Монолог Ахроматопсия

ЧАСТЬ I: АНАТОМИЯ ВСПЫШКИ.
Вы когда-нибудь задумывались, какого цвета тишина? Для меня она ослепительно-белая.
Знаете, люди часто путают ахроматопсию с обычным дальтонизмом, им кажется, что это такая забавная игра. Они тычут пальцем в чью-то куртку или цветок и спрашивают: «А это каким ты видишь? Синим? Коричневым?» Они не понимают базовой вещи, я не путаю цвета. У меня их просто нет. Совсем. Моя сетчатка родилась без колбочек тех самых микроскопических датчиков, которые раскрашивают этот мир для вас и отвечают за высокую чёткость при дневном свете. Моя реальность полностью монохромна, представьте старый кинескопный телевизор, где цветность выкрутили до абсолютного нуля, а яркость и контраст задрали до предела. Но отсутствие цвета это лишь половина беды, к которой быстро привыкаешь, самое парадоксальное и жестокое в моём диагнозе это свет. Мой мир полностью управляется палочками, у вас они отвечают за сумеречное зрение, у меня они работают двадцать четыре часа в сутки. Но палочки биологически не рассчитаны на дневной свет, под первыми же лучами солнца они мгновенно перенасыщаются, выгорают и «слепнут», это называется гемералопией дневной слепотой. Для меня обычный полдень за окном это ядерный взрыв в замедленной съёмке, фосфорный, режущий глаза ад. Из-за отсутствия колбочек в центральной ямке сетчатки у меня там образовалась слепая зона центральная скотома, чтобы рассмотреть предмет, мне нельзя смотреть на него прямо, нужно чуть косить. А дневной свет буквально стирает контуры, превращая все вокруг в сплошной, вибрирующий туман, мои глаза постоянно, мелко и судорожно дрожат, пытаясь спрятаться от этой невыносимой белизны, поймать хоть какую-то зацепку, край стола или силуэт дерева. Этот дрожащий танец глаз врачи называют нистагмом, чтобы хоть что-то увидеть, мне приходится постоянно щуриться, из-за чего лицо к вечеру сводит от усталости, а лоб прорезают глубокие морщины. Мой выход на улицу это целый ритуал, я стою у входной двери, в полумраке прихожей, и надеваю свои «доспехи». Это тяжелые очки с плотной боковой защитой от периферийного света и специальными медицинскими фильтрами Corning. У них глубокий, кроваво-красный, почти багровый цвет, этот спектр отсекает короткие световые волны, которые сильнее всего выжигают мои несчастные палочки. Без них на улице я физически слеп. Для прохожих я выгляжу как безумный рейвер, фрик или фанат киберпанка, они думают, что это эпатаж. А я просто пытаюсь разглядеть их лица, не зажмуриваясь от острой, режущей боли.
ЧАСТЬ II: ЧЁРНЫЙ МЕЛОК ЛИДИИ ПЕТРОВНЫ
Я до секунды помню, когда окончательно осознал свою инаковость, мне было семь лет, первый класс, урок рисования. Тема была простая и жизнерадостная: «Мой солнечный день». Учительница, Лидия Петровна, раздала нам плотные шершавые листы и коробки с восковыми мелками, на них не было надписей с названиями оттенков, только цветная обёртка. Для меня эта коробка была аккуратным градиентом от грязно-белого к угольно-чёрному через десятки оттенков пепла, дыма и мокрого асфальта. Я выбрал самый тёмный, самый плотный и тяжелый мелок, настоящий антрацит. Начал неистово, размашисто закрашивать верхнюю половину листа, я рисовал небо, моё небо, то самое, которое каждый день выжигало мне глаза, заставляя плакать от боли и до упора натягивать козырёк кепки. Для меня небо всегда было угрозой, тяжелой, давящей пустотой, я сделал его чёрным, а солнце в центре оставил нетронутым идеально белым, чистым бумажным кругом, настоящая ядерная вспышка на фоне космической тьмы. Лидия Петровна подошла сзади, я услышал тяжелый скрип ее туфель, а потом воздух над моим ухом со свистом рассекла толстая деревянная линейка, она с размаху хлопнула ею по парте, прямо рядом с моим рисунком. Ты что устроил, Савельев?! закричала она на весь класс так, что у меня внутри всё перевернулось. Что это за траур? Что за издевательство над уроком? Небо у него чёрное! Ты нормальный вообще? Солнечный день он голубой! Трава зелёная! Переделывай сейчас же, не позорь класс своим загробным творчеством! Весь класс повернулся и уставился на меня, они начали тихо, злорадно хихикать. А я сидел, намертво вцепившись пальцами в этот проклятый чёрный мелок, и мои глаза начали судорожно, мелко дрожать от подступающих слез и стыда. Я не понимал, что сделал не так, я просто нарисовал свою правду, мир, где солнце это ослепительная белая дыра, а небо тяжелая тьма, которая прячет от меня очертания предметов. В тот день я впервые понял, что между мной и остальным человечеством лежит огромная, глухая стена, из цветов, которых я никогда не увижу.
ЧАСТЬ III: ВОЙНА В АПТЕКЕ.
