Синьор Никола и призраки Рима. ч. 1

    Историко-мистический детектив

  ГЛАВА 1. ВОСКРЕСШИЙ В VIA FELICE.
    
     В Риме стоял удушливый, грозовой июнь 1859 года. Воздух пах олеандрами, пылью вековых руин и порохом — на севере Гарибальди уже вел свои «красные рубашки» на австрийцев, и Вечный Город лихорадило в предчувствии тектонических сдвигов.
     В полумраке кофейни «Греко» на виа Кондотти, вечном пристанище художников и поэтов, было не протолкнуться. За самым дальним, утопающим в тени мраморным столиком сидел человек, которого весь подпольный Рим знал под именем синьора Никола.
На нем был просторный, чисто итальянский шелковый сюртук, а поля широкополой щегольской шляпы были опущены так низко, что полностью скрывали его лицо, оставляя видимым лишь острый, невероятно длинный нос и тощие, нервные пальцы, сжимавшие гусиное перо. Перед ним лежала стопка тонкой контрабандной бумаги.

     Официально Николай Васильевич Гоголь скончался семь лет назад в Москве. В той, прошлой жизни остались удушливая петербургская канцелярия, фанатичный старец Матвей и пепел сожженного второго тома. В этой жизни, выбравшись из состряпанного с помощью верных друзей ложного гроба, он наконец обрел то, чего так жаждала его израненная душа — великую, праведную Битву.

— Кардинал Антонелли вчера лично рвал и метал в Ватикане, синьор Никола, — раздался тихий, горячий шепот.
     На соседний стул бесшумно опустился молодой человек с лихорадочным блеском в глазах и трехцветной кокардой, спрятанной под отворотом жилета. Это был связной от Джузеппе Мадзини.
— Ваша новая прокламация «О мертвых душах Папской курии»... — юноша восхищенно прижал руку к сердцу. — Это шедевр! Папские жандармы с ног сбились. Они обыскали всю Трастевере. Они уверены, что этот сатирический памфлет написал кто-то из высших чинов Ватикана, потому что так ювелирно описать взятки, разврат и бюрократию консистории не мог ни один иностранец!
     Гоголь едва заметно улыбнулся, и под полями шляпы блеснули его пронзительные, с лукавинкой, глаза. Написать такое для человека, выросшего среди российских департаментов и создавшего образ Городничего, было детской забавой. Папская бюрократия мало чем отличалась от полтавской или петербургской — разве что вместо мундиров здесь носили сутаны, а взятки именовали «благочестивыми пожертвованиями».
— Пусть ищут, мой мальчик, — вкрадчиво, со своим неподражаемым малороссийским акцентом прошептал Гоголь. — Бюрократия — это чудовище, которое пожирает само себя, нужно лишь правильно указать ему на его собственный хвост. Передай Мадзини: следующая листовка будет о налогах на святые мощи. Рим протрезвеет от смеха.

     Юноша кивнул, забрал свежие исписанные листки и растворился в знойном мареве виа Кондотти.
Гоголь остался один. Он допил свой остывший эспрессо и поднялся. Его сутулая, тонкая фигура скользнула к выходу. Он направлялся к своей тайной квартире на via Felice — туда, где на кухонном столе, среди связок сушеного чеснока и склянок с оливковым маслом, лежало то, что делало синьора Никола не просто памфлетистом, а самым опасным оружием итальянской революции.

