Безбилетники

В то воскресенье, о котором пойдёт речь, над Петербургом висела серая октябрьская мгла — не дождь и не туман, а что-то среднее, вроде молока, вылитого в Неву. На Витебском вокзале пахло мокрым камнем, перронной пылью, чужим пивом и пирожками из ларька, и пахло всё это так мирно, что никто из четырёх человек под навесом не вспомнил, что мирно им здесь быть не полагалось: они же анархисты.

Молодёжное анархистское объединение имени себя образовалось в сентябре, неожиданно, как осень, и сложилось само собой — то есть из того, что у каждого была своя правда, а общим был только негатив. Жили все четверо в Павловске, учились в одной школе, слушали одну музыку и ненавидели одну и ту же вещь — государство, — хотя, если разобраться, каждый ненавидел в нём своё.

В этот вечер они возвращались с концерта. Группа называлась «Штраф», играла панк и почему-то никто в зале не догадался, что название — это судьба.

Стёпа Булкин считал себя анархо-капиталистом. Он посмотрел однажды видеоролик длиной в сорок минут, озаглавленный «ПОЧЕМУ ГОСУДАРСТВО — ЭТО МАФИЯ (разбор)», и после него произнёс на уроке обществознания такую речь про свободный рынок, что завуч вызвал его отца, торговавшего на этом же рынке сапогами. Отец выслушал и промолчал. Стёпа с тех пор носил в кармане переписанные от руки на трёх листках афоризмы Бастиа, из которых понимал каждое второе слово, зато первое, четвёртое и седьмое любил до безумия. А ещё сегодня он купил на концерте футболку с логотипом группы за тысячу двести рублей. Футболка была сделана неизвестно кем и продавалась группой — то есть предприятием, — и потому, по глубокому убеждению Стёпы, была не коммерцией, а добровольной сделкой свободных людей.

Гоша был анархо-синдикалистом. Это открытие случилось с ним после того, как он прочитал где-то слово «синдикализм» и не поленился загуглить. Теперь он верил, что все беды человечества — от того, что рабочие не владеют средствами производства, а если бы владели, не было бы ни дорог, ни цен, ни завучей. На концерте Гоша всё время вычислял, кому достанутся деньги за билеты, и вычислил, что больше всего — арендодателю зала, после чего потемнел душой: оказалось, они с друзьями весь вечер бесплатно революционизировали чужую недвижимость.

Маша была анархо-коммунисткой и единственной, кто прочитал Кропоткина. Точнее, одну главу — «О взаимопомощи», переписанную от руки, потому что книгу не выдали в библиотеке. В кармане у неё лежала сторублёвая бумажка — вся в маргариновых пятнах. Маша отложила эти деньги на обратный билет заранее, утром, и весь концерт держала их в кармане, как держат под каблуком мужа, которому скоро изменишь. И ведь почти изменила — но об этом дальше.

Лёша Карпов был самый сложный случай: он был анархо-примитивистом. Это течение он вычитал в интернете на четвёртой странице поиска и с тех пор придерживался твёрдо, как придерживаются религии, о которой прочёл одну статью. Примитивизм гласил: всё зло от цивилизации, цивилизация — от письма, и надо возвращаться в лес. Лёша хотел в лес всем существом, но полдня; вторую половину он сидел в телефоне, что его нимало не смущало: без противоречий не бывает красоты. На концерте Лёша был счастлив единственным образом за весь день: гитара гудела так, что мысли глохли, и на сорок минут он стал примитивистом по-настоящему — без телефона, без теории, без леса, просто с гудением в костях.

— Итак, — сказал Стёпа на перроне, — подведём итоги. Мы посетили коммерческое мероприятие, заплатили органам за вход и приобрели продукты корпоративной культуры. Это был не концерт, а капитуляция. Но! Я совершил добровольную сделку с продавцом футболки, и сделка эта — единственно свободный акт за вечер. Рынок — он и в филармонии рынок.

— Ты купил футболку, — сказала Маша, — на которой написано «Штраф».

— Это название группы.

