Синьор Никола и призраки Рима. ч. 2

ГЛАВА 6. МИТТЕЛЬНАХТ НАД
                                          ВАТИКАНОМ.
            (Mittelnacht — Полночь)

     Гроза, собиравшаяся над Римом, наконец рухнула на город тропическим ливнем. Молнии озаряли массивные, неприступные стены Ватикана у заставы Сан-Пеллегрино. Вода бурлила на мостовой, смывая грязь и страх.
Гоголь стоял в глубокой нише каменной арки, насквозь промокший, но непоколебимый. По левую руку от него, сжимая рукоять стилета, стояла Фьямметта — ее промокшее платье облепило фигуру, а в темных глазах горела отвага. Справа, тяжело дыша, сжимал саблю Гарибальди. Его отряд «красных рубашек» должен был через полчаса бесшумно занять ворота, но путь им преградил гарнизон Папы.
     И дело было не в солдатах. Из тумана у ворот, окруженный эскортом швейцарских гвардейцев, медленно вышел человек в глухом черном плаще с капюшоном. Это был орденский маг, нанятый кардиналом Антонелли — австрийский чернокнижник барон фон Гауэр.

     Австриец поднял руки, и в его ладонях вспыхнуло тусклое, мертвенно-синее тевтонское пламя. Он заговорил на латыни, и в ту же секунду из брусчатки у стен Ватикана стали проступать леденящие кровь силуэты: призрачные, костлявые гончие псы с горящими синими глазницами — готические твари германских болот, призванные подавить революцию. Гарибальдийцы в ужасе попятились.
— Мой черед, — глухо произнес Гоголь.
Николай Васильевич шагнул из арки прямо под ливень. Он развернул этрусский свиток, но вместо латыни или древних разгаданных шифров из его груди внезапно вырвался яростный, глухой малороссийский распев. Гоголь обратился к самой дикой, первородной магии своего детства. Он призывал не благородных ларов, а ту самую чертовщину, что пугала до смерти хуторян под Полтавой.
     Воздух над заставой закружился вихрем. Земля задрожала. Из проливного дождя и ночных теней стали стремительно возникать,  — проявляясь прямо из грозовых туч — совсем другие существа.
С жутким хохотом из темноты вылетели ведьмы на помелах, с визгом пронеслись призрачные русалки с растрепанными зелеными волосами, а следом за ними, сотрясая мостовую, поднялись огромные, покрытые шерстью черти с горящими углями вместо глаз! Славянская разудалая чертовщина с грохотом и улюлюканьем обрушилась на чопорных готических псов Ватикана.
     Это была безумная, невероятная барочная баталия: черти хватали призрачных гончих за хвосты, русалки опутывали швейцарцев речными водорослями, а ведьмы сбивали спесь с австрийских егерей. Барон фон Гауэр в панике заметался, теряя контроль над своим синим пламенем.
— Вперед! За Италию! — взревел Гарибальди, увлекая солдат в прорыв.

     Ворота были открыты.
     Но фон Гауэр, собрав последние силы, выхватил из-под плаща распятие, оскверненное черной магией, и направил его прямо в грудь Гоголю. Сгусток чистой, смертоносной темной энергии сорвался с его пальцев, неся гибель писателю, который уже выбился из сил, удерживая свиток. Гоголь зажмурился, готовый принять удар...

