Семиграммовая луна

Ну что ж, подумал я. Значит, ломбард открыт.

Он открылся в понедельник, в бывшей лавке готового платья, в самом низу Спирали, между лапшичной и часовней. Уже во вторник перед дверью стояла очередь. Я пришёл в среду, захватив с собой штихели, завёрнутые в замшу. Одиннадцать штук.

Нет, девять.

Я всегда считал, что их одиннадцать, потому что когда-то их и в самом деле было одиннадцать. Два пропали в сорок первом году, когда в дробильном цехе произошла разгерметизация. Они лежали в нагрудном кармане Нильса Эрикссона и вместе с ним вылетели наружу. Штихелей так и не нашли, а я с тех пор никак не мог заставить себя произнести слово «девять».

Итак, девять штихелей. Ромбический, плоский, круглый, овальный, тонкий остроконечный, три маленьких резца, которые я сам изготовил из сверла в первую свою зиму здесь, и один изогнутый, для букв. Последний принадлежал ещё моему отцу, в Турине, прежде чем достался мне здесь, на южном полюсе астероида, в трёхстах пятидесяти миллионах километров от Турина, где он, по всей видимости, больше никому не был нужен.

— Гравёрный инструмент, — сказал Агоп, разворачивая замшу на прилавке.

Это был широкоплечий, жизнерадостный армянин из Лиона. В одном глазу у него неизменно торчала ювелирная лупа, а смеялся он так, словно в соседней комнате запускали бетономешалку. Он прибыл последним рейсом, привёз четыре ящика полок и вывеску «АГОП. ССУДЫ ПОД ЗАЛОГ ЛЮБЫХ ЦЕННОСТЕЙ». Надо сказать, он сразу понял, что представляет собой наша станция. Людям с Земли такое удавалось редко.

— Очень хорошие, — продолжал он. — Старая сталь. Ручная работа?

Он посмотрел на меня поверх лупы.

— Так это вы у нас монетчик.

— Был монетчиком.

— А-а, — протянул Агоп с искренним сочувствием.

Он одним пальцем подвинул штихели обратно ко мне и назвал сумму. Примерно такую я и ожидал. Её как раз хватало, чтобы доплатить за место на «Маргарете», отправлявшейся в четверг на Землю. В один конец. И ни сантимом больше.

Здесь следует сказать несколько слов о деньгах на Весте. С этого, собственно, всё и началось, хотя на Земле нам почему-то никто не верит.

Мы пользуемся монетами. Настоящими. Круглыми, металлическими, величиной с ноготь большого пальца. Их носят в карманах, ими расплачиваются, получают сдачу, теряют между подушками сидений. Так повелось с 2129 года, когда солнечная буря уничтожила всю электронную бухгалтерию кооператива как раз посреди расчётной недели. Девятьсот шахтёров вдруг обнаружили, что никто никому ничего не должен, никто ничем не владеет и доказать обратное совершенно невозможно.

Тогда Раиса Толкачёва, основавшая станцию собственными руками и при помощи горного лазера, выигранного в карты на Церере, встала в столовой и объявила, что отныне деньги на Весте будут такими, чтобы их можно было попробовать на зуб.

Раисе никто не возразил.

Ей вообще никогда не возражали.

Кооператив нашёл в выбросах древнего удара, образовавшего кратер Реясильвия, богатую железоникелевую жилу. Это был метеоритный металл, остатки какого-то другого погибшего мирка, столкнувшегося с Вестой миллиард лет назад. В нём попадались серые вкрапления троилита и тонкие прожилки фосфидов, похожие на плесень в голубом сыре.

Раиса распорядилась построить пресс и выписала с Земли гравёра, способного вручную вырезать монетные штемпели. Она не доверяла ничему, что можно уничтожить одним электрическим разрядом.

Гравёром оказался я.

Мне было тридцать два года. Я приехал на три года.

С тех пор прошло двадцать лет.

Все эти двадцать лет каждая монета на Весте чеканилась штемпелями, которые я вырезал собственноручно.

Лицевая сторона оставалась неизменной: сама Веста, похожая на бесформенную картофелину, вид с южного полюса. Огромный кратер Реясильвия выглядел так, словно кто-то вдавил большой палец в мягкий хлеб. Посреди отпечатка поднималась гора, а на вершине её была крошечная точка.

Это были мы.

На обороте каждый год появлялось что-нибудь новое из жизни станции. Купол оранжереи, рудная дробилка, часовня, сапоги Раисы, лапшичная, портрет первого родившегося здесь ребёнка, который теперь работал трубопроводчиком и терпеть не мог собственное изображение.

Всё это я вырезал вручную, теми самыми штихелями. Сталь по стали, волосок за волоском, под лампой, в мастерской на четвёртом уровне Спирали. Обычно у меня играла музыка.

Перед каждой чеканкой я непременно отжигал заготовки в маленькой печи, стоявшей в углу мастерской. Нагревал медленно, целый час, а потом оставлял остывать на ночь.

Металл Реясильвии был прекрасен, но с характером. Прежде чем ударить по нему, следовало уговорить его забыть прошлое.

И ещё я всегда закруглял углы.

Это было первое, чему научил меня отец в Турине.

Никогда не оставляй острого угла на штемпеле. В остром углу металл помнит, что его ударили. Именно там он и ломается.

Потом появился консорциум.

Я не стану изображать дело так, будто к нам явились злодеи. Ничего подобного. Просто арифметика.

Кооператив задолжал женевскому консорциуму за новую дробилку, цены на руду падали второй год подряд, и весной нам прислали директора с предписанием. Я сам видел эту бумагу. Она была напечатана таким вежливым шрифтом, что мне пришлось прочесть её трижды, прежде чем я понял смысл: либо Веста станет прибыльной в течение восемнадцати месяцев, либо станцию закроют, а всех отправят домой.

Директора звали Прюэтт.

Это был высокий, молчаливый человек лет пятидесяти, с длинным, внимательным лицом. Горный инженер из Питтсбурга, он прежде управлял медными рудниками в Чили и никелевыми разработками в Садбери.

В первую же неделю он обошёл всю станцию. Каждый тоннель, каждый цех, каждую жилую комнату. Ходил с планшетом и всё записывал. По вечерам садился в столовой за длинный шахтёрский стол, ел лапшу и расспрашивал людей об их детях. К концу месяца он знал больше имён, чем сама Раиса.

Он не был дурным человеком.

В том-то и заключалась неприятность.

Дурного человека можно ненавидеть.

В июне Прюэтт встал в столовой и сообщил нам, без всяких вежливых шрифтов, что станция теряет деньги на каждой тонне руды. Он нашёл возможности сократить расходы в дробильном цехе, в системе очистки воздуха, в оранжерее и на монетном дворе. Если мы позволим ему это сделать, сказал он, Веста выживет. Если нет — погибнет.