— Это пророчество.

— Не перебивай. Я формулирую позицию.

— А я формулирую факты. У тебя тысяча двести рублей ушла на тряпку с пророчеством, а на билет на электричку — ни рубля. Это называется «частная собственность съела владельца».

— Это называется «свободный выбор», — сказал Стёпа. — Я свободно выбрал футболку.

— А билет ты свободно выбрал не покупать?

— Билет — это монополия. Футболка — это рынок. Чувствуешь разницу?

— Чувствую, — сказал Гоша. — Разница в том, что на футболке твой размер, а на билете — твой позор.

— Не цинизничай. Синдикалист ведь должен злиться: артист — работник культуры, он вообще не должен брать денег.

— Артист — работник, — согласился Гоша, — но присвоение прибавочной стоимости ведёт арендодатель. Концерт был хороший, а система — гнилая. Мы протестовали изнутри.

— Мы орали в третьем ряду, — сказала Маша.

— Орать — это и есть изнутри.

Лёша всё это время смотрел на табло, где светлыми буквами переливалось: «ПАВЛОВСК 21:47», и над словом «ПАВЛОВСК» мигал оранжевый огонёк, похожий на глаз сторожа, которого наняли охранять то, что он сам же продал. Наконец он сказал:

— Концерт был единственный честный вечер. Потому что там все кричали, и никто не спрашивал билетов у кричащих. А теперь мы обратно в систему. Электричка — это клетка на колёсах.

— В клетке на колёсах хотя бы едешь домой, — сказала Маша.

— Дом — это тоже клетка, только утеплённая.

— Тогда живи в лесу.

— Я и живу в лесу. Просто мой духовный лес пока находится в пятиэтажке.

Объявление прозвучало в этот момент само собой, глухим и усталым голосом, каким усталые голоса объявляют поезда: «Внимание! Пригородный поезд сообщением Санкт-Петербург Витебский — Павловск отправляется с первого пути…»

— Товарищи, — сказал Гоша и почему-то оглянулся, как оглядываются люди, у которых нет ни товарищей, ни причин оглядываться, — предлагаю принять коллективное решение.

Решение принимать было особенно легко, потому что оно уже было принято обстоятельствами. Маша вынула свою сторублёвую бумажку. Все посмотрели на неё. Бумажка лежала в ладони, маргариновая, честная, единственная в компании трёх анархистов, у которых вместо денег были убеждения.

— Так, — сказала Маша. — У меня сто рублей. Мне хватит на детский билет, если будут считать по-детски, и не хватит, если по-взрослому. Предлагаю: я покупаю себе, вы — как хотите.

— Нет, — сказал Стёпа.

— Как это — нет?

— Это несправедливо. Один платит, а остальные нет — это и есть то самое общество, которое мы строить не хотим. У нас должна быть солидарность: либо все платят, либо никто.

— Все не могут, — сказала Маша. — Денег нет.

— Значит, никто. Это и есть равенство.

— Это не равенство. Это когда у меня была возможность, а ты её отобрал идеологией.

— Идеология не отбирает. Идеология освобождает.

— От чего?

— От билета, — сказал Стёпа с чувством.

Гоша просиял:

— Стёпа, я тебе первый раз в жизни скажу: ты сказал правильно. Платить по одному — значит делиться на классы. Пассажир с билетом и пассажир без билета. А мы — единый класс едущих бесплатно.

— Едущих бесплатно, — повторила Маша, пряча бумажку обратно в карман, к маргарину. У неё внутри что-то тихо и больно сжалось — так сжимается совесть, когда её аргументируют, — но она была анархо-коммунисткой и не могла выйти из солидарности: из солидарности вообще нельзя выйти, в этом её главное отличие от билета.

Лёша подвёл итог:

— Значит, решено: едем зайцами. Прямое действие.

— Мелкое, но символическое, — сказал Стёпа.

— Символика — это когда нечего предложить, — сказала Маша, но уже без надежды, потому что решение было принято, и она шла с остальными к вагону — все четверо, и это была уже политика, потому что политика — это когда четыре человека идут в одну сторону, хотя каждый мечтает пойти в свою.

