Прыжки. Малой

Прыжки. Малой

Александр Аит

Мне было шестнадцать лет. Я жил на набережной в Кременчуге. У меня был друг Дима Дуба. С ним мы и ходили драться за Колхозный двор, который находился в центре города.

Сама набережная как двор на драки не ходила. А мы с Димой ходили. Жили в одном месте, а выходили за другое. Для нас в этом ничего странного не было: там были наши ребята.

В шестнадцать лет город существует немного иначе. Взрослые знают улицы, магазины, остановки, места работы. У пацанов поверх этой карты лежит своя. Дворы, компании, свои и чужие. Иногда название двора говорит больше, чем фамилия. Вроде бы один Кременчуг, а внутри него столько маленьких территорий, за которые люди готовы схватиться прямо на дискотеке.

Одно время во главе нашей компании был Виталик Малой.

Малым его звали из-за роста. Невысокий, ноги колесом. Но духовитый пацан. Дрался отчаянно. Это слово ему подходило.

Особенно запомнилась наша первая драка тем составом Колхозного двора. На дискотеке в ГДК.

Мы становились в круг. Танцами это назвать было трудно. Немного перешагивали на месте, переминались с ноги на ногу, перетаптывались. Стояли своей компанией. Рядом был другой круг, ребята со двора Белочка. Старшаки, старше нас.

И вот рядом на одном танцполе два двора. Люди вроде бы пришли на дискотеку, но каждый круг держится отдельно. Уже по тому, кто возле кого стоит, видно, кто с кем.

Нас было тридцать два человека. Их двадцать пять. Эти цифры я запомнил. В количестве преимущество было у нас, в возрасте у них. И когда вспоминаю ту драку, не собираюсь делать вид, будто нас было пятеро против целого города. Нас было больше.

Малой стоял во главе нашей компании.

Схватка началась прямо на танцполе. Тогда мы их побили. И этим заявили о себе как Колхозный двор, именно наш тогдашний состав.

Сейчас пишешь: «заявили о себе». А тогда за этими словами стояло многое. Хотелось, чтобы с нами считались. Чтобы название нашего двора что-то значило. Мы ещё только начинали взрослую жизнь, но уже выясняли, кто какое место занимает, самым грубым способом.

Это не было каким-то великим подвигом. Одна компания побила другую. Но для шестнадцатилетних пацанов такая драка могла стать событием, которое потом помнишь десятилетиями. Вот и я помню. ГДК. Два круга. Белочка. Тридцать два против двадцати пяти. И Малой впереди.

Да, было время.

Только если рассказать о Виталике одними драками, получится совсем мало. Потому что на той же дискотеке он умел делать то, чего я не умел никогда.

Он здорово танцевал рок-н-ролл.

Мы могли переминаться на месте, считая это своим участием в дискотеке. А Малой танцевал по-настоящему. Когда он начинал, вокруг собирались люди. Уже не потому, что надо стоять своим двором. Просто смотрели на него.

Мне нравится вспоминать именно эту разницу. Круг, в котором мы перетаптываемся рядом друг с другом, и люди вокруг танцующего Малого. В одном случае главное, сколько вас и кто рядом. В другом всё внимание достаётся одному человеку, потому что он умеет.

Виталик умел.

Я не умел и не умею танцевать. Могу так и сказать, без оправданий. А он выходил и танцевал так, что люди собирались посмотреть. Небольшой рост, ноги колесом ему не мешали. Был в нём этот рок-н-ролл, это умение двигаться под музыку, которого у меня не было.

Когда вспоминаешь молодость, часто первым делом перечисляешь драки. Кто с кем сцепился, за какой двор ходили. А ведь мы ещё и на дискотеки ходили. И там оставались в памяти совсем другие вещи. У кого-то получалось то, чего не умели остальные. И можно было просто смотреть, без всякого выяснения, кто сильнее.

В те годы в нашем кругу в армию идти никто не хотел. Виталик тоже решил закосить. Его положили в психиатрическую больницу в Полтаве.

Тогда говорили коротко: в дурку. Так это слово и осталось в памяти вместе с тем временем.

Потом Малой вернулся домой.

После его возвращения пошёл слушок. Будто в больнице, на параше, он поднял с пола бычок.

Было это на самом деле или нет, я не знаю. До меня дошёл именно слух. И до Виталика он тоже дошёл.

Потом Виталик покончил с собой у себя в комнате.

Вот так.

Здесь очень легко поставить одно рядом с другим и решить, что всё объяснено. Но я не знаю, что он переживал в больнице и после возвращения, что ещё происходило в его жизни. Одним слухом человеческую смерть не объяснишь.

А сам разговор я помню. И теперь думаю о том, сколько власти мы отдавали чужим словам.

Человека знали. С ним ходили за один двор, видели его на дискотеке. У него были имя, характер, свои способности. И всё это мог заслонить чей-то пересказ. Для пересказа не требовалось ничего: ни знать человека, ни понимать, как он живёт. Услышал, повторил, передал дальше.

А для того, о ком говорят, это уже не просто несколько слов.

В той пацанской жизни умели замечать, кто отчаянно дерётся. Это было понятно, это ценилось. А увидеть, что человеку тяжело, оказывалось гораздо сложнее. Как будто тот, кто не отступает в драке, должен выдерживать вообще всё. Но ведь это разные вещи. Смелость не делает человека неуязвимым.

И даже если бы история с окурком оказалась правдой, что она могла изменить в самом Виталике? Почему из-за такой вещи человек должен становиться хуже в чужих глазах? Сейчас спрашиваешь себя об этом и видишь, насколько жестокими были некоторые наши мерки. Сколько значения придавали тому, что не стоило человеческого унижения.

Не хочу придумывать за Малого его последние мысли. Они мне неизвестны. И не хочу оставлять его в памяти только человеком, про которого пустили слух и которого потом не стало.

Я знал другого Виталика тоже.

Нашего лидера. Невысокого духовитого пацана, который отчаянно дрался. Малого во главе нашей компании в ГДК. И Малого, вокруг которого собирались люди, когда он танцевал рок-н-ролл.

Годы прошли. А эти простые вещи остались. Кременчуг. Набережная. Дима Дуба. Колхозный двор. Наша молодость, в которой было столько ненужной жестокости и столько ещё не прожитой жизни.

Мне тогда было шестнадцать.

И если сейчас можно хотя бы словами задержать одно воспоминание, я оставлю дискотеку. Люди собрались вокруг. Малой танцует. Я танцевать не умею.

А он умеет. Очень хорошо.

Вечная память, Виталик.