Носки Бельмондо

В те времена, когда рыночная экономика только начинала входить в нашу жизнь, я уже был её убеждённым сторонником. Правда, преимущественно в качестве покупателя.

Однажды, в самом начале этой новой эпохи, я оказался на вещевом рынке неподалёку от «Войковской».

В тот период жизни я испытывал особый интерес к носкам. Впрочем, как оказалось, не я один. Помню, как однажды услышал разговор двух ведущих специалистов, стоявших на лестничной площадке перед входом на этаж, где я тогда работал.

— Слушай, ты не знаешь, где сейчас можно носки купить?

Тот, кто задал этот вопрос, выглядел несчастным и беспомощным. Я сделал вид, что ничего не слышал, поздоровался и прошёл на своё рабочее место.

Не хотелось вмешиваться в чужую профессиональную беседу.

И вот, оказавшись на рынке, я был удивлён разнообразием и количеством носков. Вместе с тем я растерялся: без телевизионной рекламы и товарных каталогов разобраться в этом носочном океане, где бок о бок плавала продукция отечественных и зарубежных производителей, оказалось не так-то просто.

Но вдруг я увидел то, что искал. Вернее, то, о чём до этой минуты даже не подозревал, что ищу.

Над грудой носков, на какой-то импровизированной подставке, возвышался лист обёрточной бумаги с надписью:

«Носки этой фирмы носил Жан-Поль Бельмондо».

Я понял: медлить нельзя. Пока другие покупатели не прозрели, надо действовать.

Сами носки, признаться, особого восторга не вызывали: мохнатые, какого-то мышиного цвета, они были далеки от моих эстетических представлений о носочном совершенстве. Но разве можно руководствоваться такими мелочами, когда речь идёт о носках, которые носил сам Бельмондо?

Я купил их в большом количестве: себе и нескольким друзьям, которые, узнав о моей поездке на рынок и зная мой изысканный вкус, попросили прихватить и на их долю.

Это было в субботу. В понедельник я явился на работу с носками. Друзья, надо полагать, всё воскресенье провели в  ожидании результатов моей экспедиции.

Не могу сказать, что они дружно пришли в восторг от приобретения, хотя благодарили горячо.

Тогда я решил прибегнуть к более весомому аргументу:

— А знаете ли вы, что носки этой фирмы носил сам Жан-Поль Бельмондо?

— Иди ты! — сказал Боря.

— Представляешь, сколько бы они стоили, если бы это были настоящие носки Бельмондо? Причём необязательно стираные, — заметил Слава.

Последнее замечание меня заинтересовало. Я задумался. Так глубоко ушёл в себя, что едва расслышал, как Слава в знак благодарности за носки предложил помочь мне отвезти стиральную машину в комиссионный магазин. От этой машины я давно мечтал избавиться.

Но мысли мои были заняты другим.

А что, если слово «носил» на обёрточной бумаге следовало понимать буквально? Что, если Бельмондо действительно носил именно эти носки? Ведь написано же было не «производит носки, достойные Бельмондо» и не «носит носки этой фирмы». Было сказано совершенно определённо: носил.

Дома я извлёк носки из комода и подверг их тщательному исследованию. Вооружившись лупой с двадцатикратным увеличением, я изучал ткань, растягивал её в разных направлениях, пытаясь обнаружить характерные следы эксплуатации. Завершил экспертизу обнюхиванием.

Пришлось признать: Жан-Поль Бельмондо эти носки не носил.

Слава, надо отдать ему должное, обещание сдержал. На своих выигранных в лотерею «Жигулях» девятой модели он доставил мою стиральную машину в комиссионный магазин.

С тех пор носки — после себя, а не после Бельмондо — я стал стирать уже в другой машине. Купил я её у человека, который уезжал на десять лет по контракту в Верхнюю Вольту и в спешке распродавал своё имущество.

— Пользовался я ею всего два раза, — сказал он, существенно сбросив цену. — Так что она практически новая.

Машина действительно оказалась на редкость добротной. Прошло много лет, а она по-прежнему исправно работает. За всё время эксплуатации не порвала ни одного трикотажного изделия, не оторвала рукавов и штанин, не сорвала заплаток, даже если ей случалось иметь дело с вещами, основательно повидавшими жизнь.

А вот от носков любимой фирмы Бельмондо давно ничего не осталось.

Mais ou sont les neiges d'antan? — как сказал бы Франсуа Вийон. Где снега былых времён?

Носки не выдержали соприкосновения с суровостями этой жизни. Не в пример, скажем, траве, которая умудряется пробиваться сквозь асфальт и бетон. Носки Бельмондо пробиться не смогли. Куда именно — не знаю.

Одну пару я всё же сохранил на память. Она и сегодня цела. Я её ни разу не надевал. Думаю, что и Бельмондо тоже.

Купил рамку со стеклом, поместил туда эту так и не разъединённую пару, назвал композицию «Неразлучники» и повесил на стену рядом с репродукцией моей любимейшей картины Сальвадора Дали «Тристан и Изольда».

Однажды, не помню уже в музее какой страны, я увидел в зале современного искусства рамку едва ли большего размера, чем моя домашняя. За стеклом были выставлены носки в красно-чёрную клетку, уложенные точно таким же манером, как мои носки Бельмондо.

Меня это не удивило. Носки под стеклом, если хочется, чтобы они хорошо смотрелись, можно уложить только одним определённым образом.

Я, конечно, предположил, что передо мной носки какой-нибудь знаменитости. Но выяснилось, что это «Опус 732» одного изысканного художника, имя которого периодически то забывается, то вспоминается.

Вот сейчас, например, я его не помню. В то время как имя этого художника постоянно вываливается из моей памяти, имя Бельмондо никуда из неё не уходит, а продолжает пастись на зелёных лугах моей памяти.