Окраина

На месте реликтового леса, куда я в прежние годы выезжал на этюды, теперь выросли безликие многоэтажки, похожие на серые меловые скалы. Унылой грядой тянулись они вдоль запылённой магистрали, соседствуя с громоздкими стальными фермами, бетонными фонарями и редкими, чудом уцелевшими деревьями-старожилами.
Новый микрорайон в полной мере удовлетворял железному правилу мегаполиса – чем дальше от центра, тем больше машин и меньше пешеходов. Более того, минуя новостройки, я вообще не встретил ни единой живой души, и это при том, что вокруг меня всё шумело и грохотало, шуршало автомобильными шинами и донимало нелепой музыкой из окрестных домов.
Возникшее здесь новообразование из стекла, бетона и пластика, отделялось от леса многочисленными паркингами, которые, в свою очередь, упирались в железнодорожную насыпь, проложенную в этих краях ещё в те заповедные времена, когда вокруг неё высились сосны и зеленели ели.
А лес по-прежнему синел зубчатой полосой и хорошо просматривался с любой точки, оставаясь непонятым и чуждым для тех, кто собирался возводить на его месте всё новые и новые дома. С этим, наверное, уже нельзя ничего поделать, человек суперхищник по своей природе, и вполне можно предположить, что на земле вскоре совсем не останется леса.
Обойдя огороженную площадку для вездесущих авто, я вскоре оказался в бодрящей лесной прохладе, окружённый праздничным великолепием животворящей Флоры. Однако обустроиться для работы на близлежащей поляне, как это случалось раньше, мне не пришлось: отовсюду над деревьями громоздились отстроенные высотки, и для поиска подходящего пейзажного мотива мне пришлось достаточно далеко углубиться в лесную глушь.
В город я решил возвращаться иным путём. Выйдя на транспортную развилку, где в советские времена стояла монументальная стела с надписью «Ленинград», я пошёл по узкой тропинке в сторону железнодорожной платформы, чтобы на электричке добраться до Финляндского вокзала.
Путь мой шёл по смешанному редколесью и обширным полям, заросшим пижмой, иван-чаем и кустарниковой лапчаткой. Честно говоря, я никогда не пользовался этим маршрутом, хотя такой путь был бы гораздо удобнее, поскольку сама собой отпадала необходимость ехать на перекладных с тяжёлой поклажей, мешающей остальным пассажирам, раздражающихся от всего на свете, особенно от вещей художника.
Миновав плотные заросли бузины и лещины, я оказался на широком открытом пространстве, оконечность которого замыкал старый жилой массив. Он топорщился бесполезными печными трубами, громоздился высокими стенами с лепным декором и выставлял напоказ мощные дорические колонны, удерживающие нависающие фронтоны с декоративными слуховыми окнами.
Свой город я знаю неплохо, но нигде и никогда не встречал никаких упоминаний о бытующей в непосредственной близости от Шувалово-Озерков застройке тридцатых-пятидесятых, широко раскинувшейся на северной городской окраине. К тому же весь этот жилой массив состоял из множества разнородных многоквартирных домов, причём в такой безупречной сохранности, словно был возведён недавно и немедленно занят домовитыми новосёлами.
Все площадки перед зданиями были заняты отдыхающими людьми: кто-то был увлечён партией в шахматы, кто-то резался в домино, кто-то занимался с играющими детьми, а кто-то просто мирно беседовал, восседая на деревянных лавочках возле открытых дверей.
Открытые двери без кодовых замков и предохранительного железа – вот что первым бросилось мне в глаза, когда я смог подойти поближе. Не было здесь и защитных решёток на окнах первых этажей, а во всех дворах были протянуты верёвки, на которых хозяйки деловито развешивали только что выстиранное бельё.
«Где же они паркуют свои машины?» – подумалось мне, когда я обнаружил, что рядом с домами нет ни одного авто. Зато вся эта городская окраина утопала в зелени столетних дубов и клёнов, разбавленных неприкасаемыми кустами ветвистых мохнатых сиреней.
– Вот те на! – изумлённо пробормотал я, глядя на проистекающую вокруг меня жизнь. – Точно заповедник какой-то!
– Заповедник, говорите, – усмехнулся в тёмные усы щёточкой какой-то мужчина в вышедшем из моды шевиотовом пиджаке с плечами с накладной ватой. – Сам-то откуда взялся?
Я удивлённо посмотрел на незнакомца, поскольку совершенно отвык от простоватого обычая бесцеремонно напрашиваться на разговор, так как в нашей каждодневной рутине, где никому до тебя нет никакого дела, такое поведение казалось в диковинку.
– Что значит «взялся»? Направляюсь к Парголовскому вокзалу, решил ваши дома не обходить, а срезать путь к железнодорожной платформе, проходя дворами.
– Эка ты шустряк, паря. Старики сказывали, что до Парголовского вокзала тут рукой подать, но никто так до него пока не добрался. Проходящие поезда мы иногда слышим, но к самим путям нам ходу нет. Коли идёшь на звук, то всё лес да лес, а потом почему-то снова сюда заходишь, словно б и не уходил никуда.