Монетный двор входил в число статей экономии.

Печь расходовала электричество, которого у нас не было в избытке. Гравёру полагалось жалованье.

А в Женеве имелась машина.

Её доставили июльским рейсом, в ящике величиной с исповедальню.

Машина была очень красива.

Большой белый шкаф. Он получал рисунок с экрана и за несколько минут вырезал штемпель лазером, с точностью, которой я не достиг бы даже в том случае, если бы до конца жизни не выпускал из рук своих штихелей.

На Земле его испытывали целый год. В Женеве, Претории, Осаке. На всех сплавах, значившихся в каталоге консорциума. Десять тысяч ударов. Ни одной испорченной монеты.

Я прочёл отчёты.

Они были безупречны.

Я искал в них ошибку. Бог свидетель, искал. Целую неделю, каждый вечер, сидя со стаканчиком граппы и увеличительным стеклом.

Все сплавы из каталога.

Железа Реясильвии в каталоге не было. Но тогда мне это не пришло в голову.

Ведь белый шкаф умел ещё и самостоятельно обрабатывать металл. Быстрый электрический отжиг прямо во время чеканки. В отчётах говорилось, что он превосходит любую печь.

Я поверил.

Мне хотелось быть человеком, который верит отчётам.

Кроме того, рисунки для машины присылал консорциум.

У консорциума существовало правило, общее для всех его горнодобывающих станций от Цереры до Титана: на монете должен помещаться портрет должностного лица, лично отвечающего за её стоимость. Портрет заключался в стандартную рамку.

Это не было тщеславием.

Я спросил Прюэтта, и он даже покраснел, объясняя мне это.

Речь шла об ответственности. Лицо на монете принадлежало человеку, к которому шахтёр мог прийти, если деньги вдруг окажутся ничего не стоящими.

Прюэтт ненавидел эту затею. Он сам сказал мне об этом в мастерской, стоя с руками в карманах и глядя на белый шкаф так, словно ему велели пристрелить собственную собаку.

Но он подписал бумаги.

Он согласился поместить своё лицо на деньги, потому что кто-то должен был поручиться перед шахтёрами за их стоимость. Женева не желала брать на себя такую ответственность. А он взял.

Пожалуй, это был самый порядочный поступок, какой я видел за весь тот год.

И поступок этот поступил в белый шкаф, а вышел из него в виде портрета, заключённого в стандартную рамку консорциума.

Рамка была квадратной.

Строгий квадратный портрет. Длинное, внимательное лицо внутри жёсткого квадрата, врезанного в круглую монету, словно почтовая марка в конверт. Все края были острыми и чистыми, как лезвия.

В первый понедельник августа по внутренней сети станции передали объявление:

«С сегодняшнего дня гравировка линий осуществляется посредством матриц».

Я перечитал эту фразу четыре раза.

Она напоминала приказ о казни.

В сущности, так оно и было.

Больше не вырезали мои линии.

Вырезали меня.

— Вы могли бы остаться, — сказал Агоп, всё ещё держа мои штихели. — Запонки делать. Обручальные кольца. Картинки на шлемах.

— Я ремесленник, — ответил я. — Только и всего. Человек с девятью кусочками стали. У них теперь есть шкаф, который делает мою работу за несколько минут, лучше и дешевле. И есть человек, которого я даже ненавидеть не могу, потому что ему нужна эта экономия, чтобы четыреста человек остались живы. Не стану же я до конца дней вырезать запонки на дне астероида и смотреть на всё это.

— Значит, уезжаете.

— Уезжаю.

— Когда?

— В четверг. Когда облетят клёны.

Агоп кивнул, словно всё понял.

На Весте это действительно было понятно.

Клёны принадлежали Люсетт.

Люсетт Буавен приехала из Квебека двенадцать лет назад заведовать оранжереей. Посреди купола, среди фасоли, сои и резервуаров с тиляпией, она посадила из семян шесть сахарных клёнов.

Она говорила, что не может жить там, где не бывает настоящей осени.

Поэтому освещение для клёнов она устроила по земному календарю, точнее, по квебекскому. Длинные дни, короткие дни, холодные ночи. И каждый год на Весте, где никаких заметных времён года не существовало, поскольку это был просто кусок камня, вращавшийся где-то на краю света, шесть клёнов в оранжерее становились красными и золотыми, а потом роняли листья.

И вся станция приходила на них смотреть.

В том году листопад совпал с окном межпланетного перелёта.

«Маргарета» должна была отойти от полярного причала в четверг, в пять часов по станционному времени, сначала к Марсу, а оттуда к Земле.

К четвергу клёны обнажатся.

И я буду на борту.

Уезжать можно, сказал я себе, когда клёны сбросят листья. Как только деревья останутся стоять одни.

Мне казалось, что для человека, двадцать лет изготовлявшего деньги целого мира, это вполне приличное расписание.

Уехать вместе с листьями.

Агоп выписал мне залоговую квитанцию.

Номер семь.

Ломбард существовал всего три дня.

— Семь, — сказал он, усмехаясь. — Счастливое число. Тридцать дней на выкуп. Потом инструменты мои.

— Через тридцать дней я буду в Турине.

— Значит, мои, — весело заключил Агоп.

Он убрал штихели в ящик, а я вышел мимо очереди и поднялся по Спирали, чтобы сообщить Раисе о своём отъезде.

Теперь придётся объяснить, что такое Спираль, что такое вершина, кто такая Раиса и при чём здесь револьвер.

Станция наша выстроена внутри центральной горы кратера Реясильвия, расположенного почти точно на южном полюсе Весты.

Гора эта огромна. Одна из самых высоких во всей Солнечной системе, более двадцати километров. Большая рыхлая куча камня и обломков, поднявшаяся при древнем ударе посреди кратера и застывшая. Станция вгрызлась в её верхушку, как червяк в яблочный черенок.

Спираль — главный коридор, который вьётся внутри вершины от причала внизу до смотрового купола наверху.

А над смотровым куполом, на открытой скале, на самом полюсе, имеется ровная площадка величиной с теннисный корт. По краям стоят перила, кругом звёзды, а посреди площадки лежит большой валун, который шахтёры называют Прощальным камнем.

Когда кто-нибудь навсегда покидает Весту, Раиса Толкачёва стреляет с этого камня из дедовского револьвера.

Револьвер называется «Наган».

Русский армейский образца 1895 года. Семь патронов, длинный тонкий ствол, особое уплотнение пороховых газов и механизм, работающий с таким скрипом, словно открывают заржавленные ворота.

Дед Раисы носил его на войне с Германией, той, большой. Отец брал его в Афганистан. Сама Раиса привезла оружие сначала на Цереру, в ящике с надписью «Медицинские принадлежности», а затем в том же ящике на Весту.