     Внезапно между ним и летящим проклятием возникла высокая, величественная фигура. Это была пожилая женщина в глухом сером шерстяном платье и простом платке, из-под которого выбивались седые пряди. Княгиня Зинаида Волконская. Она возвращалась из церкви после ночной молитвы и, услышав шум битвы, бесстрашно шагнула в самый эпицентр оккультного шторма.
     Она не знала заклинаний. Она просто раскинула руки, закрывая собой Гоголя, и заговорила — громко, властно, на безупречном итальянском, с тем самым величавым достоинством, перед которым когда-то преклонялся сам император Александр I. В ее руках была лишь простая деревянная иконка.
— Во имя Господа, остановитесь! — ее голос, чистый контральто, разнесся над площадью, заглушая раскаты грома. — Рим — город святых, а не палачей!
     Сгусток черной магии австрийца с шипением ударился о невидимый щит ее абсолютной, искренней веры и рассыпался безвредными искрами.        
     Барон фон Гауэр вскрикнул и упал замертво, сраженный обратным ударом собственной магии. Наемники в ужасе побежали. Победа была полной.
Гоголь опустился на колени в лужу, тяжело дыша. Призраки Диканьки и легионеры Ватикана мгновенно растаяли в ночи.

     Зинаида Александровна медленно повернулась к нему. Дождь омывал ее благородное, покрытое морщинами лицо. Она всмотрелась в сутулую фигуру, в мокрый длинный нос и, прижав руки к груди, прошептала по-русски:
— Никола... Боже мой. Я знала... я чувствовала, что земля Рима не отпустит твою душу в ту холодную московскую могилу.
     Гоголь поднял на нее глаза, полные слез:
— Зинаида Александровна... Простите меня за эту ложь. Фьямметта мгновенно оказалась рядом. Она обняла мужа за плечи, загораживая от чужого взгляда, и гордо посмотрела на старую княгиню.
     Волконская перевела взгляд на Фьямметту, заметила ее защищающий, любящий жест и вдруг тепло, благостно улыбнулась.
— Не бойся, дитя, — ласково сказала княгиня Фьямметте на чистейшем итальянском. — Мой дом на вилле всегда открыт для вас. Венеция дала ему славу, Москва — страдания, но здесь, в Риме, Господь наконец благословил его истинной любовью. Идемте. Патрули близко, а вам нужно обсушить одежду.
     Они уходили в предрассветный туман Трастевере — великий писатель, его бесстрашная римская жена и старая русская княгиня, ставшая их ангелом-хранителем, готовые к новому, свободному утру великой Италии.

     ЭПИЛОГ. СОЛНЦЕ НАД УМБРИЕЙ.

     Октябрь 1871 года красил холмы Умбрии в глубокие охристые и багряные тона. После грохота пушек у ворот Пиа и триумфального объединения Италии Рим наконец-то стал столицей. Но синьор Николо Гоголи * * предпочел остаться в тени, как и подобает истинному автору великих мистификаций. По секретному приказу Джузеппе Гарибальди все документы, касающиеся «Синьора Никола», были запечатаны в самый дальний архив Ватикана под грифом «Вечная государственная тайна». Международный скандал был предотвращен. Россия продолжала оплакивать своего гения, а сам гений наконец-то обрел покой.