     Там, скрытый от чужих глаз, лежал древний, потемневший от времени свиток из некрополя Черветери, написанный на загадочном, угловатом этрусском языке.
     Гоголь, всегда обладавший пугающей, почти осязаемой связью с потусторонним миром, сумел сделать то, что не удавалось ни одному ученому. Он расшифровал его. Его мистический дар, когда-то оживлявший ведьм, чертей и страшного Вия в диканьских хуторах, - здесь, на итальянской земле, нашел совершенно иное применение.
     Он научился пробуждать древних ларов — духов-хранителей этой земли.
Вечером, когда над куполом собора Святого Петра сгустились грозовые тучи, Гоголь стоял на вершине холма Яникул.
     Внизу раскинулся Рим, мерцающий редкими огнями. На подступах к городу, у заставы Сан-Панкрацио, уже слышались глухие выстрелы — передовой отряд папских зуавов * пытался перехватить лазутчиков Гарибальди.
     Николай Васильевич достал свиток. Его губы зашевелились, выговаривая шипящие, гортанные этрусские слова, похожие на шелест сухой травы на курганах.
     Вдруг воздух вокруг него сгустился, похолодел, несмотря на летний зной. Из темноты руин древнего храма, стоявшего неподалеку, начали проступать  призрачные, колеблющиеся силуэты. Это были не черти с рожками, нет. Из вековой пыли поднимались тени древних римских легионеров — суровые лица, призрачные щиты-скутумы и тускло мерцающие короткие мечи-гладиусы. Земля Рима услышала своего поэта.
— Ступайте, — тихо, но с железной властью приказал Гоголь, указывая пальцем вниз, на дорогу, где горели факелы папских карателей. — Защитите сынов Италии. Выметите эту гниль из Вечного Города.
     Призрачный легион беззвучно двинулся вниз по склону, сливаясь с ночными тенями, прямо навстречу ошеломленным зуавам, которые через минуту в панике побегут, крича, что на них напал сам дьявол...
     Гоголь свернул свиток и спрятал его в глубокий карман сюртука. Лицо его было смертельно бледным, но на губах играла торжествующая улыбка. Он наконец-то писал свою самую главную, самую живую и бессмертную книгу — историю свободы любимого Рима.

    ГЛАВА 2. ОГОНЬ ИЗ ТРАСТЕВЕРЕ.

     В подвале пекарни на виа делла Лунга пахло восхитительно: свежевыпеченными чиабаттами, розмарином, оливковым маслом и... свежими типографскими чернилами.
Гоголь сидел на мешке с мукой, подтянув колени к подбородку, и наблюдал за ней. Фьямметта была ослепительна той самой зрелой, хищной римской красотой, от которой у мужчин перехватывало дыхание. Из-под ее яркого корсажа вздымалась пышная грудь, смуглые плечи были припорошены мукой, а черные, как смоль, густые кудри были небрежно заколоты деревянной шпилькой. Она крутила ручку тяжелого печатного станка с такой легкой грацией, словно это была детская игрушка.
Николай Васильевич, всегда робевший перед красивыми женщинами, в ее присутствии робеть перестал.

     Фьямметта, родившаяся под знаком Стрельца, обладала удивительным даром — она не умела усложнять. Там, где Гоголь видел мистические бездны и дурные предзнаменования, она видела лишь повод для хорошей шутки или сытного ужина.
— Хватит хмуриться, синьор Никола, — Фьямметта резко остановила станок и повернулась к нему, уперев руки в крутые бедра. Ее сочные, мягко очерченные изгибом купидона губы тронула лукавая улыбка. — Ваши прокламации уже сушатся. От того, что вы сверлите взглядом пол, Папа Римский не отречется от престола быстрее. Лучше идите сюда, маэстро. Паста почти готова.