Пороху воздух не нужен. Он содержит всё необходимое для горения.

Поэтому в вакууме «Наган» стреляет ничуть не хуже, чем когда-то под Сталинградом.

Чего он не любит, так это холода.

На полюсе температура опускается до минус ста пятидесяти, и обычная оружейная смазка превращается в камень. Раиса держит револьвер в подогреваемой кобуре на поясе скафандра до последней секунды, а механизм смазывает сухим графитом.

Первый родившийся на станции ребёнок, тот самый трубопроводчик, приварил к спусковому крючку длинный изогнутый выступ, чтобы Раиса могла нажимать на него в толстой перчатке.

Стреляет она сидя, опершись о камень, обеими руками.

Такова физика Весты.

И, надо сказать, это единственное обстоятельство, которое когда-либо по-настоящему заинтересовало землян.

Веста — маленький мир.

Настолько маленький, что если бросить здесь что-нибудь вбок с достаточной скоростью, предмет не упадёт вниз.

Он будет падать вокруг.

С вершины полярной горы для этого нужна скорость около двухсот девяноста метров в секунду. Выстрел должен быть направлен строго горизонтально, чтобы пуля обогнула широкое экваториальное утолщение Весты, прошла вокруг всего астероида и вернулась туда, откуда вылетела.

Винтовка послала бы её прочь, в космос.

Обычный пистолет слишком слаб.

А вот «Наган» Раисы, с тяжёлыми зарядами, которые она сама готовит на верстаке в своей комнате и называет «вестинскими», сообщает пуле как раз около двухсот девяноста метров в секунду.

Если выстрелить с полюса, единственной точки вращающегося мира, которая сама не движется вокруг оси, пуля поднимется над изгибом горизонта и исчезнет.

Она облетит всю Весту.

Пройдёт над экватором, над тёмной стороной, над противоположным полюсом, снова над экватором, над огромным краем Реясильвии.

Маленькая луна.

Семиграммовая луна.

Единственная луна, какая когда-либо была у Весты.

И через два часа с четвертью она вернётся к месту выстрела.

Но вот о чём на Земле никто не задумывается, пока ему не объяснишь.

Вернётся она точно так же, как улетела.

На Весте нет воздуха, который мог бы её затормозить. Тело на орбите ничего не теряет. Оно приходит туда, откуда вышло, с той же скоростью — двести девяносто метров в секунду.

Пистолетная пуля.

Горизонтально.

На высоте ствола.

Сзади.

Если выстрелить стоя на Прощальном камне и остаться там стоять, через два часа с четвертью пуля появится из-за горизонта у вас за спиной и ударит в затылок шлема, словно кувалдой.

На маленьком мире рано или поздно сам становишься мишенью собственного выстрела.

Раиса узнала об этом с первого раза.

Было это в 2122 году, когда первый из её шахтёров собирался домой после двух лет на камне. Украинский бурильщик по фамилии Бойко, человек с больной спиной и добрым сердцем.

Раиса вывела его на полюс, встала на камень, навела «Наган» точно на горизонт и выстрелила в честь отъезжающего.

Отдача была такой же, как на Земле.

Но на Весте взрослая женщина в скафандре весит примерно столько, сколько сумка с покупками.

Раиса села задом в пыль с такой силой, что проскользила целый метр до перил.

Весь полюс захохотал по общей радиосвязи.

Раиса выругалась и осталась сидеть в пыли, вне линии выстрела, потирая ушибленный локоть и сердясь на весь свет.

Просидела так два часа.

А потом вдруг за камнем что-то звонко щёлкнуло.

На скале, ровно на той высоте, где прежде находилась её голова, появился белый след. Он виден до сих пор.

Что-то с визгом отскочило от камня, покатилось по пыли и остановилось у сапога Бойко.

Это была пуля.

Она угодила бы Раисе прямо в затылок шлема.

Шлем, вероятно, выдержал бы. Его делали с расчётом на удары и посильнее. Но Раису сбило бы с ног и понесло по площадке, а с той стороны между площадкой и двадцатикилометровым склоном горы имелись только перила.

Отдача спасла ей жизнь.

Бойко поднял пулю, посмотрел на неё, потом на белый след, потом на Раису, сидевшую в пыли, и так расхохотался, что заплакал внутри шлема.

Он уехал на Украину.

Через четыре года вернулся, с новой спиной и прежним сердцем, и теперь заведует всеми буровыми работами.

После этого Раиса установила правила.

А правила Раисы на Весте старше любого закона.

Перед Прощальным камнем, вдоль линии выстрела, шахтёры насыпали длинный невысокий вал из просеянного реголита, мелкого, как мука. Вал был по пояс высотой и три метра длиной. Его назвали Ловушкой.

Позади камня на всякий случай прикрепили к скале толстый лист корпусной стали.

Стрелять полагалось сидя, с упором, направляя ствол на ладонь ниже горизонта, чтобы вернувшаяся пуля скользнула по верхушке Ловушки, а не пролетела на высоте человеческой головы.

Сразу после выстрела стрелявший должен был сойти с камня и укрыться за перилами. Все остальные находились там заранее, достаточно далеко в стороне от плоскости орбиты.

И в течение двух часов с четвертью никто не имел права ступать на линию выстрела.

Отъезжающий стоял у дальнего конца Ловушки, сбоку от линии, возле небольшой пирамидки из камней, которую шахтёры называли Порогом.

Когда пуля возвращалась, она появлялась невидимо, на полной скорости, почти горизонтально, врезалась в верхушку Ловушки, и пыль взлетала, словно от взрыва.

Пуля пропахивала три метра рыхлого реголита, постепенно теряя скорость, отдавая её пыли по частям, и наконец выбиралась из конца борозды, уже обессиленная.

Потом падала с края насыпи и медленно катилась по камню к Порогу.

Если она докатывалась до Порога, это означало, что отъезжающий когда-нибудь вернётся.

Не всегда, разумеется.

Это важно.

Веста неровная.

Сила тяжести распределена здесь неравномерно. Над древними плотными породами она больше, над рыхлыми обломками меньше. Пулю чуть-чуть тянет в одну сторону, чуть-чуть в другую, и её путь отклоняется.

Иногда она врезается в гору на обратной стороне астероида и не возвращается вовсе.

Иногда прилетает на сотню метров в стороне, падает где-нибудь в тёмную пыль, и её больше никто не видит.

А случается, ударяет в стальной лист позади камня с таким звоном, что его чувствуешь подошвами.

По словам шахтёров, в Ловушку попадает одна пуля из четырёх.

Если не попадает, это ничего не значит, говорит Раиса.

Это значит только, что Веста кривая.

Она стреляет и в память умерших.

