повесть Ничей Глава 4

Олег вышел из бара в полвосьмого вечера, но город уже успел погрузиться в липкую августовскую тьму. Фонари горели вполнакала, будто экономили свет для чего-то более важного. Река у набережной казалась черной масляной лентой, и где-то там, в этой темноте, отражались огни – дрожащие, неуверенные, как его собственная жизнь.
«И вот тут, в этой густой, почти осязаемой темноте, когда фонари мигали, а редкие прохожие обходили его стороной, впервые за эти бесконечные сутки он остался наедине с собой. Не с Олегом –«парнем Ангелины». Не с Олегом – «тем случайным прохожим из сквера». А с Олегом – просто человеком, который пытался вспомнить, кем он был до того, как его имя вплели в чужую войну.
Олег всегда считал себя человеком неудобным. Не для других –для себя. Он не умел врать. Даже в мелочах. Даже когда ложь могла спасти ситуацию, сделать проще, глаже, безболезненнее. Язык не поворачивался. В детстве, когда отец спрашивал, кто разбил окно, Олег молчал –не потому, что боялся, а потому, что не мог сказать «я», если за шкодой бегали дворовые мальчишки, а он всего лишь стоял рядом. В институте, когда преподаватель предлагал «списать у соседа, никто не узнает», Олег сдавал пустой лист и пересдавал экзамен через месяц честно выученным билетом. Друзья посмеивались: «Ты как из прошлого века, Олег. С такими понятиями сейчас не живут, а музейные экспонаты охраняют». Он не обижался. Он просто не умел иначе.
Когда он встретил Ангелину, его честность стала его слабостью, и он это знал. Она говорила: «Ты слишком хороший. Это пугает. Нормальные люди так не поступают». А он не понимал, что значит «нормальные». Для него норма –не врать. Не обещать того, чего не можешь выполнить. Не играть чувствами. Он помнил каждое свое слово, сказанное ей: «Я буду с тобой», «Я тебя не брошу», «Я люблю тебя». И эти слова были правдой. Настоящей. Не потому, что он верил в вечную любовь –он был слишком взрослым для сказок. А потому, что в тот момент, когда он их говорил, они были абсолютной истиной. Он искренне хотел быть с ней. Он искренне собирался не бросать. Он искренне любил –так, как умел.
Вот только он не знал, что ее любовь –это театр одного актера, где ему уготована роль декорации.
И сейчас, стоя на набережной, Олег прокручивал в голове последние сутки и находил в них себя прежнего –того, кто вышел из автобуса, потому что увидел чужую боль. Зачем он это сделал? Не потому, что искал приключений. Не потому, что ему не хватало острых ощущений. А потому, что не мог пройти мимо. Это было сильнее него. Он всегда останавливался у подъезда, если видел котенка, дрожащего от холода. Он всегда уступал место в транспорте –даже когда сам валился с ног. Он всегда поднимал оброненные чужими вещи и кричал вслед: «Вы потеряли!». Не ради благодарности. А потому, что иначе –внутри что-то щемило, крошилось, болело. И эта боль была невыносимее любой физической.
«Порядочность –это не то, что ты делаешь, когда на тебя смотрят, –говорила его бабушка, царствие ей небесное. –Порядочность –это то, что ты делаешь, когда уверен, что никто никогда не узнает». Олег помнил эти слова. И жил по ним. Даже когда его за это называли наивным, старомодным, белым вороном. Ему было плевать. Потому что, если ты согнулся однажды –потом уже не распрямишься. А он хотел умереть прямым. Хотя бы перед самим собой.
И теперь, когда мир трещал по швам, когда две сестры тянули его в разные стороны, когда ребенок, о котором он не просил, нависал над ним, как карающий меч, –он все равно оставался собой. Он не возненавидел Ангелину. Не проклял Алису. Не сбежал. Он просто стоял на набережной и смотрел в черную воду, чувствуя, как внутри поднимается усталость. Не злость. Не обиду. Именно усталость от того, что быть честным в этом мире –непосильный труд.
–Ты можешь быть злым, –шепнул ему внутренний голос. –Имеешь право. Они использовали тебя.
–Не могу, –ответил он так же тихо. –Не научили.
И это было правдой. Самой главной. Самой горькой. Самой человеческой».
Он пошел дальше, медленно, без цели. Ноги сами несли его вдоль набережной, мимо закрывающихся кафе, мимо редких прохожих, которые торопились по своим делам. У них были дела. У него – только гулкая пустота в груди и два сообщения, которые он так и не отправил.