     Гоголь покорно поднялся. В Италии он расцвел: его лицо округлилось от хорошей еды, а в глазах появился живой блеск. Он подошел к огромной кастрюле, где булькал его любимый томатный соус с базиликом. Как истинный Овен, Гоголь обожал кулинарные эксперименты. Он взял деревянную ложку, зачерпнул соус, подул и зажмурился от удовольствия:
— Фьямметта, душа моя, пармезана! Сюда нужно еще две щепотки пармезана, иначе соус не женится с пастой!
— Ох уж эти мужчины-творцы, во всем им нужна драма, даже в тарелке, — хохотнула она, но послушно протянула ему кусок сыра.
     Вдруг ее пальцы коснулись его руки. Гоголь вздрогнул. Фьямметта не стала отстраняться. Она посмотрела на него своими огромными, темными, как южная ночь, глазами — прямо в его душу, без всяких светских масок и условностей. Она знала, что он совершил что-то опасное в своей прошлой жизни, знала, что он чужестранец с раненой душой. Но для нее он был ее Никола — неистовый, гениальный, с невероятным длинным носом, который она находила ужасно милым.
— Никола... — тихо произнесла она, и ее горячее дыхание коснулось его щеки. — Город бурлит. Завтра зуавы могут перевернуть Трастевере вверх дном. Если они найдут станок... если они заберут тебя...
— Не заберут, — Гоголь вдруг перехватил ее руку. В его овновском характере проснулось то самое упрямство и сила, которые он так долго прятал. — Мой этрусский свиток бережет этот дом. И я сберегу тебя.
Фьямметта улыбнулась — горячо, открыто, без полутонов. Она сделала шаг вперед, прижимаясь своим роскошным, теплым телом к его сюртуку, и поцеловала его — так, как умеют целовать только в Риме: страстно, искренне, отдавая всю себя без остатка.

     И в этот миг Николай Васильевич окончательно понял, что Москва и Петербург были лишь блеклым сном. Его настоящая жизнь, его сожженный второй том и его бессмертие создавались прямо здесь, на этой залитой солнцем кухне.

     ГЛАВА 3. УРОКИ ЯЗЫКА И СВЯТОЙ ЗАХАРИЙ.

     Полгода пролетели как один день. Подпольная типография в Трастевере работала без сбоев. Прокламации «Синьора Никола» доводили ватиканскую курию до белого каления, а этрусский свиток Гоголя призрачным щитом берег их калле от облав жандармов.
     Но настоящая магия творилась по вечерам, когда пекарня закрывалась.
На столе, среди остывших противней, лежала раскрытая старая славянская грамматика Грамматина, которую Гоголь чудом вывез из России. 
   
     Фьямметта сидела, подперев кулаком подбородок. Ее темные, пышные кудри спадали на плечи, а в глазах горел упрямый, яростный огонь.
— «Вэ-чэ-ри-ньи...» — старательно, ломая язык на мягких звуках, выговаривала она, ведя пальцем по строке. — «Вечерний... воздух... тих». Никола, почему у вас в языке столько букв, которые звучат как шелест травы под ветром?
     Гоголь, сидевший напротив с чашкой липового чая, завороженно смотрел на нее.
— У тебя поразительное произношение, Фьямметта. Ты схватываешь южнорусские напевные интонации лучше, чем любой столичный филолог.
— Еще бы, — гордо вскинула она голову, и ее полные губы тронула победная улыбка. — Я не собираюсь быть слепой дурочкой при гениальном муже. Ты думал, я буду просто печь хлеб и кивать, когда ты шепчешь свои мистические заклинания?
- Нет, маэстро. Я хочу знать, о чем ты грустишь, когда смотришь на север. Я хочу читать твои «Вечера на хуторе» в оригинале. И, кстати, твой украинский... «кохання» звучит куда лучше, чем сухой петербургский «глагол».
     Гоголь рассмеялся — искренне, громко, как не смеялся уже много лет. Эта женщина не была его творением. Она была ему равным партнером, и музой, не дававшей сгореть в собственных мыслях. Она учила его языки не ради него, а ради себя, расширяя свой собственный мир.

     Вдруг тишину подвала нарушил тревожный условный стук в верхнюю дверь пекарни. Три коротких, один длинный.
     Фьямметта мгновенно преобразилась. Вся ее мягкость испарилась, уступив место собранности опытного подпольщика. Она легким движением спрятала русскую грамматику под мешок с отрубями, задула свечу и достала из-за пояса короткий римский стилет с костяной рукоятью — честное оружие самообороны, которое она умела пускать в ход.
—  Сиди тут і не дихай. — шепнула она Гоголю на чистейшей мове, с едва заметным, очаровательным итальянским акцентом. — Я сама перевiрю.
     Она бесшумно взбежала по деревянной лестнице наверх. Гоголь сжал в кармане этрусский свиток, готовый в любую секунду призвать ларов Яникула. Минуты тянулись как вечность. Наверху послышались приглушенные голоса, а затем — тяжелые, уверенные шаги.
     Дверь в подвал распахнулась. Фьямметта спускалась первой, держа в руке масляный фонарь. А за ее спиной, пригибая голову под низкими кирпичными сводами, шел человек в промокшем от дождя сером плаще. Когда он снял широкополую шляпу, Гоголь обомлел.