Когда Нильс Эрикссон погиб в сорок первом году при разгерметизации дробильного цеха, Раиса выстрелила за него.

Пуля не вернулась.

Раиса сидела за перилами при свете звёзд, держа револьвер в перчатке, и очень тихо произнесла по радио, так, чтобы слышали только находившиеся на полюсе:

— Умер? Странно.

И всё.

Больше о своём горе она никогда не говорила.

Странно.

Потом спустилась вниз.

Надо сразу признаться, что всё это совершенно незаконно и вряд ли вполне разумно.

Обычай нарушал устав кооператива, правила безопасности консорциума, условия страхования межпланетных перевозок и, как заметила Люсетт в первую же неделю после приезда, здравый смысл.

Впрочем, здравый смысл на Весте никогда не пользовался большим правом голоса.

Пуля, которая не вернулась, вовсе не обязательно пропала.

Возможно, она всё ещё летает там, маленькая семиграммовая луна, за которой никто не присматривает. Кружит над дорогами станции, над полярным причалом, над прибывающими кораблями, пока неровное притяжение Весты не заставит её врезаться в какую-нибудь гору.

Никто не знает, в какую именно и когда.

Ни один радар не способен проследить за предметом величиной с кончик пальца на обратной стороне целого мира.

На станции это известно всем.

Знали и в тот год, когда уезжал Бойко. Тогда шахтёры всю ночь просидели в столовой, споря об опасности.

А утром поступили так, как обычно поступают шахтёры с опасностью, с которой решили примириться.

Приняли постановление.

Оно и сейчас висит на доске объявлений в столовой, пожелтевшее, напечатанное на машинке, рядом с меню лапшичной.

В постановлении сказано, что всякий член кооператива, погибший от случайной пули прощального салюта, должен быть похоронен за счёт кооператива в кратере по собственному выбору. Кооператив, со своей стороны, обязуется ходатайствовать перед Международным астрономическим союзом о присвоении этому кратеру имени погибшего, как героически павшего при исполнении традиционного обряда.

Постановление приняли единогласно, поднятием рук.

Раиса, считавшая, что попасть в неё всё равно невозможно из-за её маленького роста, проголосовала дважды.

Несколько лет спустя Пим, которой тогда было девять, прочитала правила Астрономического союза и объявила в столовой, что кратеры Весты получают имена исключительно в честь весталок и знаменитых женщин Древнего Рима.

Следовательно, всякий шахтёр, желающий воспользоваться постановлением, должен сперва, хотя бы посмертно, быть принят в коллегию весталок.

В тот же вечер постановление дополнили соответствующим пунктом.

Под ним висит список под заголовком «Зарезервированные кратеры», написанный карандашом.

Против фамилии Бойко стоит Марция, против фамилии Чена — Кальпурния.

Против моей фамилии ничего нет.

Я так и не сумел выбрать.

Мы все были немного не в своём уме.

Иначе, пожалуй, и не поселились бы на дне астероида. А те, кто прибывал сюда совершенно нормальным, скоро наверстывали упущенное.

Раз в несколько лет кто-нибудь жаловался на Землю.

Инспектор по безопасности с межпланетной линии, заезжий священник, однажды школьная учительница из Лозанны, прожившая у нас три недели и написавшая сразу в четыре министерства.

Земля присылала письма.

Письма вывешивали рядом с постановлением.

После истории с учительницей одно из них дошло до страховщиков кооператива в Цюрихе.

Цюрих, вместо того чтобы возмутиться, чего от страховых компаний вообще ожидать не следует, занялся арифметикой.

Были подсчитаны все когда-либо произведённые салюты, и те, чьи пули вернулись, и те, чьи не вернулись; размеры пули, размеры неба над Вестой, число людей, одновременно находящихся под этим небом, и продолжительность их пребывания снаружи.

Вероятность того, что случайная семиграммовая луна хотя бы коснётся кого-нибудь на станции, оказалась меньше вероятности погибнуть от любого другого местного обстоятельства: разгерметизации, дробилки, холода, падения в Спирали или лапши Чена.

Да и в случае попадания, добавил Цюрих, никто не погибнет.

На поверхности все носят жёсткие скафандры с защитой от микрометеоритов, которые прилетают со скоростями в несколько километров в секунду и относятся к пистолетным пулям без всякого уважения.

Стёкла шлемов выдерживают удары посильнее свинца, летящего со скоростью двести девяносто метров в секунду.

Крыши станции по той же причине укрыты тремя метрами реголита, а корабли имеют собственную защиту.

Самое худшее, что может сделать случайная пуля, — сбить человека с ног.

Цюрих изложил всё это очень вежливым шрифтом и всё-таки повысил страховой взнос.

Из принципа.

Это письмо тоже висит на доске.

Один случай, впрочем, действительно произошёл.

Старый Чен возвращался от рудных складов через неделю после какого-то салюта, о котором уже никто не помнил. Вдруг нечто ударило его между лопатками, словно захлопнувшаяся дверь, и он повалился лицом в пыль — очень медленно, как всё падает на Весте.

Пролежал он достаточно долго, чтобы сочинить целую речь.

В столовую явился весь серый от реголита и потребовал закрепить за ним Кальпурнию на основании того, что героизм не обязан дожидаться смерти.

Была ли это пуля или метеорит, никто не знал ни тогда, ни впоследствии. Предмет отскочил куда-то в темноту и исчез. А синяк между лопатками выглядит одинаково, кто бы его ни прислал.

Пим, которой было уже двенадцать и которая ради развлечения занималась арифметикой в цюрихском духе, разложила на столе свои расчёты и объявила, что почти наверняка это был метеорит.

Метеоритов над Вестой гораздо больше, чем пуль Раисы, и им совершенно безразлично, с кем прощаются шахтёры.

Все согласились, что Пим права.

Но кооператив всё-таки посвятил вопросу целый вечер и постановил, что на Весте всякое сомнение разрешается в пользу луны.

Беспокоить Астрономический союз не стали.

Зато сделали кое-что получше.

Чену присудили бесплатную порцию его собственной лапши пожизненно и почётное прозвище.

Прозвище прижилось немедленно. Английский язык словно несколько столетий хранил для этого случая слово moonstruck — поражённый луной.

Теперь Чен официально считался человеком, в которого угодила луна, единственным во всей Солнечной системе, кому позволялось так себя называть без возражений со стороны врачей.

Надпись появилась на двери его лапшичной.

Она же значилась в меню рядом с той самой бесплатной порцией.

А потом, как это всегда бывает на дне астероида, родилась легенда.

Кого однажды ударит вестинская луна, тот непременно вернётся на Весту, куда бы ни уехал.