В вагоне было тепло и пахло металлом, мокрыми плащами и горелым картоном. Электричка отошла от Витебского и покатила к Купчино, покачиваясь, как старая лошадь, у которой одно копыто аккуратно подстригли, а другое подстрич забыли.

Народу было немного: воскресенье, поздний вечер, конец октябрьского воскресенья вообще — время, когда город спихивает со своих вокзалов всё, что гуляло. В первом вагоне сидели старушка с узлом, два мужика с пустой авоськой — авоська была пустая, значит, они возвращались, — дама в норковой шапке, дама в кепке, интеллигентный господин в очках, читавший «Манифест» не то Маркса, не то Зощенко — судя по тому, как он от него отмахивался, скорее Зощенко, — и юноша с гитарой, спавший сидя.

Объединение имени себя провело своё очередное заседание.

— Обращаю внимание, — сказал Стёпа, — что билетная система — это рэкет. Ты не можешь поехать, не заплатив, а если не платишь — тебя штрафуют. Где здесь добровольная сделка?

— Но ведь, — сказал Гоша, — если граждане захотят, то в одну ночь все кондукторы объявят забастовку, и транспорт станет бесплатным сам собой.

— Бесплатный транспорт — это не транспорт, это очереди, — сказала Маша.

— Очереди — это тоже солидарность, — возразил Гоша. — Стоишь — и стоишь вместе. Тысячу лет человечество стояло в очередях и не заметило, что стоит в них  по-настоящему.

— Ты перепутал солидарность с очередью в туалет.

— Туалет — как раз свободный ресурс, если без очереди.

— Значит, всё свободное должно быть без очереди?

— Всё свободное должно быть общим.

— Общее без очереди называется аврал, — сказала Маша.

Лёша смотрел в окно на проплывающен Купчино — многоэтажное, однообразное, как вечное движение воды в водопроводе, — и вставил своё:

— Вы спорите, кто правильнее разрушит государство. А надо не разрушать, а выйти из него. В лес. Смотреть: мы уже собраны — можно выходить прямо с платформы.

— В лес нельзя, — сказал Стёпа. — Там клещи.

— Клещи — это тоже государство, — сказал Гоша.

— Клещи — это паразит, а государство — это… — Стёпа задумался, — тоже паразит. Странно. Что же это значит?

— Значит, ты клещ, — сказала Маша с удовольствием.

— А ты комиссар в юбке.

— Комиссар — это иерархия. Я не иерархия.

— А кто у вас тогда главный?

— Никто. У нас горизонтальные связи.

— Горизонтальные связи — это когда все легли, — сказал Гоша. — а Маша у вас любит вертикально спорить.

— Я спорю горизонтально, но с подсветкой, — сказала Маша и была в этот момент так похожа на учительницу из собственного антиучительского мира, что сама бы умерла, если б увидела себя со стороны; но никто её со стороны не видел, потому что Стёпа показывал Гоше футболку «Штраф», а Лёша смотрел на купчанские окна, за которыми гасли ужины, и думал, что в каждом из них живёт человек, который завтра пойдёт на работу, и что работа — это, наверное, то же самое, что концерт, только без гитары.

А ещё Лёша думал о своей сторублёвке. У него была и своя сторублёвка, спрятанная в кроссовке, — на всякий случай, потому что примитивист запасается, как белка, — и вся дорога он чувствовал её подошвой: она мешала, горбила походку и делала его тихим. Честно сказать про неё — значило вынуть и платить; не сказать — значило изменить уже не идеологии, а себе. Он выбрал третье: молчать и чувствовать. Это было очень по-примитивистски и очень по-человечески, но человеческое он в расчёт не брал.

Так шли они, и всё было хорошо, спокойно и честно, ровно до той минуты, пока в конце вагона не раздались шаги.

