За синей птицей. Глава 2

                ГЛАВА  2.
Свечерело. «Классовая битва», с ограниченным применением оружия с одной стороны, и увесистой жердины - с другой, внешне вроде бы улажена. Павший жертвой произвола бычок освежёван. Частью он поделён с двумя другими отделениями взвода, частью  сварен в большом котле, прямо посреди двора.  Остатки, по совету хмурой, всё ещё не смирившейся с обидой Ненилы, сложены в леднике. Северьян Мефодиевич, узнав от  Аверьяна о случившемся, как ни странно, только болезненно поморщился, да вздрогнул чёрными, с изломами на концах, бровями. Потом, тронув работника за рукав  рубахи, попросил:
- Отлучись незаметно и с зимней фермы отгони  наших уцелевших двух коров в Крутую балку. Там,  в загоне, у нас и сено припасено.
- Сделаю, Северьян Мефодьич! – кивнул Аверьян, а едва начало темнеть, он по тропке, в густых, выше человеческого роста камышах, уже шёл к  ферме.
«Гости»-постояльцы между тем собрались внизу, в занятой ими большой комнате,  на ужин. Готовили и ставили на стол  сами. Ненила лишь выдала им  необходимую посуду, ножи, вилки, ложки и согласилась вскипятить для них  самовар. После того  как стараниями проголодавшихся бойцов на столе появились грубо нарезанные скибы хлеба, дымящееся на подносе варёное мясо, а перед каждым - обливная керамическая миска, с юшкой из котла, комвзвода Яков Гулыга встал со стула и замялся. Он хотел, видимо, сказать что-то необыкновенное.  Смущённо поглядел  на одних подчинённых,  со   злинкою – на взявшего ложку Шкурникова и спросил:
- Может, хозяев пригласить?..
- Они не придут! –  громко и внятно ответила за всех, ополаскивающая заварной чайник Ненила. – Хозяин, Северьян  Мефодьевич, хвор. Барышня, Дарья Диомидовна, в обиде на вас. Каково  будет ей угощенье? – кивнула она с осуждением на дымящееся мясо.
- Ты… тоже в обиде? – сгорая от неловкости, обернулся комвзвода к женщине. – Если так, то прости нас, - густо, до корней  белёсых волос покраснел он, а сидящие за столом, кто с недовольством, кто с недоумением, а кто с интересом уставились на «буржуйскую холуйку».
- Бог простит! – тихо ответила та и, поклонившись небольшому, в серебре и позолоте иконостасу, с теплившейся лампадкой, торопливо перекрестилась.
                *          *          *
Даша перебирала книги в шкафу, отыскивая для деда любимые им записки Юлия Цезаря «О Гражданской войне». Нашла, наконец, этот старый, в потёртой до некуда  коже томик. Отнесла по назначению к большой, почти детской радости Северьяна Мефодиевича. Неожиданно и не очень смело кто-то постучал в дверь. Не успела ответить, дверь распахивается. В проёме – «красный командир Яков Гулыга». Точнее было бы сказать: Яша. Или Яшка. Без кожаной куртки, без маузера у бедра,  без чёрной шапки-кубанки, под которой оказались шелковисто-белые, причёсанные набочок волосы, он выглядел почти подростком.
- Дарья Диомидовна, -  смотрит он тем не менее уверенно, даже твёрдо в её строгие, чуть-чуть удивлённые глаза, – приглашаю вас, конешно, с вашим дедушкой, разделить  с нами наш походный ужин.