С тех пор время от времени какой-нибудь новоприбывший землянин начинал с надеждой прогуливаться возле полюса в дни прощальных салютов, и Бойко приходилось выводить его оттуда под локоть.

Больше ни в кого не попало.

Остальные из нас были просто слегка тронутыми.

Никто не погиб.

Список зарезервированных кратеров так и не понадобился.

Нильс был моим другом.

Лучшим прессовщиком, какого когда-либо знал монетный двор. Большой, медлительный швед, который во время работы пел церковные гимны и мог отчеканить тысячу монет за день, ни разу не сместив рисунок относительно центра.

За неделю до разгерметизации он пришёл ко мне в мастерскую и попросил одолжить два штихеля: маленький полукруглый и тонкий овальный.

Он делал музыкальную шкатулку ко дню рождения дочери в Уппсале и хотел вырезать её имя на крышке.

Штихели он положил в нагрудный карман.

А во вторник дробильный цех потерял стену, и всё, что находилось внутри, вылетело в кратер.

Нильс вместе со штихелями.

Нильса потом нашли.

Штихели — нет.

Они лежат теперь где-то на дне Реясильвии, два маленьких кусочка туринской стали в серой пыли, где ничто не движется.

И будут лежать там же, когда погаснет Солнце.

Я не стал их заменять.

И никогда не говорил «девять».

Я считал их одиннадцатью.

Наверное, так и буду считать до конца жизни.

Раиса сидела в смотровом куполе, когда я туда пришёл.

В инвалидном кресле, с пледом на коленях и «Наганом» поверх пледа.

Она чистила револьвер.

Ей было девяносто два года.

Маленькая, с ребёнка ростом, с лицом, похожим на грецкий орех, побывавший в огне, и глазами, острыми, как два сверла.

Она смотрела сквозь купол на звёзды и не обернулась.

— Агоп дал хорошую цену? — спросила она.

Я ничего ей не говорил.

Раисе вообще никогда не требовалось ничего рассказывать.

— Приличную.

— В четверг?

— В четверг.

Она очень медленно провела латунным шомполом по стволу «Нагана». Пальцы у неё были искривлённые.

— Я выстрелю за тебя, — сказала она.

— Лучше не надо.

— Выстрелю, потому что стреляю за всех.

Наконец она посмотрела на меня.

— Не рада я, что ты уезжаешь, Абель.

— Знаю.

— Американец поместил своё лицо в квадрат на моих деньгах, — сказала Раиса.

Она подняла револьвер к свету и посмотрела сквозь ствол на звёзды.

— Хороший человек. Добрые намерения. Сорок лет назад я бы сама его наняла.

Она опустила оружие.

— Помнишь, что говорил тебе отец?

— Никогда не оставлять острых углов.

— Никогда не оставлять острых углов, — повторила Раиса. — Именно там металл помнит, что его ударили.

Она положила револьвер на плед.

— Твои монеты не ломаются, Абель. Двадцать лет. Я каждую пробовала на зуб.

— Его тоже не будут ломаться. Машина лучше меня. Я читал отчёты.

— Читал, значит, — сказала Раиса.

У неё это не было вопросом.

И снова принялась чистить револьвер.

Я спустился собирать вещи.

Времени это заняло немного.

Двадцать лет на астероиде, а всё имущество укладывалось в положенные сорок килограммов. Большую часть составляли книги.

Мастерскую я оставил как была.

Пресс, лампа, верстак, тиски, маленькая печь с открытой, уже холодной дверцей.

Коробка старых штемпелей. Вся история денег Весты, запечатлённая в стали. Двадцать лет оборотных сторон: купол, дробилка, сапоги, ребёнок.

Я оставил их на верстаке для того, кто придёт после меня.

То есть ни для кого.

В среду вечером, в свой последний вечер, я надел скафандр и вышел наружу.

Давно я не бывал на поверхности.

На станции это обычно ни к чему. Живёшь в Спирали. Снаружи работают шахтёры, водители и дураки.

Но мне хотелось посмотреть на собственные следы.

На Весте нет воздуха.

Нет ветра.

Нет дождя.

Ничто не тревожит пыль, кроме редких микрометеоритов и ещё одного мёртвого мирка, который раз в сотню миллионов лет может столкнуться с этим.

Когда ступаешь по реголиту Весты, след остаётся.

Не на одно время года.

На всё время, пока существует Веста.

Дорожки станции на вершине освещены невысокими красными фонарями. Они стоят через каждые двадцать метров, чтобы водители могли найти дорогу в темноте.

В красном натриевом свете каждый отпечаток, когда-либо оставленный на вершине горы Реясильвии, виден так отчётливо, словно сделан вчера.

Каждая бороздка подошвы, каждая царапина.

Целая летопись двадцатилетних приходов и уходов, вдавленная в серую пыль и подсвеченная красным, будто кто-то прошёл по дорожкам с раскалённым железом.

Среди этих следов была одна тропинка, принадлежавшая мне.

В первые годы я каждый вечер выходил к краю вершины смотреть, как Солнце поднимается над краем кратера.

Ходил всегда одной дорогой.

Тысячи следов, наложенных один на другой, образовали небольшую канавку от шлюза четвёртого уровня до края обрыва и обратно.

Люсетт называла её дорогой Маркетти.

В тот последний вечер я прошёл по ней в красном свете и остановился в конце.

Внизу уходила в темноту вся Реясильвия, триста километров кратера.

Где-то там, на его дне, лежали два штихеля и музыкальная шкатулка, так и не попавшая в Уппсалу.

Я обернулся и посмотрел на свою дорогу, словно выжженную фонарями в пыли.

Что бы ни случилось, подумал я, она останется.

Глупо было находить в этом утешение.

Но я находил.

И вернулся внутрь.

В четверг утром клёны сбросили листья.

Вся станция собралась в оранжерее.

Люсетт приглушила свет, устроив осенний день, и прибавила вентиляторы, чтобы получился ветерок.

Шесть клёнов стояли посреди фасоли, роняя красные, золотые и коричневые листья.

Листья опускались медленно, необыкновенно медленно, как во сне.

Они плыли сквозь тёплый влажный воздух над резервуарами с тиляпией, над лицами четырёхсот шахтёров, поднявших головы.

Ложились на плечи, на волосы.

Так медленно, что дети успевали ловить их руками.

Пол купола был красен от листьев, местами по щиколотку.

Люсетт стояла под самым большим клёном с закрытыми глазами.

Это был единственный день в году, когда она позволяла себе тосковать по дому.

Я стоял позади всех.

Клёны освобождались от листвы.

Листья отпускали ветви.

Ну вот, подумал я.

Знак.

Пора.

Там меня и нашла Пим.

Пим была моей ученицей.

Семнадцать лет, родилась на Весте, второй ребёнок в истории станции.

Худая, острая, сердитая девчонка с руками хирурга и полным отсутствием терпения.