Шаги эти были особенные. Они не походили ни на шаги пассажира — пассажир ходит неровно, то проворнее, то ленивее, — ни на шаги уголовника. Это были шаги служебные, размеренные, шаги человека, который не торопится, потому что уверен в своей правоте, как камень уверен в своей тяжести. К ним примешивался шорох: шуршала на груди брезентовая сумка.

— Контролёры! — прошептал Стёпа, и голос его изменился в ту же секунду, как меняется погода в Петербурге: минуту назад был бунт, а теперь ему на смену пришёл страх

— Это не контролёры, — сказал Гоша, тоже уже вставая. — Это возможно просто пассажир, который идёт быстро.

— Пассажиры не ходят быстро. Пассажиры сидят. Ходят только чёрти по ночам.

И вот тут открылась замечательная пропасть между теорией и практикой — пропасть, в которой все великие анархистские течения, как выяснилось, живут дружно, потому что течения кончаются ровно там, где начинается брезентовая сумка.

Стёпа, анархо-капиталист, рыночный человек, сторонник невидимой руки, перекрестился и зашептал: «Господи, лишь бы пронесло!».

Гоша, анархо-синдикалист, побледнел и потянул Стёпу за рукав:

— Прячься! В тамбур! В туалет! Быстро!

— Прямое действие? — холодно спросила Маша, не двигаясь с места.

— Прямое — это потом. А сейчас — тактическое отступление. Бакунин тоже отступал. Он всю жизнь отступал. По сути, он знаменит только отступлениями.

— Значит, и я знаменит, — сказал Стёпа и уже двигался в сторону тамбура, спиной вперёд, как краб, или как человек, который сдал назад в идейном смысле, но телом ещё держался за эффект.

Маша не вскочила. Маша уменьшилась. Это трудно объяснить, но у неё была способность в минуту опасности съёживаться: плечи поднимались, шея втягивалась, лицо делалось узким, как у человека, нацеленного в замочную скважину. Анархо-коммунизм — идея тонкая, и ей нужна была защита; Маша её прятала. И прятала вместе с ней свою сторублёвку, потому что вдруг, с жуткой ясностью, поняла: если они спрячутся и прокатятся — то прокатятся за её счёт, потому что только у неё есть деньги, и рано или поздно она на них отщелкнется, и называться это будет «взаимопомощь».

Лёша не вскочил и не съёжился. Он остался сидеть и смотреть в окно, на Купчину, где ничего не происходило, — так смотрят на море, когда в доме пожар. Потом сказал:

— Я не боюсь. Я вообще не в этой системе.

— Ты в этой системе, — сказала Маша. — Ты сидишь в её кресле.

— Я не в системе, а в кресле. Кресло — это мебель. Мебель аполитична.

— Мебель за тебя отвечает, — сказала Маша, и это было самое меткое её высказывание за вечер, но услышать его было некому: все трое занимались более насущным — крабом.

Контролёров было двое: кондукторша — сухая, небольшая, с лицом, на котором можно было прочитать сразу и судьбу, и отношение к судьбе, — и мужчина в форменной куртке, толстый, с выражением лица человека, который полчаса назад поел и теперь думал о том, что можно было бы поесть ещё. Оговорюсь честно: у этого мужчины было лицо доброе, но доброта его была занята другими делами и на нас посмотреть не успела.

Кондукторша вошла в вагон с позиции военного парада, посмотрела по сторонам и сказала:

— Билетики, граждане.

Первым к ней метнулся интеллигентный господин в очках. Он сделал это так, как делают порядочные люди: осторожно, чуть не ползком, с сияющей улыбкой, из которой можно было прочитать нечто вроде: «Я вам не просто пассажир, я вам — читатель».

— У меня проездной, — сказал он. — Вот, смотрите: я не беспокою вас, я всё время молчу.

Кондукторша взяла проездной, посмотрела, повертела в руках, как поворачивают конфету, на которую уже надежда потеряна, и вернула.

— Срок действия кончился вчера, — сказала она.

— Как вчера? — оскорбился интеллигент. — У меня весь год. Я по нему всю страну объездил.

— Не надо было всю страну. Надо было вовремя посмотреть на дату. Вот здесь, видите, красным?

