил в дом рыбу. «Анэтин бучок» был в промежутке от переезда до «дуба», в узком проходе между крутым отрогом и дамбой.

Анэта жила высоко на плато, ее главные окна выходили на южную улицу, из которых просматривалось место «под Христом». Туда простирался отрог уже в виде равнины и обрывался снова только у Эссы, над ее поймой. Интересно, что высокий обрыв защищал Берещицу на последнем участке течения. Образовался укромный уголок с Глинными горами, Курганистиками и Великими пожнями. Там же располагалось Репище со «звездными» горами, где добывалось ранее железо. А при нас, в советское время, устраивались районные гуляния – фестивали.

А в деревне склон, нависавший отвесно, мы использовали, катаясь на лыжах. Чтобы было еще хлестче, возводили «трамплины», и дух захватывало, когда взлетали в воздух.

На уличной стороне, под окнами Анэтиной хаты, красовался, как букет, большой куст белой сирени, а плато на задворках пустовало, и им распорядились пропагандистские службы – устроили зрительный зал для демонстрации первых советских кинолент. Приезжал механик с движком, на глухой фасад вывешивался белый экран, люди рассаживались на открытой площадке и смотрели фильм.

Анэту звали «полькой» - не только из-за имени. Она родом была с Воловой Горы, с волока, где исторически сложилась межа белых земель с черными. Ее привел в застенок Терентий Шушкевич, сын Якова, родной брат моего деда. Когда сталинцы арестовывали Терентия, а было это 6 августа 1937 года, то в протоколе допроса и обыска фигурировал Лукаш – мой дед (на снимке). Ему судьба уготовила другой расклад. Его арестовали фашисты в 1944 году.

У Анэты в доме был «закуток», откуда она не выходила – строчила на машинке, шила людям одежду, надо было выживать. Компенсацию за расстрелянного мужа она не получала, да и киноорганизаторы вряд ли выплачивали ей деньги за использование фасада дома. И не помню я, чтобы она, как и моя бабушка, ходила на работу в колхоз. Они жили с подсобного хозяйства, отдавая все силы воспитанию детей.

Анэтин огородик тоже был «под дубом». Миновав «бучок» с именем Анэты, я вступал в десятину картофельного поля. Оно буквально упиралось в береговой обрыв, и идти приходилось по борозде. Место выделялось во всей округе тем, что опоясывалось и отрогом, и увалом, благодаря чему прогревалось солнцем и сохраняло теплоту. Самого дуба уже не было. Чуть выше, над обрывом, возвышался дом Прусских и росли осины. Возможно, что из-под склона бил когда-то холодный ключ, потому что ниже был неглубокий колодец, и оттуда брали воду, чтобы поливать грядки. Позже он зарос и обвалился, вода ушла, и приходилось носить ведрами с речки.

Напротив, на реке, плодились ольховые кусты, их корни защищали землю от подмыва. В одном месте предки устроили сходню-мостик, и я зачерпывал полные ведра, унося в две руки. По меже, что разделяла картофельную плантацию, добирался до наших грядок и поливал.

Земля удобрялась привозным навозом, его раскидывали по всей площади. Без удобрения плантация не давала урожая, она была серой – не черноземной, но из года в год использовалась.

Ответственным моментом считалось «копать бульбу». Обычно этим занималась мама в свободное от колхоза время. Помогали и мы, дети. А в первый день, когда открывалась пора сбора урожая, собирались помочь одинокие бабушки – родственницы. Собранную картошку засыпали в мешки и отвозили во двор, где бабушка ее «перебирала» - сортировала в зависимости от качества: что на корм скоту, а что для себя, для стряпни. Если насыпали большой гурт, то вечером отец, приехав с работы, искал высвободившуюся колхозную лошадь, запрягал, и мы свозили весь урожай. А если его было мало, то я брал велосипед, запихивал мешок под раму и выкатывал на улицу, чтобы доставить домой.

Однажды, пребывая «под дубом», я услышал по-соседству тарахтение мотоцикла. Глянул и не поверил своим глазам. Я такого еще не видел. Железный конь легко и запросто вспарывал рыхлую почву, а водитель не опасался застрять, засесть на мягком поле. Это Артем Козак, шурин Ивана Степановича – потомка Леона Шушкевича, помогал убрать картошку. Он вывозил выбранный картофель на модели немецкого производства. Я уже понимал толк в мотоциклах – у отца было подобное транспортное средство. Но его «ковровец» не смог бы проехать тут.

Артем нагрузил полный прицеп мешков, легко развернулся и порулил по косогору к дорожной колее. Потом я узнал историю. Козак воевал, дошел до Берлина, и там ему достался трофейный BMW. Сейчас думаю: если бы не войны, не умыслы ради производства оружия, сколько бы полезного было сделано для селян. 


На снимке: дед Лукаш, сын Якова Шушкевича, замучен в концентрационном лагере Маутхаузен (читайте подробнее в повествовании «Подземный спрут в предгорьях Альп», 2012 год); к сожалению, фото не очень хорошее, но другого нет.


01.11/28