«Ангелина, мне нужно время» – для нее.
«Алиса, спасибо за честность» – для нее.
Он не отправил ни того, ни другого. Потому что не был уверен ни в чем. Ни в их честности, ни в своем праве требовать времени. Ни в том, что ребенок – действительно фантом. Ни в том, что ему вообще есть дело до этого ребенка, если бы он был.
«Стоп, – одернул Олег себя. – Ребенок – это не оружие. Ребенок – это жизнь. Даже если она зачата во лжи, он все равно будет дышать, кричать, хотеть есть и спать. И он будет смотреть на меня глазами, в которых не будет ни злобы, ни расчета. Только чистое, безусловное существо, которое не выбирало ни мать, ни отца. Пусть даже этот ребенок лишь плод больной фантазии».
Мысль о ребенке обожгла его, как удар током. Он остановился у перил набережной и посмотрел вниз. Вода плескалась где-то далеко, в двухэтажном пролете – так же равнодушно, как и утром. С того самого моста, где он хотел прыгнуть. Мысль обожгла настолько сильно, потому что в глубине души, на уровне подсознания он, наверное, хотел бы, что бы этот ребенок был.
– Господи, – прошептал он в пустоту. – Что мне делать?
Ответа не было. Только ветер трепал волосы, да где-то за спиной заиграла уличная музыка – саксофон выводил грустную, тягучую мелодию, которая, казалось, была написана специально для него.
Он закрыл глаза и попытался представить. Не завтра, не через неделю – а сейчас. Прямо сейчас, в эту самую минуту, где находятся две сестры?
Ангелина. Она, вероятнее всего, дома. Сидит на кухне, пьет ромашковый чай (она всегда пила ромашковый чай, когда нервничала), и мыслями проигрывает сложившуюся ситуацию. Ждет. Надеется. Планирует следующий ход. Потому что Ангелина всегда планирует. Она призналась ему однажды: «Я никогда не делаю ничего спонтанно. Даже когда кажется, что я сорвалась с катушек, на самом деле у меня в голове давно готов сценарий».
Тогда он засмеялся, подумал – шутит. Теперь не смеялся.
Алиса. Она в баре. Наверное, заказала еще один кофе, который не будет пить. Сидит и смотрит на дверь, надеясь, что он вернется. Или, не надеясь – привыкшая, что мужчины уходят. Всегда. Особенно после того, как узнают правду о ее сестре.
Он открыл глаза, достал телефон. Разбитый экран резал палец, но он привык. Зашел в настройки, нажал кнопку «Сброс». Телефон спросил: «Вы уверены? Все данные будут удалены».
Он ответил: «Да».
Через минуту телефон стал чистым, как лист бумаги. Ни контактов, ни сообщений, ни истории звонков. Чистый лист для новой жизни. Если, конечно, она у него будет.
– Так не бывает, – сказал Олег вслух. – Нельзя просто взять и сбросить прошлое, как настройки телефона. Оно остается в голове, в сердце, в каждой клетке.
Тогда зачем он это сделал?
Наверное, чтобы почувствовать иллюзию контроля. Хотя бы над маленькой стеклянной коробочкой, которая лежала в ладони.
…
Олег бродил еще час, пока не оказался у своего дома. Старая хрущевка на окраине, облупившаяся краска, запах кошек в подъезде. Здесь он жил уже три года, снимал однокомнатную квартиру у пожилой пары, которая уехала к детям в Германию. Здесь они с Ангелиной проводили ночи. Здесь она впервые сказала «я люблю тебя». Здесь, возможно, и родилась идея того самого ребенка, который теперь висел над ним, как дамоклов меч.
Он не хотел туда идти.
Но ключи сами повернулись в замке.
– Что ты здесь делаешь? – спросил он у самого себя, переступая порог.
Темнота пахла пылью, старыми обоями и чем-то сладким – ее духами. Она была здесь сегодня. Или вчера. Следы остались – чашка на столе, забытая заколка на подушке, книга, которую она читала, раскрытая на середине.
Олег прошел на кухню, включил свет. Заморгал от яркости. На столе лежала записка, придавленная солонкой. Почерк Ангелины – круглый, аккуратный, почти детский.