— Красного не видно, у меня глаза.

— В таком случае не надо было ездить.

— Я не согласен с этой терминологией. Я — юрист по образованию. Требую прецедента.

— Прецедент? — переспросил контролёр-мужчина, подойдя. — Прецедент — это когда тебя высаживают на ближайшей станции. Хотите?

Интеллигент вздрогнул, как вздрагивает человек, услышавший цену лекарства, которое ему мало. Потом он достал из внутреннего кармана портмоне, из портмоне вынул купюру и подал кондукторше, и при этом смотрел на всех так, как смотрят люди, отдающие долг из принципа, но с гордостью, будто совершил благодеяние.

— Пожалуйста, — сказал он. — Хотя я считаю, что это несправедливо. И вообще — моя поездка оплачивается из личных средств.

— Очень за вас рада, — сказала кондукторша.

Интеллигент уныл и отошёл к окну с видом человека, у которого отняли право на негодование и оставили только право платить.

Пока контролёры шли дальше, в четвёртом ряду происходил экстренный съезд объединения имени себя.

— Организуемся, — прошептал Гоша. — Прямое действие: все четверо отказываются платить одновременно. Массовое неповиновение. Она не может оштрафовать всех сразу.

— Может, — сказала Маша. — Она оштрафовала интеллигента. Одного. Значит, может и нас.

— Значит, мы будем первыми, кто её сломает.

— Она не сломается. Она тридцать лет ходит. Тебе что, жалко её? Она не государство, она работница.

— Работница — это и есть пролетариат, — сказал Гоша. — Значит, она наш класс. Значит, она не будет нас штрафовать. Сознание класса!

— У неё не сознание класса, у неё семья, — сказала Маша. — Дети в школе, а ипотека, видишь, какая.

— Откуда ты знаешь, что у неё ипотека?

— У всех ипотека. Справедливо предполагать.

— Предполагать — это буржуазный способ, — сказал Гоша, но уже тише, потому что шаги были слышны в трёх рядах.

— Тактика, — прошептал Стёпа, прижимая к груди три листка Бастиа, как прижимают чужого ребёнка. — Я как анархо-капиталист предлагаю альтернативу: каждый самостоятельно, свободно и добровольно решает, платить или нет. И я решаю — не платить. А заодно решаю за вас, чтобы вы тоже не платили, потому что если вы заплатите, а я нет, то рынок рухнет.

— Развалить рынок из-за билета, — сказала Маша. — Стёпа, у тебя впервые в жизни глобальная цель. Жалко, что не твоя.

— Не перебивай. Если контролёрша подойдёт, я говорю: у меня нет билета, но я рассматриваю вопрос о покупке. Это торговая позиция.

— Ты только что рассматривал футболку. Тоже позиция?

— Футболка — инвестиция.

— В кого?

— В будущее.

— В будущее, — сказала Маша, — в котором ты будешь ходить в этой футболке и без билета. Скажи честно: ты вообще на что-то ещё, кроме футболки, рассчитываешь?

— На рынок.

— Рынок тебя не пустит без билета.

— Значит, рынок несовершенен, — сказал Стёпа. — Идеальных рынков не бывает. Говорят, даже у Бастиа был аркад…

— Хватит, Бастиа! — сказала Маша. — Смотри, идут.

Тут уж настал момент, которого никто из них не ждал. Кондукторша остановилась.

— Так, — сказала она и посмотрела сначала на Стёпу, потом на Гошу, потом на Лёшу, потом на Машу. И в том, как она смотрела, было что-то такое, что не оставляло никакой надежды на успех вранья. — Так. Вы кто такие? Пассажиры?

— Пассажиры, — сказал Стёпа с усилием.

— А билеты у вас где?

— Билеты… — начал Стёпа и осёкся. — То есть…

— То есть у вас их нет?

— У меня, — сказал Стёпа, — билет потерялся. Я его купил, но он потерялся.

— Где потерялся?

— В смысле… между мной и кассой.

