Мера

Когда я миновал каменную перемычку третьего проёма и камень впервые не задел моей спины, я опустился на колени по ту сторону, прислушиваясь к своему дыханию; лампа, которую я держал перед собой, отбрасывала свет, и в этом свете открылось то, чего не видел никто из принимавших обет до меня: лестница за третьей дверью продолжалась, виток уходил за виток, и снизу поднималось тепло, какое бывает у ступеней, по которым ходят столетиями.
Обет перешёл ко мне без клятвенных слов, вместе с домом, стоящим над входом этого спуска: раз в год, в самый короткий день, когда свет над землёй появляется лишь несколько часов, следовало сходить вниз и дать дверям снять с меня меру, потому что мерой им служило собственное моё тело, и тело моё должно было год от года убывать ровно настолько, насколько прибывало во мне терпение к камню. У ворот дома, под замковым камнем, чернело гнездо, в котором некогда стоял каменный страж; страж сошёл с ворот в незапамятный год, спустился по спирали, навитой на невидимую ось, и остался внизу, и род мой с тех пор ходит за ним, чтобы вернуть его на место, хотя никто из ходивших не видел его иначе как со спины — он всегда стоит мордой вниз, к тому, что под лестницей.
Год за годом я мерился с проёмами лестницы: вставал на колени, пригибал голову, подавал вперёд плечи поочерёдно; камень касался меня, словно снимая мерку, и, если не пропускал, отсылал назад, наверх, к годовому терпению. Я поднимался с каждым разом всё дольше, оглядываясь на круг дневного света, оставшийся у входа и долго ещё не отпускавший меня. В первый год вторая дверь не пропустила меня: камень притолоки коснулся плеч, и я не смог протиснуться дальше. Целый год я носил в себе это, как носят занозу. На следующий год я явился меньшим на волос, оставил перед второй дверью верхнюю одежду, и проём впустил меня; терпение уже стояло во мне навытяжку. Первая дверь пропускала меня всегда, вторая требовала поклона, и я кланялся ей, как кланяются старшим по обету; знаки на притолоках я заучивал по одному в год, и каждый новый знак прибавлял мне узнавание, которое не переходило в смысл, как узнавание лица после долгой разлуки не означает еще, что ты вспомнишь имя.
На площадках спирали, в нишах, вырубленных по наружной стороне витка, стояли звери, высеченные из той же скалы, что и лестница: пёс с хвостом угря и перепонками между пальцами, со стёртой спиной, потому что его гладили на ходу все поколения спускавшихся; журавлиная голова на теле барсука, вся завалившаяся вбок, словно застигнутая посреди движения; существо с петушиным гребнем, щучьим брюхом и павлиньим хвостом, собранное из частей, не желающих знать друг друга; и у самого входа — зверь, которому не хватило частей, одна лишь лапа и начало крыла, торчащие из стены, точно тело его так и осталось в скале. За тридцать с лишним зим я привык к ним, как привыкают к домашней утвари, хотя смеялся над ними всегда сквозь холод, тем особым смехом, которым внизу встречают то, что должно пугать; и с каждым годом мне казалось, что зверей в нишах становится на одного больше, хотя число ниш оставалось равным числу лет моего спуска.
Всякий раз, уходя вниз, я оставлял наверху дом, стоящий во тьме короткого дня, с запертыми ставнями и вещами, лежавшими там, где я их оставил, — и вещи эти, сдавалось мне, дожидались, пока хозяин снова сделается им впору, пока мера, снятая с него подземельем, вернёт его комнатам, стульям и ступеням крыльца.
Дверей на пути три, и ни одна не запирается: у первых двух створки утрачены, третья — один лишь проём в скале. Знаки идут от первой притолоки до последней непрерывной строкой: тридцать девять, которые я научился разбирать за годы спусков, и сороковой, который был сколом на боку последнего зверя, продолговатой ранкой, уходившей в глубь камня, — я всегда принимал её за недописанный знак. Каждая дверь взимает плату, и плата эта — часть твоей меры: на второй год перед второй дверью я оставил верхнюю одежду, и проём впустил меня; с тех пор я оставлял на притолоках по одной вещи в год — пояс, сапоги, шапку, слово, которым называл себя, страх, который носил за пазухой, надежду, что спуск когда-нибудь кончится; и в этом раздевании год за годом сквозило что-то от обряда, который совершают в одиночку и без свидетелей. В этот год мне нечего было снять, кроме самого обета, и я снял его, как снимают последнюю одежду, свернул и положил на камень у третьего проёма; проём впустил меня без усилия, и я, сделавшись лёгким, как сам подземный воздух, прошёл, не пригнув головы.
За третьей дверью, мордой к продолжению лестницы, стоял последний зверь, клюв которого был скошен набок, и указывал вниз, на витки; хвост его был завязан узлом, и узел этот я разглядывал тридцать девять зим, пытаясь угадать, кто завязывает камень. Глазницы его оказались сквозными, и через них, как через две маленькие двери, проходил тот же тёплый ток, отчего зверь, неподвижный столько веков, казался дышащим. На боку его, там, где строка знаков переходила с третьей притолоки на тело, чернел сороковой знак — и теперь, обойдя зверя, я увидел, что ранка сквозная, что края её стёрты, как края косяка, которым пользуются, и что из неё тянет тем самым тёплым воздухом, который поднимается из глубин лестницы.
Я приложил к сколу плечо, и камень пришелся точно по контуру, я нажал, и скол подался, уступая медленно, с тем звуком, с каким отходит от косяка дверь, не открывавшаяся никогда, и разошёлся, открыв проход в ширину моего тела. За ним лестница продолжалась уже внутри зверя: ступени были тёплыми, стёртыми, облицованными той же чешуёй, что снаружи, и витки их уходили вглубь, туда, где спираль, быть может, проходила сквозь всех своих зверей, от самой поверхности до места, у которого я теперь стоял, не различая дна.
Я отставил лампу к проёму, так, чтобы свет её упал вверх, на лестницу, по которой я больше не поднимусь, и шагнул внутрь зверя, в тёплый ход, где камень под ногой отозвался, как отзывается пол в жилом доме; за мной сомкнулся бок, и звук его ушёл вверх по виткам, точно шаг, тот единственный шаг возвращения, которого дом ждал столько зим, сколько стоит, и дом наверху, верно, вздрогнул сквозь сон, услышав, как страж поднимается к воротам. А внизу, навстречу моему первому шагу, уже поднимался чей-то ровный шаг; ступени были тёплыми, и в этом встречном шаге спираль, вывернутая наизнанку, начинала наконец подниматься, а обет мой остался лежать на третьей притолоке, свёрнутый, как одежда того, кто стал меньше её.


Рецензии