С годами эта стена никуда не делась, быт превратился в непрерывную череду тактильных и логических проверок. Мой гардероб это строгая система, все вещи висят по секциям: левая сторона шкафа то, что люди называют тёмно-синим, правая чёрное и серое. На каждой вешалке скотчем приклеена метка с фактурой. Если я перепутаю вешалки после стирки, я рискую выйти на улицу в диком, клоунском сочетании цветов, уверенный, что на мне строгий монохромный костюм. Поход в продуктовый магазин это тест на выживание, желтый банан и зелёный банан для меня одинаково серые. Но зелёный твёрдый, гладкий и холодный, а спелый податливый, с едва заметной шероховатостью кожуры, я выбираю продукты пальцами и носом, подолгу ощупывая каждое яблоко. Но самое унизительное это когда тебя считают дураком или симулянтом, вчера это случилось снова, обычный вечер вторника, я зашел в аптеку у дома. Из-за осенней пасмурной погоды я не надел свои багровые очки в сумерках без них легче ориентироваться по контурам, хотя от жестких люминесцентных ламп в помещении глаза все равно начали мелко дрожать. Мне нужно было забрать два флакона каплей для матери: одни сердечные, другие сильное успокоительное, которые ни в коем случае нельзя путать в дозировке. Фармацевт, уставшая женщина, швырнула на пластиковый прилавок две абсолютно одинаковые коробочки. Для неё они, наверное, орали своими цветами: одна ядовито-зелёная, другая ярко-розовая. Для меня это были два одинаковых светло-серых прямоугольника с идентичным шрифтом. Простите, тихо сказал я, наклоняясь ближе к прилавку, чтобы зафиксировать взгляд из-за нистагма. Какая из них для сердца? Она посмотрела на меня с ледяным презрением. Молодой человек, вы читать умеете? Написано же. Зелёная корвалол, розовая капли. У вас что, глаз нет? В аптеке стояла очередь, три человека позади меня начали тяжело вздыхать и переминаться с ноги на ногу, я почувствовал, как к горлу подкатывает знакомый жар. Я не вижу цвета, глухо ответил я, у меня полная ахроматопсия, скажите, пожалуйста, какая коробка лежит слева? Да господи, началось, выкрикнул мужчина из очереди, обдав меня запахом перегара. Парень, хорош прикалываться, людям ехать надо! Возьми ту, что ярче, и вали! «Той, что ярче». Для них цвет это ориентир, для меня яркость это просто степень белизны. Розовая коробка отражала чуть больше света, она казалась почти белой, размытой под лампами, зелёная была чуть более пепельной, плотной. Но если бы фармацевт поменяла их местами, пока я моргал, я бы никогда этого не заметил. Я стоял перед этим прилавком и чувствовал себя абсолютно беспомощным, глядя на два куска серого картона, от которых зависело здоровье моей матери. Девушка, просто пальцем покажите, мой голос уже дрожал от злости, глаза резало от ламп, они начали слезиться, контуры коробок поплыли, сливаясь с белизной пластика. Она с глухим стуком ткнула ногтем в левую пачку. Вот эта. Корвалол. Довольны? Иди уже, ходячий анекдот. Я схватил коробки, сунул их в разные карманы куртки, корвалол строго в левый, успокоительное в правый, и буквально выбежал на улицу, в спасительную прохладу и темноту. На перекрестке под светом фонаря я достал маркер, который всегда ношу с собой, и прямо там наощупь провел жирную, глубокую, шершавую линию на одной из коробок, теперь я её узнаю, пальцами.
ЧАСТЬ IV: РЕЗКОСТЬ СУМЕРЕК.
Но знаете что? Я научился не чувствовать себя обделённым, когда солнце садится, мир наконец-то сбавляет громкость, сумерки и ночь это моё время, мой персональный рай. Когда вы начинаете щуриться, спотыкаться и включать фонарики на телефонах, мой мир обретает невероятную резкость, мои палочки выходят из анабиоза и работают на полную мощность. Я вижу то, мимо чего вы проходите слепыми,я вижу графику этого мира, каждую ветку, каждую трещину на стене дома, тончайшие градации серого, пепельного, угольного и серебряного. Я вижу, как глянцевый блеск лужи отличается от матовой глубины открытого люка, мой мир становится честным, очищенным от визуального шума, кричащей рекламы и фальшивого глянца. Я ведь хожу в музеи, люди думают, что для меня это бессмысленно, но когда я стою перед картинами, например, Ван Гога, я подхожу почти вплотную и разглядываю рельеф. Его мазки для меня это застывшее поле боя, где краска лежит жирными, рваными пластами, создавая невероятную игру света и тени. Я воспринимаю живопись как скульптуру, как застывшую кинетическую энергию. Но самое удивительное происходит тогда, когда я возвращаюсь домой, к человеку, который принимает мой мир без дурацких вопросов, к Алисе. Дома горит только мягкий торшер в углу этот полумрак идеален для моих глаз, я закрываю их, не потому, что мне больно, а потому, что хочу видеть её по-настоящему. Я провожу ладонью по её лицу, мои пальцы это мои новые глаза, я «вижу» изгиб ее бровей по тонким, едва заметным волоскам, я веду подушечками пальцев по её векам кожа там тонкая, почти невесомая, прохладная. Опускаюсь к скулам. Ее кожа тёплая, живая, в ней есть микроскопическая текстура поры, крошечные родинки, которые я знаю наизусть, как карту звездного неба, я очерчиваю контур её губ, они мягкие, сухие на уголках и влажные ближе к центру. Я утыкаюсь лицом в её шею, не знаю, какого цвета её волосы русые, рыжие или каштановые. Какая разница? Я знаю их вес, я знаю, как они пахнут дождём и лавандовым мылом, я чувствую её дыхание на своей щеке прерывистое, горячее, живое. В этот момент, когда её пульс бьётся под моими пальцами на её запястье, мне плевать на все цвета вашей вселенной. Её тепло это мой самый яркий цвет, её дыхание это мой лазурный океан, мой мир может быть тысячу раз чёрно-белым, графичным и жестким. Но пока в нём есть эта осязаемая, тёплая, тактильная глубина я абсолютно, безоговорочно зряч.