Три года я учил её резать штемпели.

С тех пор как прибыл белый шкаф, она перестала разговаривать со всеми на станции, в том числе со мной.

Она пробралась сквозь толпу, с листьями в волосах, и ничего не сказала.

Просто встала рядом.

Потом, глядя на клёны, а не на меня, произнесла:

— Раиса всю ночь не спала.

— Ей девяносто два. Она вообще не спит.

— Она сидела за верстаком. С ювелирными весами. Взвешивала порох. По крупинке. Я принесла ей чай в три часа, а она меня выгнала. И у неё были разложены гравитационные карты. Старые, ещё с первой съёмки, все исписанные карандашом. Она линейкой что-то чертила на фотографии горизонта.

Пим посмотрела на меня.

— Она никогда прежде этого не делала. Ни для кого. Даже для Бойко.

Я ничего не ответил.

Листья продолжали падать.

— Все поднимутся наверх, — сказала Пим. — В час.

Они действительно пришли все.

Вот чего я не ожидал.

Не несколько друзей.

Все.

Все свободные от смены скафандры станции, человек сто пятьдесят, стояли в звёздном свете вдоль перил площадки на вершине полюса, в стороне от линии выстрела, как полагалось по правилам.

Потёртые белые скафандры, имена на груди.

Бурильщик Бойко.

Люсетт с кленовым листом, застрявшим в уплотнении шлема.

Старый Чен из лапшичной.

Трубопроводчик, который был первым ребёнком.

Агоп в чужом скафандре на два размера больше нужного, с ювелирной лупой, по-прежнему торчавшей в глазу под шлемом.

И Пим.

Перед Прощальным камнем лежала Ловушка, серая, гладкая, только что разровненная. Три метра просеянной пыли.

Она ждала.

Я подошёл к Порогу, у дальнего конца насыпи, и встал сбоку от линии выстрела, как полагается отъезжающему.

А на камне сидела Раиса.

Маленькая, в детском скафандре, упершись спиной в валун.

В обеих перчатках она держала «Наган», только что вынутый из тёплой кобуры.

Она не смотрела на меня.

Она смотрела на горизонт.

Но не вообще на горизонт, как смотрела когда-то при отъезде Бойко и как я видел её смотреть при дюжине других прощаний.

Она смотрела в одну определённую точку.

В узкую выемку между двумя чёрными зубцами скалы на дальнем краю вершины.

Я увидел, как она передвинулась на камне на несколько сантиметров влево.

Потом чуть назад.

Опустила ствол на волосок.

Потом ещё на волосок.

И замерла.

Так мой отец держал штихель над сталью перед первым надрезом.

Не шевелясь.

Не дыша.

Слушая металл.

Потом она выстрелила.

На Весте нет звука.

Выстрел чувствуешь.

Лёгкий толчок сквозь камень под сапогами, облачко серого дыма, которое никуда не уносит, которое висит перед дулом, а потом очень медленно растворяется в пустоте.

Маленькая вспышка.

Маленькое тело Раисы качнулось назад и осталось на камне, удержанное упором.

Пули не видно.

Просто знаешь, что она улетела.

Знаешь, что где-то там, уже сейчас, она проходит над краем мира, огибает его, падает и падает, но никак не может упасть.

Семиграммовая луна отправилась в свой единственный кругосветный путь вокруг единственной планеты, которую ей суждено узнать.

Раиса опустила револьвер.

Убрала его в кобуру и медленно слезла с камня.

Бойко подошёл, поднял её в кресло и отвёз за перила, в сторону от линии, как полагалось.

Она сидела, сложив руки на коленях.

— Уезжает, — сказала она по радио своим сухим, маленьким голосом. — Странно.

И больше ничего не оставалось, как ждать два часа с четвертью.

Люди уходили и возвращались.

Нельзя два часа стоять на полюсе астероида без дела. Холодно, скучно, скафандр чешется.

Спускались попить чаю, потом снова поднимались, непременно обходя площадку сзади перил.

Разговаривали по радио о пустяках.

О клёнах.

О ценах на руду.

О листке Люсетт.

Я стоял у Порога.

Раиса сидела в кресле за перилами и ни на что не смотрела.

Мой чемодан лежал у шлюза.

«Маргарета» стояла у причала в двадцати километрах под моими ногами и прогревала двигатели.

В два двадцать, когда до возвращения пули оставалось пятьдесят пять минут, на полюсе появился Прюэтт.

Он вышел из шлюза быстро, слишком быстро для местной тяжести, чуть не перелетел через край, ухватился за перила и направился ко мне длинными, неловкими, плавучими шагами.

Бойко крикнул ему по общей связи, чтобы держался подальше от линии.

Прюэтт послушался, едва-едва.

По частному каналу я слышал его дыхание ещё до того, как он заговорил.

Одна перчатка была сжата в кулак.

Он протянул её мне и разжал.

Монеты.

Его монеты.

Семь или восемь штук нового выпуска, с длинным внимательным лицом в жёсткой квадратной рамке.

Разломанные.

— Ночная смена, — сказал он. — На дробилке. Час назад они закончили работу, открыли шкафчики, а вся получка вот такая. Вся. И в магазине тоже. Сдача у Чена. Касса столовой. Они ломаются повсюду. У Агопа на прилавке целая миска. Он отказывается их принимать. Говорит, это щебёнка.

Голос его оставался ровным и очень тихим.

Так говорит человек, управлявший рудниками и знающий, что происходит с толпой, когда её жалованье превращается в щебёнку.

— Машина утверждает, что со штемпелями всё в порядке. Я провёл все проверки. Все до одной. Чеканка идеальна. Отжиг идеален. Женевские испытания были идеальны. Десять тысяч ударов.

Он посмотрел на обломки в своей перчатке.

— Не понимаю, Маркетти. Не понимаю, что происходит.

Я взял у него кусочки.

В звёздном свете, через стекло шлема, трудно рассматривать мелкие предметы.

Я подносил обломки к забралу один за другим, поворачивал их в свете звёзд, далёкого маленького Солнца и красных дорожных фонарей.

Смотрел.

И вдруг увидел всё с такой ясностью, словно передо мной лежала напечатанная страница.

И почувствовал нечто, что мне хотелось бы назвать торжеством.

Но это не было торжеством.

Каждая монета раскололась по лицевой стороне.

Каждая трещина начиналась в углу квадратной рамки, в остром углу стандартного рисунка консорциума, и расходилась оттуда по круглому полю монеты, как трещина по льду.

А у основания каждой трещины, в самой точке её зарождения, в том месте, где штемпель вырезал самый острый угол, виднелась крошечная серая точка.

Троилит.

Вкрапление величиной с маковое зёрнышко.