— Между кассой и вами билета не бывает, — сказала кондукторша. — Бывает только кассир без билета. Это называется «не покупал».

Тут в вагоне засмеялись. Засмеялись и старушка с узлом, и дама в кепке, и даже контролёр-мужчина — но так, как смеются над мелким, — а интеллигент в очках не засмеялся: он сидел с видом человека, который за свою тысячу рублей перестал смеяться на год вперёд.

Маше стало не то чтобы легче, но спокойнее: она увидела, что всё это глупо, смешно и не станет трагедией. И тут кондукторша посмотрела на неё и спросила:

— А у вас, девушка, билет есть?

Маша открыла рот. Изо рта вылетело:

— Есть!

— Покажите.

И вот тут Маша поняла, что сказать правду — это ещё не всё. Сказать правду — это ещё куда-нибудь дойти. А теперь нужно было не говорить, а показывать, а показывать было нечего, потому что билет не был куплен, а деньги — были, и они лежали в кармане, маргариновые, тёплые, и ждали, чем всё кончится.

— Он… — сказала Маша. — Он у меня есть. Но он не здесь.

— А где он?

— Он в будущем, — сказал Лёша неожиданно для всех, включая себя. — Она его купит завтра. На обратную дорогу. Проездной на завтра. Это аренда времени.

Кондукторша посмотрела на него долгим взглядом человека, который тридцать лет слушал всё на свете и больше не удивляется, но делает записи.

— Аренда времени, — повторила она. — А сегодня вы едете на чём?

— На солидарности, — сказал Гоша и понял, что сказал лишнее, потому что солидарность, которая уже прозвучала вслух, теперь должна была что-то делать, а делать она ничего не умела — она была теоретическая.

— Все четверо без билета? — спросила кондукторша, скользя глазами по четвёрке.

— Я не безбилетный, — сказал Лёша. — Я человек, который ехал бы, если бы цивилизация не испортила цены.

— Цены, молодой человек, испортила не цивилизация, а электричество, тепло и ремонт. Двести шесть рублей. Хотите, посчитаю, из чего состоит?

— Не надо, — сказал Лёша. — Я примитивист. Я в состав не вникаю.

— А ты? — кондукторша повернулась к Гоше.

Гоша вздохнул, как вздыхает человек, который собирается признаться в том, в чём не хочет признаваться, но признание уже сделано кем-то за него, так что осталось только повторить.

— У меня денег не хватило, — сказал он. — А ещё я считаю, что тарифы у нас слишком высокие. Концептуально.

— Концептуально?

— То есть по существу.

— По существу тарифы у нас не самые дорогие в мире. Так что не льстите себе.

— Я не льщу, я констатирую.

— Не констатируйте. Если билетов нет — выйдете на ближайшей станции. Или платите штраф.

— Сколько? — спросил Стёпа.

— Тысяча рублей с человека.

Стёпа побледнел. Гоша побледнел. Маша уменьшилась ещё на треть. А потом произошло то, чего не предвидел никто: Маша вдруг почувствовала под ладонью свою сторублёвку — и не вынула её. И это был, если разобраться, первый в её жизни собственный анархический поступок: не из теории, а из страха, что вынут её вместо неё. Она держала сто рублей и молчала, и молчание это стоило ей дороже любого штрафа.

— А если мы выйдем? — спросил Лёша.

— Выйдете — выйдете. Но штраф заплатите

— Это как это? — оживился Гоша. — Я выхожу — и должен платить? Это против законов логики.

— Это против законов логики, — согласилась кондукторша, — но не против законов государства. Вы зашли в вагон. С момента, как зашли, вы уже пассажир. Пассажир без билета платит штраф.

— Я тогда не пассажир, — сказал Гоша. — Я человек, который зашёл погреться.

— В электричке не греются. В электричке ездят.

— А если я зашёл погреться, а вы меня уговорили поехать?

— Я вас не уговаривала, — сказала кондукторша устало. — Вы сами сели. И едите.

Гоша отвернулся к окну с видом философа, у которого отняли последнюю конструкцию, а окошко оставили.