     Это был Джузеппе Гарибальди.
Генерал итальянской революции, чье имя заставляло трепетать монархов Европы, выглядел уставшим, его рыжая борода была припорошена сединой, но взгляд голубых глаз оставался пронзительным.
— Синьор Никола? — Гарибальди протянул Гоголю широкую, мозолистую ладонь. — Мадзини говорил, что вы творите чудеса со словом. Но Фьямметта сказала мне наверху, что если я попытаюсь использовать вас как обычного писаря, она отравит весь хлеб для моих солдат в Трастевере!..
     У вас потрясающая жена, маэстро. Но нам нужны не просто ваши листовки. Нам нужен ваш... особый дар. Папские войска стягивают к Риму наемников-чернокнижников из Австрии. Нам нужна ваша магия курганов!
     Гоголь медленно поднялся с мешка, чувствуя, как его овновское упрямство и гордость отзываются на этот вызов. Он посмотрел на Фьямметту — она стояла рядом с Гарибальди, скрестив руки на груди, гордая, независимая, готовая защищать своего мужа перед лицом всей истории.
— Я готов, генерал, — тихо, но твердо сказал Гоголь, доставая этрусский свиток. — Моя жена выпекает лучший хлеб в Риме, а я... я устрою этим австрийцам такую «Майскую ночь», которую они не забудут до страшного суда!..

    ГЛАВА 4. ЯВЛЕНИЕ ХУДОЖНИКА.

     Римский полдень плавил мостовые. Гоголь шёл по виа дель Бабуино, низко опустив поля шляпы. В кармане его сюртука лежал свежий набросок памфлета, а душу тревожило странное предчувствие.
     Внезапно его взгляд упал на раскрытые двери небольшой церкви Сант-Атаназио-деи-Гречи. Внутри, в прохладном полумраке храма, перед массивным мольбертом стоял человек.

     Он был одет в поношенный, испачканный масляной краской русский кафтан, его светлые волосы были растрепаны, а лицо осунулось от многолетнего, изнурительного труда.
Николай замер. Сердце пропустило удар. Александр Иванов.
     Иванов приехал в Рим по делам Академии, пытаясь пережить прохладный прием его грандиозного полотна в Петербурге. Он стоял здесь, в пустом итальянском храме, и лихорадочно делал набросок с настенной фрески.

     Гоголь должен был уйти. На кону стояла безопасность подполья, Фьямметты, Гарибальди. Но овновское упрямство и тоска по старому другу, с которым они часами спорили об искусстве в римских кофейнях, пересилили страх. Николай сделал шаг под прохладные своды.
     Шаги его были бесшумны, но Иванов, обладавший чутким слухом живописца, обернулся. Он устало окинул взглядом сутулую фигуру в итальянском сюртуке, задержался на необычайно длинном носе, скрытом тенью шляпы, и вдруг... тоже замер. Кисть выпала из его онемевших пальцев, с тихим стуком покатившись по мраморному полу.
— Никола... — едва слышно, белыми губами произнес Иванов. — Господи Иисусе... Этого не может быть. Я же сам... сам молился за упокой твоей души в Москве.
     Гоголь медленно поднял руку и чуть сдвинул шляпу назад, открывая свои пронзительные, полные слезглаза.
— Тихо, Саша. Не кричи, — вкрадчиво прошептал Гоголь по-русски. — Живой я. Как видишь, воскрес на родине нашей души.
     Иванов сделал шаг вперед, протягивая дрожащую руку, словно хотел коснуться призрака, убедиться, что перед ним не чертовщина, которой всегда славился его друг.
— Но как? Зачем эта комедия с гробом? Весь Петербург, вся Москва оплакивали тебя! На кого ты оставил Россию, Николай? — в голосе художника смешались шок, обида и величайшая радость.