     На просторной, залитой мягким солнцем кухне их небольшой умбрийской виллы пахло спелыми томатами, оливковым маслом и свежеиспеченным хлебом.
Николай Васильевич, заметно округлившийся, с благообразной сединой в своих знаменитых кудрях, истово колдовал над кастрюлей. Как истинный Овен, он не терпел чужого вмешательства в процесс варки пасты.
— Фьямметта, душа моя! — всплеснул он руками, оборачиваясь к жене. — Ну что за менталитет у этих итальянцев! Вы же совершенно не чувствуете трагизма бытия! Паста должна томиться, она должна страдать в соусе, понимаешь? А у тебя всё легко, всё вприпрыжку!
     Фьямметта, выглядевшая в свои сорок с небольшим лет столь же ослепительно и статно, как Моника Беллуччи, сидела у окна. Она неторопливо перебирала струны старой бандуры, которую Николай выписал из Полтавы через третьи руки, и лукаво щурила свои огромные темные глаза.
— Ах, Никола, — рассмеялась она. — Твой  менталитет — это просто катастрофа! Прожить двадцать лет в самой прекрасной стране мира и всё еще искать страдания в тарелке с макаронами? Угомони свой овновский пыл, маэстро. Если твоя паста будет страдать слишком долго, она просто превратится в кашу, которую не станет есть даже Папа Римский.
— И вовсе не в кашу! — упрямо дернул длинным носом Гоголи, но соус все-таки с огня снял. — Это называется «глубокое кулинарное сопереживание».
Фьямметта отложила инструмент, поднялась и подошла к нему со спины. Ее теплые, сильные руки, пахнущие розмарином, легли ему на плечи. Она нежно прижалась щекой к его плечу, стирая всю его напускную мнительность одним этим жестом.
— Твой менталитет, Никола, подарил мне самые лучшие прокламации, от которых дрожал Ватикан. А мой итальянский менталитет спас тебя из печи и вернул твоему длинному носу способность улыбаться. По-моему, они идеально поженились.
     Гоголи  обернулся, перехватил ее ладони и поцеловал их — на миг дольше положенного, чувствуя, как мелко и сладко дрожат ее пальцы, совсем как тогда, в их первую встречу на виа делла Лунга.
     Из сада донесся шум. Их старший сын, четырнадцатилетний Джузеппе (названный в честь Гарибальди), отчаянно жестикулируя, спорил о чем-то с младшей сестрой Марией на невероятной, уморительной смеси умбрийского диалекта и украинских ругательств, перенятых от отца.
Николай Васильевич посмотрел на жену, затем в окно, где над холмами Умбрии плыл чистый, золотой и прозрачный воздух.
     В его груди больше не было ни страха, ни хандры, ни одиночества. Римский пожар его души превратился в тихий, вечный очаг.
     Он сел за стол, придвинул к себе чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернила и вывел на итальянском языке первую строчку своей новой, совершенно счастливой книги.

          F I N I T A.
____________________________________

* Папские зуавы - международное воинское формирование лёгкой пехоты, созданное в 1860 году для защиты Папской области и папы римского Пия IX от войск, объединявших Италию (Рисорджименто).

* * Синьор Николо Гоголи (Signore Niccolo Gogoli) - самый простой и органичный для Италии вариант. Добавление гласной «и» на конце мгновенно превращает сухую славянскую фамилию в классическую тосканскую или ломбардскую. Именно так его фамилию часто записывали итальянские друзья при жизни.

* * *
Историческая справка от ИИ: Давайте разберем, что произошло бы на самом деле в 1870 году, когда Рим окончательно пал и Италия объединилась:
     1. Дипломатический кошмар для Российской империи: Если бы в Санкт-Петербурге узнали, что один из главных классиков русской литературы, которого лично читал император, инсценировал смерть с помощью подлога документов, а затем 18 лет снабжал европейских «террористов» и республиканцев Мадзини революционными текстами — Третье отделение (тайная канцелярия) сошло бы с ума. Это обвинение в государственной измене и подрыве устоев.
     2. Следствие о "фейковом гробе". В Москве немедленно началось бы секретное расследование. Под удар попали бы все друзья Гоголя, помогавшие ему в 1852 году — граф Толстой, врачи, слуги. Могли даже тайно эксгумировать могилу на Даниловом кладбище, чтобы проверить, кто там лежит вместо писателя!
     3. Ему это абсолютно не нужно! Николай Васильевич по характеру — скрытный, мнительный Овен, склонный к мистификациям. Он никогда не любил дешевую публичную славу. Оказаться на трибуне рядом с королем Виктором Эммануилом под прицелом газетчиков для него — сущий кошмар.

     Именно поэтому в 1870 году, когда войска Гарибальди триумфально входят в Рим через ворота Пиа, Синьор Николо Гоголи навсегда уходит в тень, совершая свою вторую гениальную мистификацию.
Для всей Италии «Синьор Никола» остается бессмертной легендой, мифическим «серым кардиналом» Рисорджименто, имя которого знают только трое: сам Гарибальди, Мадзини и княгиня Волконская. Гарибальди лично подписывает секретный указ, навечно засекречивающий архивы о его личности в канцелярии нового Итальянского королевства.