– Так не бывает. Парголовский вокзальчик тут должен быть совсем рядом. В противном случае я ни за что бы сюда не сунулся.
– Охотно составлю тебе компанию до вокзала, даже готов тащить на себе всю твою тяжесть. На моей памяти сюда ещё никто не приходил. Ты вообще здесь – первый. Мы не понимаем, что вокруг нас происходит и как выбраться нам отсель наружу.
– Кто ж вас здесь держит? А если всё же запер, то как же вы тут живёте без связи с городом? Ведь для нормальной жизни много чего надо, а откуда что взять, если живёшь в изоляции?
– Есть у нас и продукты, и товары, и электричество тоже, правда, неизвестно, откуда всё это берётся. Иногда подвода без возницы привозит сюда к нам одежду, но какую-то ношеную, подчас даже нестиранную. Были охотники следить за лошадью на её обратном пути отсюда, но всегда упускали подводу из виду. То отвлечёт их что-то, то сами забудутся, и глядь, а её уже и след простыл.
– Интересно… Выходит, в деньгах вы не нуждаетесь, и вообще вам всё даётся за так. Прям воплощённая утопия Томаса Мора, только с поправкой на современный технологический уклад!
– Забыли нас, вот что. Или не забыли, а лес вокруг нас стал какой-то чудной. Снабжать нас снабжают, а вот последняя газета была доставлена сюда в марте пятьдесят второго, ещё до моего рождения. И радио молчит. Щелкнёт подчас там что-то, словно вдруг пытается всам деле заговорить, но нет, погудит-погудит тихо так и опять молчок.
– Так, выходит, и дети ваши в школу не ходят?
– Какой там школа! Магазин – есть, библиотека тоже. У нас тут даже свой клуб имеется со звуковым кино. Старики говорят, что вредители нам устроили такую мышеловку, поскольку население когда-то совсем потеряло всякую бдительность.
– Хороши вредители! Вам сам Томмазо Кампанелла бы позавидовал, а вы – вредители какие-то! Трудиться вам не надо, ответственности – никакой, проблем и катаклизмов нет тоже. Вокруг ваших тёплых и красивых домов – величественная природа. Живи и здравствуй в своё удовольствие!
– Так в том-то и дело, паря, что нет в нашем состоянии никакого удовольствия. Разве что все здесь, действительно, здравствуют, никто не болеет и не умирает. И вся техника також – работает без единой поломки, держится почём зря!
– Это действительно странно. Однако очень многие просто мечтают о такой беззаботной жизни, когда приходится думать только о том, чему посвятить своё свободное время. Представляю, как вконец зачитаны все книги в местной библиотеке и пересмотрены все ленты из фильмотеки вашего клубного киномеханика!
«Шевиотовый пиджак» обречённо закачал головой.
– Нет, паря… Никто ничего здесь не смотрит и не читает. Грамоту-то разбирают, детишки они ведь любознательные поначалу, ну и научаются. Но потом – раз… и ступор какой-то. Ровно сам не понимаешь – на кой всё это. Я вот до сих пор не могу понять, как оно вышло так, что столько книжек понаписано, если всё это никому непотребно.
– Как же так! Книга – учитель жизни, тем более что в вашей коммуне учителей не водится.
– Скажешь тоже! Чувства в книжках прописываются какие-то, мечты, разочарования там всякие. А я в толк не могу взять: чему радоваться в этой жизни, и от чего в ней переживать.
– Понятно. Раз нет воздействия, то нет и рефлексии. Верно, Кампанелла и Томас Мор не сочли необходимым останавливаться на таком предмете, как самоощущение граждан в их идеальных мирах, полагая наиболее важным исключение социальной конфликтности и удовлетворение насущных материальных нужд. Ладно, идём к Парголовскому вокзалу.
Предвидя неожиданности от окраинного леса, я оставил без внимания все попытки навязавшегося спутника взять у меня часть вещей из-за опасения их потерять.
Дворы мы прошли без приключений, если, правда, не брать в расчёт изумления местных при взгляде на чужака. Но вот лес меня, действительно, удивил – насторожила его непривычная тишина, где не было слышно шума ветвей и пения птиц, где даже собственный голос звучал иначе, поскольку не принимался окружающим пространством. Да и сам лес выстраивался по нереальным законам обратной перспективы, что, наверное, являлось следствием невозможности перейти за его границу. Деревья, на первый взгляд, показались мне самыми обыкновенными, но чем больше я приглядывался к ним, тем яснее понимал, что имею дело со вполне разумными существами, которые лишь притворяются соснами, елями и берёзками. Возможно даже, всех их объединяло коллективное сознание леса, не противостоящего человеку, но принявшего его вызов.
– Э-э, паря! – выкрикнул «Шевиотовый пиджак», когда я полез сквозь кусты, – кто ж так по лесу ходит!