— Россия... — Гоголь грустно улыбнулся, и в его голосе проступила прежняя, пророческая глубина. — Россия не заметит потери одного писателя, Саша. Там меня душили канцелярии и фанатики. А здесь... посмотри в окно. Здесь рождается новая жизнь. Земля горит под ногами, дух человеческий просыпается! Я не мог умереть в сырой Москве, когда мой Рим истекает кровью.
     В этот момент снаружи, на виа дель Бабуино, раздался грохот копыт и резкий свисток. Папский патруль зуавов прочесывал улицу — кардинал Антонелли все-таки пустил по следу «Синьора Никола» жандармов.
     Иванов мгновенно оценил ситуацию. Он подхватил упавшую кисть, загородил Гоголя своим широким мольбертом и повернулся к вошедшим в храм солдатам.

     С безупречным, высокомерным итальянским выговором, который он приобрел за двадцать лет жизни в Риме, художник отчеканил:
— Господа, вы мешаете работе. Я пишу по заказу королевского дома. Покиньте капеллу!
     Жандармы, смутившись перед авторитетом знаменитого мастера, козырнули и вышли.
     Когда шаги стихли, Иванов повернулся к Гоголю. Глаза художника блестели.
— Ты в опасности, Никола. Твой нос выдаст тебя любому, кто хоть раз видел твои портреты. Что ты задумал?
— Я пишу вторую часть, Саша, — тихо сказал Гоголь, сжимая его руку. — Только не на бумаге, а на улицах. Приходи сегодня вечером в пекарню на виа делла Лунга. Я познакомлю тебя со своей... Галатеей. Она готовит такую пасту, перед которой отступит любая питерская хандра. И, кстати, она уже неплохо говорит по-русски.
     Иванов потрясенно покачал головой, но на его лице впервые за долгие месяцы появилась теплая, искренняя улыбка:
— Приду, Никола. Обязательно приду. Рад видеть тебя... живым.


     ГЛАВА 5. ХЛЕБ, ПОРОХ И ПРИЗРАКИ

     Вечер того же дня выдался тревожным. Александр Иванов ушел к себе в капеллу, пообещав хранить тайну, а в подвале пекарни на виа делла Лунга вовсю кипела работа.      
     Фьямметта только успела разложить по формам ночной замес чиабатты, как снизу, из подвального коридора, потянуло сквозняком.
     Условный стук не прозвучал. Вместо него наверху, в торговой лавке, раздался грохот выбитой прикладом двери и грубая немецкая брань.

     Наемники кардинала Антонелли — швейцарцы и австрийские егеря — действовали без предупреждения. Кто-то все-таки выследил синьора Никола.
— Патруль! — выдохнула Фьямметта. Ее темные глаза Моники Беллуччи хищно сузились. Времени бежать через черный ход не оставалось — улицу наверняка перекрыли.
     Гоголь схватился за этрусский свиток, но Фьямметта со свойственной ей решительностью перехватила его руку:
— Слишком близко, Никола! Если начнется бой в подвале, нас закидают пороховыми гранатами. Живым не уйдешь. Живо лезь в печь!
— Куда?! — округлил глаза Николай Васильевич, его длинный нос удивленно дернулся. — Фьямметта, душа моя, там же...
— Вона охолонула годину тому. Лізь, тобі кажуть! — не терпящим возражений тоном скомандовала жена, буквально за плечи подталкивая Гоголя к огромному зеву кирпичной печи, где обычно выпекались сотни римских булок.

     Ворча под нос что-то про чертей, Сорочинскую ярмарку и иронию судьбы, великий писатель подоткнул полы шелкового сюртука и полез внутрь, в пахнущую золой и горелой корочкой темноту. Фьямметта мгновенно захлопнула тяжелую чугунную заслонку, оставив лишь крошечную щель для воздуха, схватила испачканную мукой лопату для хлеба и принялась с невозмутимым видом месить тесто на столе.