«Я знаю, что ты придешь. Я знаю, что ты прочитаешь это. И я хочу, чтобы ты понял: я не врала тебе. Ни разу. Кроме одного – про сестру. Я не говорила, что она есть. Не говорила, потому что она для меня умерла. Умерла давно, когда начала забирать у меня всё. Я не хотела, чтобы ты знал о ней, потому что боялась, что она сделает с нами то же, что делала всегда – разрушит. И, кажется, я была права. Ты ушел. Ты выбрал ее. Не меня. Не нас. ЕЕ. А знаешь, что самое смешное? Она даже не любит тебя. Она просто хочет отомстить. И ты – всего лишь оружие. Твоего ребенка она ненавидит, потому что это – мое. А я своего ребенка люблю. Уже сейчас. И буду любить всегда, даже если ты уйдешь. Даже если ты никогда не вернешься. Потому что это – единственное, что у меня есть настоящее. Не украденное. Не отнятое. МОЕ. Ангелина».
Он перечитал записку три раза. Каждый раз – с новым чувством. Сначала – гнев. Потом – сомнение. Потом – странная, щемящая жалость. Даже в записке продолжался поток лжи, настолько искусной, что непонятно было, где ее грань.
Она права. Она не врала. Почти не врала. Кроме одного – самого главного. Чувств и ребенка.
Но разве это меняет суть? Разве если ложь всего одна, но чудовищная, она перестает быть ложью?
Он сложил записку и сунул в карман. Потом подошел к окну, открыл его. В комнату ворвался ночной воздух – прохладный, сырой, пахнущий дождем. Где-то далеко сверкнула молния – к концу дня собиралась гроза.
– Пусть, – сказал он. – Пусть льет. Может, смоет эту грязь.
Он решил, что переночует здесь. В последний раз. А завтра уедет. Куда-нибудь. В другой город, где нет ни Ангелины, ни Алисы, ни сквера, ни реки, ни моста, с которого хотелось прыгнуть.
Но судьба, как всегда, решила иначе.
…
В дверь позвонили в два часа ночи.
Он не спал – лежал на диване, смотрел в потолок и слушал, как за окном шумит ливень. Дождь барабанил по крыше, по подоконнику, по карнизу, создавая белый шум, который иногда помогал думать, а иногда – сводил с ума.
Звонок был резким, настойчивым. Три коротких сигнала, пауза, еще три.
Он не встал.
– Открой, пожалуйста, – раздался голос за дверью. Глухой, мокрый, задыхающийся.
Он узнал его. Алиса.
– Что ты здесь делаешь? – крикнул он, не вставая.
– Открой, – повторила она. – Пожалуйста. Я вся промокла.
Он выругался сквозь зубы, встал, подошел к двери. Открыл.
Алиса стояла на пороге, мокрая до нитки. Волосы слиплись, с одежды текла вода, на полу уже образовалась лужа. Она тряслась – то ли от холода, то ли от страха. Глаза были красными, опухшими – она плакала. Долго.
– Ты с ума сошла? – рявкнул он, хватая ее за руку и втаскивая в коридор. – Два часа ночи! Под дождем! Ты могла заболеть!
– Лучше бы заболела, – прошептала она, клацая зубами. – Лучше бы умерла. Чем это видеть.
– Что видеть? – насторожился он.
Алиса подняла на него глаза. В них был ужас. Настоящий, животный ужас, какой бывает только у тех, кто стал свидетелем чего-то непоправимого.
– Она была у меня, – сказала Алиса. – Ангелина. Пришла в бар через час после того, как ты ушел.
– И что? – он попытался сохранить спокойствие, но внутри все сжалось.
– Она сказала, что ты вернешься к ней. Что я могу даже не надеяться. Что ребенок – ее главный козырь, что ты никогда не бросишь собственного ребенка. Я сказала ей, что все знаю про историю выдуманного ребенка. Тогда она... потом она достала ножницы, – голос Алисы сорвался на шепот. – Обычные маникюрные ножницы. И сказала: «Если ты еще раз подойдешь к нему, если ты все ему расскажешь, я просто убью. Я убью то, что ты любишь больше всего. А ты, сестричка, любишь только себя. Так что убивать буду тебя».
Он прислонился к стене, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
– Это бред, – сказал Олег. – Она же не настолько сумасшедшая. Она не способна на такое.
– Ты ее не знаешь, – Алиса покачнулась, и он подхватил ее, чтобы она не упала. – Ты знаешь только ту Ангелину, которую она тебе показала. А есть другая. Та, что ночью пилит вены, а утром красит губы и улыбается. Та, что когда-то подожгла мою комнату, потому что я получила пятерку, а она – четверку. Та, что... что... – Алиса всхлипнула, – ...что пыталась утопить меня в ванной, когда мы были детьми. Мама успела вытащить. Я никогда не говорила об этом. Никому. Даже отцу. Потому что боялась. А теперь... теперь она стала взрослой. Она научилась делать больно не руками, а словами. Она стала изощренней. И это страшнее.