Таких вкраплений полно в железе Реясильвии.

Двадцать лет я медленно отжигал их в заготовках, по часу в печи, которую консорциум больше не мог себе позволить.

Отжиг белого шкафа был совершенен для всех сплавов из каталога.

Быстрый.

Чистый.

Электрический.

Слишком быстрый для этого металла.

Машина никогда не встречалась с железом, в котором сохранились включения погибшего мира.

С металлом, который миллиард лет назад получил такой страшный удар, что из земли поднялась гора, и с тех пор помнил его каждой своей крупинкой.

Белый шкаф ничего не сделал неправильно.

Ему просто никто не объяснил, с чем он имеет дело.

А холод ночной смены, минус сто пятьдесят в шкафчиках возле дробилки, проник в монеты и нашёл углы.

Совершенные, острые углы.

Нашёл маленькие серые семена памяти, спрятанные в них.

И металл вспомнил.

И разошёлся.

Я ничего не выиграл.

Вот что я понял, стоя под звёздами с обломками в перчатке, пока семиграммовая луна облетала дальнюю сторону мира.

Я не оказался прав, а машина не оказалась неправа.

Никто не ошибся.

Просто мир был старше каталога.

Он помнил форму каждого удара, который когда-либо получил, и все эти годы ждал, когда кто-нибудь об этом забудет.

— Вы можете исправить? — спросил Прюэтт.

— Машину можно исправить. За несколько месяцев. Медленный отжиг, другая рамка, закруглённые углы. Женеве придётся переписать...

— У меня нет нескольких месяцев.

Он сказал это очень тихо.

— Если в понедельник жалованье останется щебёнкой, люди остановят дробилку. Если дробилка простоит неделю, Женева закроет станцию. Они ищут повод. Четыре месяца я не давал им ни одного.

Он посмотрел на меня сквозь стекло шлема.

Его длинное внимательное лицо было серым.

— Вы можете исправить? Вручную. По-своему. Сейчас. Вашими штемпелями, вашей печью, вашими заготовками. Столько, чтобы мы продержались, пока машину не наладят. Месяц. Два. Я заплачу вам всё, что у меня есть. Я знаю, что вы уезжаете из-за меня. Знаю, о чём прошу.

— Я улетаю в пять, — сказал я. — А мои инструменты в ломбарде.

Он не понял, что это значит.

Обернулся к Агопу, стоявшему в чужом скафандре с лупой в глазу.

Агоп слегка помахал ему рукой.

Было половина третьего.

Оставалось сорок пять минут.

И все эти сорок пять минут я стоял у Порога, держа в одной перчатке сломанные монеты Прюэтта, а другую оставив пустой, и боролся с собой.

Не стану утверждать, что борьба была благородной.

Или короткой.

У меня было место на «Маргарете».

В Турине жила сестра, которую я не видел двадцать лет.

У шлюза лежали сорок килограммов книг.

В ящике ломбарда находились девять кусочков стали.

Одиннадцать.

В мастерской остыла печь.

А позади меня, в красной пыли, была дорога, свидетельствовавшая, что я уже отдал этому камню двадцать лет жизни.

Этого было достаточно.

Боже мой, этого было достаточно.

Никто не мог сказать, что недостаточно.

Но на прилавке ломбарда стояла миска щебёнки, представлявшая собой жалованье четырёхсот человек.

Рядом стоял хороший человек, поместивший на эту щебёнку собственное лицо.

В каждом остром углу таилось маленькое серое семечко троилита.

И был белый шкаф, которому никто ничего не объяснил.

А я знал, как знает всякий ремесленник, как знал мой отец под лампой в Турине, что на всей Весте есть только один человек, умеющий уговорить этот металл забыть прошлое, прежде чем по нему ударят.

И у этого человека была залоговая квитанция.

Люди снова поднимались из шлюза.

Площадка наполнилась.

Все стояли у перил, глядя в одну точку горизонта, на выемку между двумя чёрными зубцами скалы, куда целилась Раиса.

Потом смотрели на Ловушку, серую, гладкую, пустую перед Прощальным камнем.

Я посмотрел на Раису.

Она сидела в кресле за перилами, сложив руки на коленях.

Всю ночь она провела у ювелирных весов, говорила Пим.

Взвешивала порох по крупинке.

Разложила гравитационные карты первой съёмки, все в карандашных пометках.

Сорок лет карандашных пометок.

Каждый плотный гребень, каждая лёгкая впадина, каждое место на этом маленьком кривом мире, где пулю чуть тянет влево или чуть вниз.

Всё это было у неё в голове и на верстаке.

Она чертила линейкой по фотографии горизонта.

Потом села на камень, сдвинулась на несколько сантиметров, опустила ствол на волосок, потом ещё на волосок.

Одна пуля из четырёх, говорят шахтёры.

Они ошибаются.

Одна из четырёх — это когда Веста действует сама по себе.

И я понял, стоя там, что жду не Весту.

Я жду Раису.

Она зарядила пулю девяноста двумя годами знания этого камня и отправила её вокруг целого мира.

И пуля возвращалась, чтобы сказать мне то, чего Раиса не сказала в куполе и никогда бы не сказала.

Потому что Раиса была Раисой.

А Раиса никого не просила остаться.

Три десять.

Три двенадцать.

Пим стояла рядом со мной у Порога.

Она молчала.

Её перчатка лежала на моей руке.

Три четырнадцать.

Ловушка взорвалась.

Пули я не увидел.

Никто никогда её не видит.

Она прилетела горизонтально, невидимая, со скоростью выстрела, и ударила в верхушку Ловушки на ладонь ниже того места, где могла бы находиться человеческая голова.

Точно туда, куда направила её Раиса.

Пыль взлетела сразу по всей длине насыпи длинной серой волной.

Борозда разверзлась от начала до конца в одно мгновение.

Три метра просеянного реголита поднялись в звёздный свет, словно носовая волна корабля, и остались висеть там, не падая, как и положено пыли на Весте.

Очень, очень долго.

Кто-то произнёс по общей связи:

— Господи.

А из ближнего конца борозды, из висящей пыли, очень медленно вывалилось что-то маленькое.

Потерявшее силу.

Отдавшее каждый метр своей скорости терпеливой мелкой серой муке Ловушки.

Оно упало с края насыпи на камень.

Покатилось.

Переворачиваясь с боку на бок, медленно, необыкновенно медленно в этой слабой тяжести.

Прокатилось метр по серому камню, как монета по столу.

И остановилось у носка моего левого сапога.

На Пороге.

Никто ничего не сказал.

Я нагнулся.

В скафандре нагибаться трудно.

Поднял пулю.

Это был маленький комочек серого свинца, расплющенный спереди, отполированный пылью до блеска. На нём ещё виднелись следы нарезов ствола.