На лице моего спутника отобразилось страдальческое выражение, словно он испытывал острую боль. Вполне вероятно, что я мог повредить ветку кустарника, и «Шевиотовый пиджак» это сразу почувствовал.
– Но надо держаться левее, если мы хотим прийти к Парголовскому вокзалу. А будем ходить по полянам, то и впрямь возвернёмся назад.
– Держи курс, но не ломай деревья!
Учитывая свою нелёгкую ношу, я привык выбирать кратчайшие пути. Но замечание попутчика учёл, понимающе ему кивнул и устремился в свободный просвет в чащобе, которая становилась всё теснее и глуше.
Этот незначительный эпизод привёл меня к мысли, что феномен окраины мог быть связан с желанием леса, как природной сущности, установить на общей с человеком территории справедливое равновесие, когда и человек, и лес имели бы возможность мирно сосуществовать, без стремления уничтожить друг друга.
Впрочем, я и не сомневался, что за четыреста миллионов лет существования лес обрёл достаточное могущество, чтобы постараться исключить любую возникающую для себя угрозу. А его локальный эксперимент с изоляцией выявил все человеческие слабости, равно как и наметил способ преодолеть соперничество с человеком, деятельно вмешиваясь в его природу.
Вскоре я убедился, что моя догадка оказалась верной.
Постепенно лес начал редеть и становиться ниже, что может быть стало следствием исчезновения обратной перспективы, благодаря которой оптические искажения делали нелепой наблюдаемую картинку. Деревья больше не наползали на меня гипертрофированными стволами, изумляя неестественными размерами и не пропуская через себя света. Напротив, меж ними образовалось совершенно пустое пространство, за которым наконец открылась далёкая городская панорама.
Я окликнул своего спутника, чтобы сообщить ему эту новость, но увидел, что тот развернулся ко мне спиной и намеревался уже идти обратно. Я снова его позвал, но он опять никак не отреагировал на мой призыв. Тогда я оставил свои вещи и сам подошёл к нему, внимательно его оглядев. Моего сопровожатого теперь было не узнать. Его простоватая манера держаться сменилась статуарной величавостью, а через глаза окраинного аборигена на меня взирал самый настоящий здешний лес: загадочный, непостижимый, древний. Как лес умеет смотреть на человека, я хорошо знал. Я изучил все особенности его природной натуры, и для меня не составляло никакого труда определить, в каком лес находится настроении и готов ли он мне сообщить что-либо интересное. Или же просто, способен ли он открыться и поведать такое, что я смогу запечатлеть на холсте и передать другим.
– Иди же, мы открыли для тебя путь. До Парголовского вокзала отсюда совсем недалеко, – пошелестел лес через моего спутника.
– Отчего ж такая привилегия только для меня? Может, имеет смысл не держать здесь людей взаперти, а дать им возможность выйти в город?
– Пожалуй, нам не стоило проводить подобный эксперимент, но свобода, в том вульгарном смысле, как ты её понимаешь, погубит опекаемых нами жителей городской окраины. Несмотря на то что мы учли предельные значения всех ваших притязаний, результат опыта ещё более озадачил нас. Равновесия сосуществования с вами не получается. Предоставив людям всё, о чём им мечталось, они перестали быть таковыми, какими мы их когда-то знали.
– Но, насколько я понял, люди, подвергнутые эксперименту, не имеют ни желания, ни возможности угрожать лесу.
– Не могут, но это уже не вполне люди. Они утратили все свои эволюционные преимущества, которыми наградила их природа, пополнив число тех, кто уже давно зависим от нас и находится в нашей власти.
– Полагаю, что эксперимент с городской окраиной не последний. Неужели нельзя воздействовать на человека как-то иначе, более гуманно и рациональнее что ли…
– Рациональнее? Но это понятие к вам совершенно неприменимо. Какое рациональное зерно, например, есть в твоём стремлении посещать лес и представлять его не таким, каковым он является на самом деле? Человек отличается от всех тварных сущностей своим иррациональным началом, под которое невозможно подвести никакую социальную модель, способную объединить вас всех и дать вам возможность гармонично сосуществовать с окружающим миром.
– А как же разум, присущий человеку? Как же сознание человека и осознание человеком проблем, связанных со средой его обитания, в которой центральное место отводится лесу?
– Сам-то ты в это веришь? Разумом отмечены не только люди. Вся физическая материя устроена разумно и в определённом смысле наделена разумом. Даже обыкновенные молекулы обладают способностью самосборки, что вполне можно трактовать как разумное поведение. Так что не переоценивай себя и своих собратьев.
– Что же тогда предпринять? Ведь нельзя же существовать в состоянии постоянной борьбы друг с другом!
– Иди к вокзалу. Борьба – основной алгоритм Вселенной. Её развития и бытия.
Я поклонился лесу и пошёл к городу, начиная понимать, отчего мы – смертны, а в отличие от нас, жителям окраины позволено жить вечно.