     Через секунду в подвал, гремя сапогами и тесаками, ворвались трое австрийских наемников под командованием папского жандарма.
— Где этот длинноносый писака, синьора? — рявкнул жандарм, бесцеремонно переворачивая ящики с отрубями. — Мы знаем, что прокламации печатают здесь! Где синьор Никола?
     Фьямметта медленно повернулась, окинув солдат ледяным взглядом гордой римлянки. Стилет был надежно спрятан в складках ее пышной юбки.
— Вы с ума сошли во главе со своим кардиналом? — с безупречным трастеверинским апломбом выдала она, уперев руки в крутые бедра. — Какой Никола? Мой муж уехал в Умбрию за мукой еще третьего дня!
     А если вы ищете бунтовщиков, ищите их в Ватикане — там дураков больше. За порчу моих мешков вы заплатите до последнего сольдо, или завтра Гарибальди сделает из ваших кишок макароны!

     Солдаты притихли под ее яростным напором. Жандарм подозрительно прищурился, оглядывая подвал, и его взгляд остановился на огромной хлебной печи. Он сделал шаг к чугунной заслонке. Внутри печи Гоголь затаил дыхание, сжимая в ладони этрусский свиток. Сердце его колотилось прямо в кирпич под настилом.
     Жандарм протянул руку к ручке заслонки...
И в этот миг снаружи, у входа в пекарню, раздался леденящий душу, глухой гул. Окно подвала, выходящее на уровень мостовой, внезапно заволокло мертвенно-бледным, зеленоватым светом.
     Австрийцы испуганно обернулись.
Сквозь решетку окна стали проступать, медленно проявляясь из ночного тумана, призрачные очертания. Это были лары — древние духи Рима, призванные безмолвной волей Гоголя через стену печи.
     Суровые, закованные в призрачную броню силуэты легионеров с тускло светящимися щитами беззвучно выстроились у входа, преграждая путь любому подкреплению. Из тумана донеслось грозное, эхоподобное бряцание призрачного оружия.
— Мадонна... — прошептал один из наемников, бледнея и крестясь дрожащей рукой. — Чернокнижники... Здесь дьявол!
     Тевтонский дух австрийцев мгновенно испарился перед лицом древнеримской мистики. Решив не связываться с призраками, солдаты в панике бросились к лестнице, сшибая друг друга и истошно крича о проклятии. Жандарм, растеряв всю спесь, улепетывал первым.

     Когда наверху наконец захлопнулась входная дверь, в подвале воцарилась тишина. Зеленый свет в окне плавно угас — легионеры растворились в вечности.
     Фьямметта с грохотом откинула чугунную заслонку.
— Никола! Вылезай, чудовище мое, они ушли.
Гоголь выбрался наружу — весь в саже, с головы до ног белый от мучной пыли, но с абсолютно торжествующим выражением лица. Его длинный нос был испачкан углем, а в глазах плясали лукавые чертенята.
— Ох, Фьямметта, — чихая и отряхивая сюртук, проговорил Николай Васильевич по-русски, а затем перешел на ее родной итальянский: — Какая мизансцена! Какой сюжет! Я чувствовал себя точь-в-точь как карась в сметане. Но какова твоя выдержка! Ни одна актриса в Петербурге не сыграла бы лучше.
     Фьямметта, несмотря на пережитый страх, весело захохотала, подошла к нему и принялась бережно, ладонями стряхивать муку с его плеч.
— Ну и напугал ты меня, — тихо сказала она, прижимаясь лбом к его испачканной сажей щеке. — Но теперь Ватикан знает, что у синьора Никола есть зубы. И кости древних римлян.
В этот момент Гоголь понял: завтра Антонелли удвоит награду за его голову, но пока у него есть эта печь, этот свиток и эта невероятная женщина — Рим обречен стать свободным.

         (Продолжение следует)