Христофоровы небеса

Уже давно снится мне, грешному, один и тот же страшный сон: под заунывное пение одетых в рванину псалмопевцев молодая девка в грязно-белой сорочке идёт по талому снегу к ручью. Она ложится на берег лицом в ледяную воду и раскидывает руки, словно Христос. Двое мужиков – братья-помощники – подходят к ней: один держит ей руку и спину, второй — спину и голову. Девка начинает дёргаться — молодое тело сопротивляется умерщвлению. Она трепещет всё больше и больше, раздаётся задавленный звук, затем тело обмякает. Помощники отпускают её, безумный наставник Христофор славит Всевышнего, который получил ещё одну невинную жертву. Я молча смотрю на всё это и ничего не могу сделать для спасения своей невесты, ибо руки мои связаны.
 
Впервые я увидел Евдокию, когда она пыталась перескочить через калдабашину, а проходивший мимо развытной конвой – сучье семя – смеялси над ней. Ужо я их ***ми-то покрыл тогда.
В Мураши я попал, закончив Рязанския курсы НКВД. О чём я думал в конце зимы: работа есть, на хорошем счету у начальства, дом даж дали. Вот бы мне – сироте осесть, да жениться на хорошей молодой девке. Работал я на станции Мураши, переправляя заключённых в Усть-Куломский, Сторожевской, и Сыктывдинский районы валить лес вдоль реки Вычегды на благо нашей советской Родины. Через меня проходили сотни лишенцев, кулаков, попов и прочего контрреволюционного элемента.
Стал я к Дусе ходить, но девка очень редко дома бывала. Не знал я, что Евдокия в скрытницы готовилась. И про Починок ихний не знал. Мать её, укутанная в чёрный платок, была неприветлива, а Дуся, напротив, — видно было, что нравлюсь я ей. Думаю я, что была она тогда перед выбором: семьёй обзавестись, мужиком своим, или в скит «Починок» уйти. Получается, два мужика за её душу боролись: я и наставник ихний — Христофор.
Мы стали изредка прогуливаться, но я волю рукам не давал, а готовился сделать ей честь по чести предложение о замужестве, всем своим уважительным видом показывая, что отношения мои сурьёзные. Ближе к лету стала она совсем замкнутой, тогда-то и открылась мне. Она вдруг заговорила про небеса, царство Анихриста, белые крылья ангелов и спасение:
— Вот ты, Стёпушка на Антихриста работаешь. Посмотри на рестованных своих, у кажного из них белыя крылья за спиной. А у подельников твоих — рога! Ужо я тебя к Христофору отведу, он тябе всё растолкует. И стал я видеть у каторжан крылья за спиной, а у наших — рога.
 
Однажды, когда мы принимали очередной эшелон с пленными, увидел я чудо невероятное! Из третьего с конца вагонзака вдруг выскочили несколько человек и рванули за конвой. Наши только подняли винтовки, чтобы стрелять, а бегуны огромными прыжками перемахнули через конвой, потом через высоку ограду и всё! Наши и понять нихуя не успели. Пустили собак, но и те не угнались за оборванцами. Как мне рассказала Евдокия, это были бегуны, которые знали про Починок град и про другие скиты, что в этих местах рассеяны и поэтому решили бежать здеся — на Мурашах. А могли бы и в другом месте убежать, и никто бы их не догнал, потому как с отрочества они в бегах и могут запрыгнуть очень высоко, хоть на дерево, хоть на крышу, и быстрые, словно ветер, вот так. И все они на Христофоровы небеса хотят попасть, потому от любой власти бегают, окромя божьей.
 
И вот однажды поздно вечером стук в двери: стоит Дусина мамка и говорит мне, что Дуся меня в гости зовёт. Обрадовался я, френч накинул и за ней. Тут меня по голове и стукнули. Очнулся я в морильне, это такая глубокая яма, где сектанты добровольно из жизни уходят. Холод жуткий — весна ведь. Воду мне принесла мать Евдокии, она и рассказала, что невеста моя добровольно из жизни уйти собирается, чтобы в царствие небесное попасть. Вот же ёб твою мать, сектанты проклятые! В туалет хочу по—большому. Вырыл ямку сходил и снова зарыл.
И вот я услыхал пение ихнее и что куда-то все они идут. Как потом выяснилось, в этот день были умерщвлены три девицы из Даниловки. На следующий день — ещё одна. И вот пришла очередь Дуси. Перед этим мне в морильню спустили лестницу, а как только я вылез, сразу схватили и связали. Тут-то я и увидел Христофора. Первое, что бросалось в глаза, это огромная пышная борода, широкая, густая. Одет он был прилично: под попа, но во всё новое и чистое, только сапоги немного испачканы в весенней грязи. А когда я посмотрел ему в глаза, меня дрожь пробила, такая сила и непримиримость была в его взгляде! Мне почему-то вспомнилось, как нам на курсах про Григория Гутмана рассказывали и прочих гипнотизёров. Я лично на их выступлениях не был, но мне показалось, что именно таким и должен быть гипнотизёр, вот как этот самый Христофор.
 
От срубов и землянок сектанты спустились к ручью и стали ждать. Я тоже с ними, поскольку меня к берёзе привязали. И тут сверху раздался вой ихний. Гляжу идёт моя Дуся в белой ночнушке в сопровождении других баб. А Христофор орёт что-то про Антихриста и на меня перстом указывает.
Я кричу: «Не Антихрист я, не Антихрист!» А Дуся идёт по талому снегу к ручью, ложится на берег лицом в ледяную воду и раскидывает руки. А двое мужиков подходят к ней, один держит ей руку и спину, второй — спину и голову. Дуся начинает дёргаться — молодое тело сопротивляется умерщвлению. Она трепещет всё больше и больше, раздаётся задавленный звук, затем тело обмякает. Я плачу словно баба.
И тут раздаётся знакомый грохот прямо из леса. Смотрю, а это наши из револьверов в воздух палят. Я кричу, чтоб развязали меня, кидаюсь к Дусе, переворачиваю, и… она откашливает воду и открывает глаза: «Стёпушка, любимый. Ну раз Господь не хочет меня к себе забрать, пойду за тебя замуж».
Почти всех сектантов сарестовали тогда. Я на Дусе женился и всё у нас хорошо теперь, ребёночка ждём. Только вот снится мне порой страшный сон, а ещё, когда на службе: вижу у наших часто на голове рога, а у заключённых, что по этапу идут, белые крылья.