Даша в замешательстве. Отказать этому, одному, из нагло, без спроса поселившихся в их  доме квартирантов, или?… Сработало «или…».
- Спасибо за приглашение. Спрошу дедушку, - ответила она.
Озарившись лицом, с россыпью  конопушек, Яков перевёл взгляд на узорчатый настенный ковёр, с красиво закреплёнными на нём старинными пистолетами, кремнёвым ружьём, казачьей шашкой, кинжалами и двумя турецкими мечами-ятаганами.
- Дедушкина коллекция! – пояснила Даша, после чего Яков ушёл.
Как и следовало ожидать, Северьян Мефодиевич от ужина с красными «разбойниками» отказался. Сослался на хворь и занятость. А внучке разрешил: «Может, при ней сдержаннее вести  себя будут!». Внучка, не мудрствуя с нарядом, надела поверх коричневого кашемирового платья чёрный «крылатый» передник, лёгкие  туфельки и так, в форме гимназистки, спустилась вниз. Села на подвинутый Гулыгой стул. Её взгляд  скользнул по Шкурникову. Он разливал из  грубой, зелёной бутыли по стаканам  резко пахнущую жидкость.  Шкурникова от её взгляда будто ожгло. Бутыль в руках вздрогнула, струйка зажурчала мимо стакана. Запахло ещё сильнее. «Спирт!» - догадалась Даша.
- Не проливай добро! – блеснул на Шкурникова узко прищуренными, азиатскими глазами солдат, уже известный Даше как Бабашкин: он помогал Шкурникову свежевать несчастного Буланчика.
И ужас! Только сейчас Даша заметила горку наваленного  на  подносе, всё ещё дымящегося, варёного мяса. Перед нею мигом возник живой Буланчик - милый, шаловливый бычок-дуралей. Он всегда ждал её  во дворе. Знал:  юная хозяюшка обязательно угостит его куском хлеба, морковкой или хрустким капустным листом. А Дашу веселило, как, требуя повторного угощения, бычок смешно, не больно бодал её широким, вихрастым лбом. И вот оно, что  стало с Буланчиком… Ей сделалось совсем дурно от тошнотворного запаха придвинутой к ней Гулыгой тарелки, с куском варева. Боясь однако показаться слишком капризной, она всё же переборола себя.Прежде всего тем, что отодвинула  тарелку подальше и, сказав, что они с дедушкой уже поужинали, попросила Ненилу налить ей чаю. Сочувствуя девушке, Ненила, не мешкая,  подала ей чашку душистого, свежезаваренного чая.
На услужливое предложение  Якова выпить рюмочку, Даша лишь гневно на него взглянула. Он, поняв, ответил тоже взглядом: мол, как хочешь, барышня. Собравшиеся же за столом бойцы, по настоянию взводного охотно, шумно выпили  за скорую победу над врагами всех трудящихся. Потом дружно хватили за Мировую революцию. После тоста за свой конный разведвзвод, взоры и языки у всех заметно оживились. Не украдкой, а теперь  уже открыто, иногда до неприличия, они   разглядывали «барышню», донимали её наперебой вопросами: «А женишок у вас есть?.. Не отыскать  ли подходящего среди красных бойцов?.. А маманька строгая у вас?..».  Комвзвода время от времени одёргивал бойцов, а после пошловатого интереса о строгости «маманьки» сам спросил:

- А всё ж, кто ваши родители?
- Они в Ростове. Мама - преподавательница музыки. Папа – инженер-путеец. Он…, - замялась девушка, подыскивая слово, - мо-о-били-и-зо-ован вашей же, советской властью, для налаживания работы железной дороги.
Даша с любопытством ждала реакции собеседника. Но и её, и Якова отвлекло жалостливое пение одного расслабленного спиртом бойца. «Мобилизованного», судя по манере и языку пения, из здешних мест:
Ой, чаичка вьет-ся-я,
Об доро-о-ожку бьет-ся-я…
Вывел солдат на чистой, высокой ноте и, уткнувшись слезливым взглядом в недопитый стакан, подперев  кулаком полную, смугловатую щеку, продолжил:
До дорож-кы-ы пры-па-да-ае,
Чума-кив ругае-е:
-Шо ж вы, люды-ы, наробы-ы-лы,
Шо ж вы, люды-ы, наробы-ы-лы,
Шо ж вы моих чаи-ня-я-а-ток
В кащи по-о-вары-ы-ылы…
- Всё, Могильнюк своё многодетное семейство вспомнил, - хихикнул сидящий напротив Даши тщедушный, неопрятный солдат-«воробышек». – Сичас рыдать будить.
- А у вас есть семья? –взглянула Даша на «воробышка» повлажневшими  от песни глазами.
- Вольный скиталец, барышня! – польщённый вниманием  прекрасных, «барышниных» глаз, горделиво встрепыхнулся  «воробышек».
Рисуясь, он взбросил кверху плохо бритый, будто ощипанный подбородок и уже с вызовом к смолкнувшему в задумчивости Могильнюку, с угодой, наверное, взводному затянул:
Вста-а-вай прок-лять-ем заклей-мённы-ы-ый
Весь мир голо-одны-ы-ых и рабо-о-ов…
- Закопаев! Не погань пьяным голосом пролетарский гимн! – прикрикнул взводный на «солиста».