Он замер, переваривая услышанное. Картина мира, которая начала выстраиваться в его голове после разговора в баре, теперь обрастала новыми, еще более чудовищными деталями.
– Зачем ты пришла ко мне? – спросил он. – Я не полиция. Я не психолог. Я – обычный парень, который вляпался в ваши семейные разборки.
– Потому что ты – единственный, кто видел меня настоящую, – ответила Алиса, вцепившись в его плечо. – В сквере. В баре. Сейчас. Ты видишь не дочь, не сестру, не жертву. Ты видишь меня. И я хочу, чтобы ты... – она замялась, – ...чтобы ты был рядом. Хотя бы сегодня. Я боюсь оставаться одна.
Он хотел сказать «нет». Хотел вытолкать ее за дверь, запереться, залезть под одеяло и притвориться, что ничего не было. Но не мог. Потому что в ее глазах была та же боль, что и утром в сквере. И потому что он уже сделал один выбор сегодня – выбор в пользу жизни. Пусть не своей, но чьей-то.
– Ладно, – выдохнул он. – Проходи. Снимай мокрое. Я дам тебе сухую одежду.
Она кивнула и вдруг всхлипнула, как ребенок:
– Ты очень хороший. Слишком. Тебя убьет эта доброта.
– Знаю, – усмехнулся он. – Мне уже говорили.
…
Алиса переоделась в его старую футболку и спортивные штаны, которые болтались на ней, как на вешалке, и села на кухне пить горячий чай. Он сидел напротив и смотрел, как она греет ладони о кружку, как дрожат ее пальцы, как иногда замирает взгляд на какой-то невидимой точке.
– Что будем делать? – спросил он наконец.
– Я не знаю, – она отставила кружку. – Я думала убежать. Снова. Но ты прав – от себя не убежишь.
– Я не говорил этого.
– Сказал. Взглядом, – она слабо улыбнулась. – У тебя очень выразительный взгляд. Ангелина не врала, когда говорила про это.
При упоминании имени сестры он поморщился.
– Перестань. Не сейчас.
– Извини.
Они замолчали. Дождь за окном постепенно стихал, переходя в мелкую, назойливую морось.
– Слушай, – сказал он, – а что, если... что, если уехать не порознь, а вместе? Ты и я.
Алиса недоуменно посмотрела на него.
– Ты серьезно?
– Не знаю, – он потер переносицу. – Я просто думаю вслух. Мы оба ничьи. У тебя нет никого, кроме сестры-монстра. У меня – никого, кроме... ну, тоже никого. Может, нам стоит попробовать начать сначала?
Алиса долго молчала, потом покачала головой.
– Ты говоришь это из жалости. Или из чувства вины. Не надо. Я не хочу быть твоим лекарством от разбитого сердца.
– А если не из жалости? – спросил он. – Если я... если мне действительно... – он запнулся, подбирая слова. – Если мне кажется, что ты – единственный человек за последний год, который сказал мне правду. Ты не играла. Ты просто была собой. Заплаканной. Растерянной. Живой. И в этом... в этом было что-то настоящее.
Алиса покраснела. Отвернулась к окну.
– Ты запутался, – тихо сказала она. – Ты думаешь, что чувствуешь, но на самом деле ты просто ищешь выход. Любой выход. Я могу стать этим выходом. А могу – очередной ловушкой. И ты этого не узнаешь, пока не станет слишком поздно.
– Ты права, – согласился Олег. – Я запутался. И я ищу выход. Но, может быть... может быть, это не плохо? Искать выход вместе с тем, кто тоже запутался?
Они встретились взглядами. В ее глазах он увидел страх – страх снова поверить, снова обмануться, снова потерять. В его глазах, наверное, она видела то же самое.
– Дай мне подумать, – попросила Алиса. – Не сейчас. Утром.
– Хорошо, – кивнул он. – Утром.
Она легла на диване, Олег – на полу, подстелив старое одеяло. Свет они не выключали – оба боялись темноты. Разговаривали еще долго, обо всем и ни о чем, пока голоса не начали слипаться, а слова – путаться.
– Спокойной ночи, – сказал он, закрывая глаза.
– Спокойной ночи, – ответила она.
И добавила, еле слышно, почти беззвучно:
– Спасибо, что не выгнал.