И тут случилось то, что потом все четверо рассказывали по-разному: иногда со смехом, иногда со злобой, иногда с изумлением, что так бывает на свете. Стёпа Булкин, анархо-капиталист, рыночный человек, который десять минут назад объяснял, что государство есть мафия, вдруг полез в карман — не за деньгами, денег у него не было, а за футболкой, — и снял её через голову прямо в вагоне.

— Предлагаю бартер, — сказал он. — Футболка «Штраф». Тысяча двести рублей. Официальный мерч. Возьмите вместо штрафа.

— Ты с ума сошёл, — прошептал Гоша.

— Это рынок, — прошептал Стёпа. — Я торгуюсь.

— Ты раздаёшь социалистическую собственность!

— Она моя частная!

— Она с надписью про штраф!

Кондукторша посмотрела на футболку. Футболка была розовая.

— Мне не надо, — сказала она. — И размер не мой.

— Он унисекс!

— У меня форма, — сказала кондукторша. — Форма тоже унисекс, но бесплатно, и я в ней работаю. Так что решайте: штраф или выход.

— А если я не плачу и не выхожу? — спросил Гоша с надеждой.

— Тогда выйдете на Александровской. С сопротивлением или без — как вам удобнее.

— Сопротивление бесполезно, если ты весишь всего сорок девять килограммов, — сказал Лёша философски.

— Тогда выходите без сопротивления, — сказала кондукторша. — Так проще и вам, и мне. И, — она вдруг посмотрела на них не так устало, а просто по-человечески, — Штраф я с вас так уж и быть не возьму

Никто не успел ответить, потому что поезд тормознул, и в динамике скрипучим голосом объявили: «Александровская. Осторожно, двери закрываются».

На Александровской все четверо вышли — Стёпа прыгнул на ходу, прижимая к груди скомканную футболку «Штраф», и чуть не упал; Гоша вышел солидно, как выходят люди, не знающие, куда идти, но знающие, что выходить надо с достоинством; Маша вышла спокойно и аккуратно, как выходят люди, привыкшие, что за ними вечно следят; Лёша вышел последним, задержавшись в дверях, потому что увидел, что интеллигент в очках тоже встал, — и хотел узнать, что будет дальше.

Дальше ничего не было. Интеллигент сел обратно, кондукторша заглянула в последний раз, как заглядывает человек, который уже ничего не изменит, и посмотрела на них так, как смотрят на дачу, которую не будут поливать до весны: «Ничего, переживёте». Двери закрылись. Электричка унесла весь огромный мир — с интеллигентом, авоськой, гитарой и «Манифестом» Зощенко — в сторону Павловска, то есть домой, без них.

Станция Александровская была маленькая, с покосившимся навесом, с одним кассовым окошком, за которым сидела женщина, читающая газету двадцатилетней давности, и с единственной скамейкой, на которой никто не сидел.

— Ну вот, — сказал Стёпа, когда стало ясно, что все живы и электричка уехала. — Высажены. Как политические преступники.

— Как безбилетники, — сказала Маша. — Политических везут в спецмашинах. А нас вышвырнули из электрички, как крыс!

— Я предлагал футболку! — сказал Стёпа с обидой. — Я шёл на торг! Я рисковал активом!

— Да уж - сказала Маша — Это самая громкая сделка года: продавец остался без товара и без денег, покупатель — без товара и без чужих штрафов.

— Это называется демпинг, — сказал Стёпа. — Я демпинговал. Хотел захватить рынок.

— Ты хотел откупиться тряпкой.

— Каждому времени — своя валюта. В моём времени валюта — мерч.

— А в моём, — сказал Гоша, — валюта — стыд. Я его только что заработал в промышленных количествах. На двоих.

— На четверых, — сказала Маша. — Считай честно: мы все стыдились. Только я ещё и деньги прятала.

— Ты деньги прятала? — спросил Гоша. — У тебя же их нет!

— Есть, — сказала Маша тихо. — Есть сто рублей. Они у меня с утра лежали. На билет. А я не купила, потому что кое-кто сказал про солидарность. Забыл?