Взводного задело, что Даша с него, красного командира, переключилась вниманием на недалёкого умом, сильно подвыпившего солдата. И вот, после его окрика, юная гимназистка своими очаровательными  глазами снова смотрит, даже вглядывается в него, Якова Гулыгу:
- Ответьте, товарищ красный командир, - спрашивает девушка на фоне смолкнувшего застолья, - разве при прежней жизни нельзя было быть сытым? И кроме того, - с лёгкой иронией продолжает  она, - как это большевики вдруг ни с того ни с сего накормят всех голодных?
Вместо ответа командир сначала просто разверзает чётко очерченную складку влажных губ, показывая белые, редкие зубы. И тут же взрывается хохотом. За ним грохает смехом вся  «честная» компания. Все гогочут, конечно же, над «наивностью» Дашиных вопросов.
- Взять хотя бы историю нашего рода, - выждав, когда стихнет гогот, спокойно продолжает девушка. – Предок по линии моего папы был крепостным.  Работал конюхом. Жил с семьёй, не богато, но в достатке. Скопил некоторую сумму денег. Потом по доброй воле своего помещика и по Высочайшему Указу «О вольных хлебопашцах», вместе с  женой и детьми получил свободу. Стал ямщиком. А один из его сыновей был уже старшим кондуктором на железной дороге. Внук  же, это мой прадед, закончил гимназию. Вскоре поступил в институт Корпуса инженеров путей сообщения. Окончил его. За заслуги перед Отечеством, - повышает Даша певучий голос, - семья получила потомственное дворянство. Мой папа, Диомид Михайлович, тоже инженер-путеец, -  под мёртвую тишину продолжает «барышня». – А вот дедушка по маме, Северьян Мефодиевич, хозяин этого дома, - обводит она глазами комнату. – Он и вовсе крепостным не был . Из простых казаков. Закончил в Москве Межевой институт. Здесь работал инженером по землеустройству. Своими руками построил на Журавке мельницу и маслобойню…
- Вы, Дарья Диомидовна, о единичных случаях рассказываете, – нервно перебил её, заёрзал на стуле Яков. - А с нами… С нами, большевиками, не отдельные личности, а  весь трудящийся народ до высокого,  человеческого уровня подымется!  И восторжествует величайшая справедливость! Справедливость свободы, равенства, братства! – обжёг он Дашу голубым пламенем  своих, по-юношески восторженных глаз.
- Правильно, товарищ Гулыга! – донёсся от двери чей-то густой баритон.
Все оглянулись и моментально смолкли. Кажется, даже протрезвели. На  пороге стоял высокий, рыжебородый военный, в длинной шинели, с ремнями крест-накрест, и в сизо-курпейчатой офицерской папахе.
- Това-а-арищ Вайсин! Товарищ комиссар! – поднялся со стула Гулыга, а следом, одёргиваясь, прихорашиваясь, стали подниматься и остальные.
- Сидите, ужинайте товарищи! – помахал  ладонью вошедший. - Просто я решил лично проверить, как расквартировались  подразделения. Вопросы, жалобы, пожелания есть? – окинул он всех  желтовато-огнистыми, ястребиными глазами, задержавшись чуть дольше на Даше.
- Никак нет! – за всех ответил взводный.
- Отлично! – качнул  гость папахой . - Главное сейчас изжить партизанщину в наших рядах и перейти к службе по железным законам военно- революционного порядка. Ясно, товарищи-бойцы?
- Так точно!
- Ну, тогда всего доброго! – собрался было уходить комиссар, однако опять, уже пристальнее посмотрел на Дашу и спросил:
- Вы верующая?
- Верующая! – кивнула девушка.
- Как и большинство из господствующего класса! – насмешливо шевельнул комиссар бородой и хмыкнул: - А ведь никто  из вас не сомневается в «истине» того, что  Христос пятью хлебами накормил пять тысяч пришедших однажды к нему паломников. Так почему, - сузил холодно он глаза, - почему вы сомневаетесь в реальности наших классовых целей: накормить всех голодных и освободить всех порабощённых?
- За счёт кого и чего? – выдержав режущий взгляд, вопросом на вопрос ответила  важному большевистскому начальнику эта «дерзкая», юная и очень даже породисто-красивая особа.
Да ещё, взглянув на мгновенно побелевшего Шкурникова, посмотрев на виновато стушевавшегося  Гулыгу, добавила:
- Кроме того, один мудрец  изрёк: испытание сытостью важнее испытания голодом.
- Что и доказало ваше зажравшееся, буржуазно-капиталистическое общество! – ядовито засмеялся «товарищ Вайсин».
И вновь, пройдясь по девушке острым сквозняком  своих глаз, строго и будто между прочим заметил: гимназическая форма, равно как другие униформы царского режима отменены Декретом советской власти. Ей тоже надлежит исполнять эту отмену.
Сказал и ушёл, с какой-то ждущей его в прихожей чёрной, молчаливой личностью.  И жаль, что ушёл: умная, начитанная Даше могла бы вновь ему возразить.  Как никак гимназию, предусматривающую  изучение двух «новых» языков, заканчивала с отличием. Может она возразить и этим, уставившимся на неё, разомлевшим от алкоголя и сытного ужина, глупо скалящимся лицам. Не исключая, восторженно-одухотворённого лица их командира Якова Гулыги. Он, оказывается, не так прост. Его лучисто-синий взгляд, подрагивающие белёсые брови, сухие от волнения губы, розовые уши – всё в нём светится внутренним огнём какой-то своей, высшей, пролетарской справедливости. В этом есть что-то неподдельно трогательное. В то же время – робкое и хрупкое. Даша всегда ценила и ценит искренность. Поэтому, чтобы не погасить в Якове Гулыге этот огонь, девушка не стала больше спорить. Поблагодарив всех за приглашение к столу, она  поднялась к себе.

(Продолжение следует)