…
Утро началось не с солнца, а с тяжелого, мутного света, который пробивался сквозь занавески, окрашивая комнату в серовато-желтые тона. Дождь кончился, но воздух был влажным и тяжелым, как перед грозой.
Он проснулся от того, что кто-то открывал дверь ключом.
Сердце ухнуло вниз. Он вскочил, задел ногой стул, выругался. Алиса тоже проснулась – рывком, вся, подобравшись, как зверек, почуявший опасность.
– Это она, – прошептала Алиса побелевшими губами. – Это Ангелина. У нее же есть ключи.
– Черт, – он заметался по комнате, не зная, куда спрятать Алису.
Дверь открылась. В коридор шагнула Ангелина.
Она выглядела... по-другому. Не такой, какой он привык ее видеть. Не было идеальной укладки, не было макияжа, не было той самой улыбки, которая всегда действовала на него безотказно. Лицо было бледным, почти серым, под глазами – круги, губы потрескались. Она держалась за живот, как за спасательный круг, и дышала тяжело, с присвистом.
– Я знала, – сказала она, не глядя на него, а куда-то в сторону. – Я знала, что ты приведешь ее сюда. В наш дом. В нашу постель.
– Ангелина, это не то, что ты думаешь, – начал он, но осекся, потому что понял: он уже говорил эти слова. Вчера. В сквере.
– Не надо, – она подняла руку, останавливая его. – Я не за этим пришла.
Она тяжело вздохнула, перевела взгляд на Алису. Та сидела на диване, вжавшись в спинку, глаза расширены, руки трясутся.
– Здравствуй, сестра, – сказала Ангелина странным, спокойным голосом. – Помнишь, как мама говорила: «Дети мои, любите друг друга, потому что никого у вас больше не будет»? А мы не послушались. Ни я, ни ты. Любили чужих мужчин, а не друг друга. И вот результат.
Алиса молчала, только глотала воздух, как рыба, выброшенная на берег.
– Я не буду драться, – продолжила Ангелина. – Не буду кричать и бить посуду. Я просто хочу сказать: мы обе дуры. Я – дура, потому что решила, что ребенок может вернуть мне что-то важное. А ты – дура, потому что думаешь, что этот мужчина может тебя спасти, – она кивнула на него. – Не может. Никто не может. Мы можем спасти только сами себя.
– Зачем ты пришла? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал твердо.
– Попрощаться, – ответила Ангелина. – Я уезжаю. Сегодня. В другой город. К тетке. Она давно звала. Я думала, что здесь у меня есть будущее. А теперь поняла: здесь у меня только прошлое. И оно слишком тяжелое. Я не хочу, чтобы моя жизнь продолжалась в этом аду.
– А как же... – начал он, но она перебила:
– Тебе не нужно ничего. Ты свободен. Я не могу претендовать на то, чего не заслужила, не могу требовать верить мне. Ты – сам по себе. Делай что хочешь. Живи как хочешь. Я не держу.
Она развернулась и пошла к выходу. У двери остановилась, обернулась.
– Алиса, – сказала она, – прости меня. За всё. Я была... больной. Психованной. Но я лечусь. И, может быть, когда-нибудь... – она не договорила, махнула рукой и вышла.
Дверь закрылась. Ключ повернулся в замке.
Они остались вдвоем. Он и Алиса.
– Она... она правда уедет? – спросила Алиса шепотом.
– Похоже на то, – ответил он.
– А ее планы на тебя? Ее война окончена?
– Она сказала – все в прошлом, – Олег пожал плечами. – Значит, в прошлом.
В груди заныла глупая, незаслуженная боль. Он хотел ребенка. Всегда хотел. И вот когда этот мыльный пузырь лопнул– его лишили даже права на участие. Просто отрезали, как больной орган. Он почувствовал пустоту. Не облегчение – пустоту. Как будто из него вынули что-то важное, оставив зияющую дыру.
Алиса смотрела на него. Долго. Потом встала, подошла, положила руку на плечо.
– Ты как?
– Не знаю, – честно сказал Олег. – Наверное, как человек, которого только что освободили из тюрьмы. Только непонятно – куда идти.
– Может быть, – она взяла его руку, – может быть, вместе?
Он посмотрел на их переплетенные пальцы. Чужие полчаса назад, теперь – почти родные.
– А если не получится? – спросил он.
– А если получится? – ответила Алиса.
Он улыбнулся. Первый раз за эти сутки.
...
ссылка на полный текст повести:
http://proza.ru/2026/10/20/1402


Рецензии