Наступила пауза. На ней никто не хотел стоять, но стояли все.

— То есть у тебя был билет, — медленно сказал Стёпа, — и ты его не купила, потому что?.. — он не договорил, потому что понял, чем кончается договорка: если она купила бы, они бы ехали, а не стояли.

— Ты сказал «либо все, либо никто», — сказала Маша. — А «никто» — это мы.

— Я сказал это как идею!

— Идея, — сказал Лёша, — это то, что потом ходит пешком.

— Подождите, — сказал Гоша. — Она права. Мы построили общество, в котором бедная девочка должна прятать сто рублей, чтобы не отличаться от нас, богатых словом. Это и есть то государство, которое мы ненавидим, только оно у нас внутри.

— Не надо в меня тыкать государством, — сказала Маша. — Ты тоже денег не достал.

— У меня мать в больнице, — сказал Гоша тихо. — У меня правда нет. А у тебя есть. Ты самый богатый человек из нас четверых, и ты сидела как нищий. Понимаешь, что это значит? Это значит, что мы все — мелкая буржуазия. Даже те, у кого пусто. Пусто — это тоже вид собственности. На своё пусто мы сидим и его охраняем.

— Ты сейчас сказал умнее, чем думаешь, — сказал Стёпа.

— Я и думаю умнее, чем говорю. Просто голос подводит в момент страха.

— Так, — сказала Маша. — Ладно. Раз уж мы всё равно стоим на Александровской, а до Павловска пешком, предлагаю последнее заседание в пути. Один вопрос: что мы поняли?

— Ничего, — сказал Стёпа. — Анархизм не система, а состояние. Состояния не понимают, в них живут.

— Ты в нём не жил. Ты в нём отсиживался.

— Я в нём оперировал активами.

— А я, — сказал Лёша, — понял одно: у меня в кроссовке лежала сторублёвка, и я про неё молчал. Это значит, что я не примитивист, а влас…

— Не надо, — сказала Маша. — Не называй себя.

— Почему?

— Потому что если назвать — придётся с этим жить. А это сложнее, чем примитивизм.

— Примитивизм и есть жизнь, — сказал Лёша. — Но ты права: с этим сложнее. Ладно. Я примитивист с двумястами шестью рублями в кроссовке, и это мой личный лес. Хочешь, выбросим?

— Не смей, — сказала Маша быстро. — Купи завтра билет. Оплати долг государству.

— Ты сама сказала, что государство — иерархия.

— Государство — это то, что требует платить за проезд. А долг — это то, что требует платить за слово. Слово дороже. Оно без процентов.

И они пошли. Впятером, если считать футболку, которую Стёпа понёс на груди вместо той, что была на нём. Дорога шла вдоль полотна, вдоль заросшего канала, мимо разваливающихся дач и кривых заборов, и солнце из-за туч выходило то на минуту, то на секунду, то пряталось опять, как контролёр в тамбуре: видно только тогда, когда сам уже не боишься.

Впереди, в темноте, зажигались редкие окошки Павловска — того самого, до которого им было теперь пешком четыре километра, потому что двести шесть рублей, солидарность, футболка «Штраф» и один интеллигент с Зощенко остались в вагоне, уносящемся в ночь. Дома их ждали: у Стёпы — отец с сапогами и разговором о том, что «верно рассуждаешь»; у Маши — мать и плита; у Гоши — пустая квартира и телефон, по которому он всё-таки решится позвонить в больницу; у Лёши — кроссовок со сторублёвкой, которую он завтра отдаст в кассу, и на сдачу купит пирожок, и это будет его первый взрослый поступок в системе координат, которой он не верил, но которой почему-то поверил первым.

А ещё дома их не ждали штрафы. Дома ждало только то, что всегда ждёт: тепло и вопрос «где вы так долго были?».

Это, пожалуй, была самая длинная их жизнь за весь вечер — эти четыре километра, которые они шли, потому что ничего дешевле уже не было, а ничего дороже — пока не случалось.


Рецензии