С одной стороны он был совсем холодный, с другой тёплый, там, где пролетал над дневной стороной Весты под Солнцем.

Семиграммовая луна.

Она облетела целый мир.

Над экватором, над темнотой, над дальним полюсом, снова над темнотой, над огромным краем кратера.

Всё время падала, падала и никак не могла упасть.

Вернулась из всего этого кривого неба с полной скоростью выстрела, с отклонением всего в ладонь от назначенного места.

Потому что одна старая женщина точно указала ей, куда лететь.

Пыль укротила её ярость.

И она прикатилась к моим ногам, словно собака.

В одной перчатке я держал пулю.

В другой — сломанные монеты Прюэтта.

Я посмотрел на Раису.

Она смотрела на меня сквозь стекло шлема своими глазами-свёрлами и не говорила ни слова.

Позади меня Агоп произнёс своим бетономешалочным голосом, очень тихо, по общей связи:

— Квитанция номер семь.

Кто-то засмеялся.

Потом ещё кто-то.

И вдруг весь полюс захохотал.

Сто пятьдесят шахтёров под звёздами, вокруг маленькой старухи в инвалидном кресле.

Смех шёл по общей связи, трещал в наушниках.

А пыль Ловушки всё ещё опускалась на нас очень медленно, словно серый снег.

Прюэтт стоял рядом и не смеялся.

Он прижал перчатку к стеклу шлема, словно мог закрыть ею лицо.

В Турин я не улетел.

В тот же вечер я выкупил у Агопа свои штихели, в ломбарде у подножия Спирали.

Квитанция номер семь.

С процентами, совершенно грабительскими.

Их заплатил Прюэтт из собственного кармана, старыми монетами.

Моими монетами.

Тем самым железом Реясильвии, которое он с июля хранил в ящике своего письменного стола и никому об этом не говорил.

Я поднялся на четвёртый уровень, включил лампу в мастерской, растопил печь, поставил музыку и сел за верстак.

Пим села рядом.

Её никто не приглашал.

Я развернул замшу.

Вынул изогнутый отцовский штихель, тот, для букв, привезённый из Турина.

Подержал его немного под лампой.

Потом вложил в руку Пим и сомкнул её пальцы.

Она посмотрела на штихель, потом на меня и ничего не сказала.

Для Пим это была целая речь.

А себе я взял три маленьких резца, которые изготовил из сверла в первую зиму на Весте.

Из местного лома.

На местном точиле.

Кривые, некрасивые, мои.

Единственные мои инструменты, сделанные здесь.

И подумал, что сколько бы лет я ещё ни прожил на этом камне, счёт им будет вестись по следам, оставленным этими резцами.

И начал работать.

Только не его лицо.

Я сказал об этом Прюэтту в первый же вечер, и он не возражал.

Кажется, даже обрадовался.

Веста.

Неровная картофелина, вид с южного полюса.

Отпечаток большого пальца — Реясильвия.

Гора посреди отпечатка.

А на вершине — точка.

На обороте новой монеты мы поместили рисунок, придуманный Пим, не мной.

Пуля, огибающая маленький мир.

Совсем маленькая.

Вырезанная с величайшей тщательностью.

И все её края были закруглены.

К Рождеству Прюэтт распорядился переписать программу отжига машины, сделать его медленным, по моим расчётам.

Стандартную рамку консорциума заменили круглой.

Женева не закрыла станцию.

Ни в том году, ни в следующем.

Прюэтт по-прежнему каждый вечер ест в столовой.

По-прежнему помнит имена всех детей.

В книгах монетного двора он записал себя поручителем новых монет, а собственное имя попросил поместить на гурте, маленькими буквами, моим почерком, так, чтобы никто не заметил, если специально не станет разглядывать.

Я вырезал.

Второй штемпель вырезала Пим.

У неё получилось лучше.

Нам понадобился месяц.

Каждую заготовку мы отжигали вручную.

Монеты не ломаются.

«Маргарета» ушла в пять без меня.

Мои сорок килограммов книг улетели на ней к Марсу, а оттуда в Турин, к сестре.

Сестра написала, что книги прибыли, а меня нет, и спросила, не шутка ли это.

Я ответил, что в некотором смысле шутка, что когда-нибудь всё объясню, но в этом году домой не приеду.

Потому что пуля вернулась.

Раиса умерла весной.

Если, конечно, это можно назвать весной.

В оранжерее Люсетт как раз распускались новые листья на клёнах.

Раисе было девяносто три.

Мы выстрелили за неё из «Нагана» с Прощального камня.

Стрелял Бойко.

Сидя, с упором, как она его учила.

Последним из её вестинских патронов.

Тех самых, которые она взвешивала на ювелирных весах и никогда никому не говорила, для чего.

Бойко сразу сошёл с камня и укрылся за перилами.

И мы стояли на полюсе в звёздном свете, в стороне от линии выстрела, два часа с четвертью.

Все.

Вся станция.

Смотрели на Ловушку.

Ничего не прилетело.

Никто не рассчитывал этот выстрел.

Никто и не мог.

По истечении двух часов Бойко сел на камень с пустым револьвером в перчатке и очень тихо сказал по радио:

— Умерла? Странно.

И мы спустились вниз.

Последняя луна Раисы не вернулась.

Возможно, она и теперь где-то там, всё кружит вокруг Весты.

А может быть, нашла свою гору на обратной стороне.

Никто не знает.

Список на стене столовой по-прежнему пуст.

Но у меня на верстаке, в мастерской на четвёртом уровне, под лампой, лежит маленький расплющенный комочек серого свинца, со следами нарезов, отполированный пылью.

Рядом лежит замшевый свёрток со штихелями.

Я всё ещё считаю, что их одиннадцать.

А ясными ночами, то есть на Весте каждую ночь, я выхожу на дорогу Маркетти, в красный свет фонарей, и иду по собственным следам к краю вершины.

Теперь этим следам двадцать один год.

Они словно выжжены в пыли.

Я стою там, засунув руки в карманы скафандра, и смотрю вниз, в темноту кратера, где лежат два маленьких кусочка туринской стали и музыкальная шкатулка Нильса.

А потом поднимаю голову.

У Весты нет луны.

Это всем известно.

Но однажды у меня была своя.

На два часа с четвертью.

Она облетела целый мир, вернулась и легла у моих ног.


Да будет так: открыт ломбард.

Как круг монеты ломкой. Строгий

Квадрат лица. Сегодня строки

По матрицам перекроят.


Кустарь, и только. Можно ли

Уйти, едва отступят клёны?

Пусть разрумянят фонари

Мои следы клеймом калёным.


Уйти? Пусть разрядят наган

Салютом, молвив: "Умер? Странно..."

А месяц верным бумерангом

Воротится к моим ногам.