Глава 27
Как-то раз, после очень загруженных шести месяцев - тогда лихорадка унесла многих джерсийцев - мастер погребений устроил пикник своим ученикам, рабочим и их семьям. Воспользовавшись поводом, он поднял бокал и с жизнерадостным прямодушием провозгласил тост: «За нашу удачу!»
Сегодня он тоже был в прекрасном настроении. Старший подмастерье читал вслух счета о похоронах за месяц, а хозяин комментировал отдельные статьи, то одобрительно кивая, то исправляя или порицая, сопровождая свои замечания выразительными словечками.
- Да не тараторь ты, не тараторь! Читай помедленнее, - сказал погребальный мастер, когда второй счёт, должным образом оценённый, был отложен в сторону, - ну так, послушаем дальше! Кто у нас там?
- Иошуа Анкетиль, - ответил подмастерье.
Мастер погребальных дел потёр руки с видом какого-то злорадного удовлетворения.
- Ах, как умно мы тут сработали! Немного коротко, чуть-чуть узковато, но надо отдать нам должное – могло быть и чересчур, однако мы удержались!
- Ничего такого и быть не могло, клянусь Господом! – вставил подмастерье. – Его первый жилец был на фут длиннее Иошуа, да!
- Я сделал для Иошуа всё, что мог, - продолжал мастер. – Рот был искривлён, но покойник был чисто выбрит – я вовремя его побрил. Волосы у него были достаточно хороши, чтобы уложить их должным образом, а уж какой лёгкий он был, боже мой! Ну, продолжим; что там о сентенье* Иошуа?
Тощий и нескладный, с лицом столь же выразительным, как топор, служитель этого служителя могил, лениво растягивая слова, зачитал следующее:
«Счёт вдове Джошуа Анкетиля, сентенье, от Этьена Махье, погребальных дел мастера:
Статья расхода: ливры – су – фартинги:
Джентльменам винтена**, которые несли его до могилы: 4 – 4 - 0
Мне, Этьену Махье, за приличествующие перчатки из шёлка и хлопка: 1 – 0 – 0
Мне, Э. М., за положение в гроб и всё, что до того относится: 0 – 7 – 0
Мне, Э. М., за гроб: 4 – 0 – 0
Мне, Э. М., на разные нужды: 0 – 4 – 0».
Мастер погребальных дел перебил его:
- Болтун, ты позабыл чернение гроба!
Подмастерье молча сделал пометку и продолжал:
«Мне, Э. М., за чёрную политуру для гроба: 0 – 3 – 0
Мне, Э. М., за ужин после церемонии: 3 – 2 – 0
Мне, Э. М., за вино (3 пота, по шиллингу за пинту): 2 – 5 – 6
Мне, Э. М., для раздачи бедным, как то подобает по статусу покойного: 4 – 0 – 0».
Подмастерье остановился.
- Это всё, - сказал он.
Лицо погребальных дел мастера выразило неприятное удивление. Итак, после всей его заботы о них, его ученики никак не могут научиться ошибаться в его пользу. «Всегда считают в пользу покойника, а ведь благодарности от него не дождёшься, вот печаль-то какая!», - раздражённо подумал он.
- Что насчёт репы от Дениз Гаро, дурья твоя башка? – презрительно фыркнул он.
Подмастерье помолчал. Затем засопел, потёр нос указательным пальцем, прилежно что-то записал, и прочёл вслух:
«Мадам Дениз Гаро за репу к ужину после церемонии: 10 су».
- Тьфу ты, олух! Вычеркни мадам!
Подмастерье не шевельнулся. Им овладело упрямство. В ярости мастер потянулся к венку из металлических цветов с намерением запустить им в ученика.
- Не вычеркну! Она – моя тётя. Я должен быть почтителен! - невозмутимо возразил подмастерье.
Мастер разразился саркастическим смехом.
- Чёрт побери, вот ещё фамильная гордость! Пойди лучше воткни одуванчики за уши своей старой свинье – уж извини за такое сравнение!
Подмастерье не смутился.
- Если вы гордитесь собой, то не мешайте и другим, - сказал он и, взяв следующий счёт, принялся за чтение:
«Счёт мадемуазель Ландресс от Этьена Махье, погребальных дел мастера, за погребение сьера де Мопра:
Статья: …».
Первые же прочитанные слова утишили гнев мастера. Его вытеснили смутные мысли о выгоде, гордости и скандале.
Сам он предрассудков не имел. Он был должностное лицо – или считал себя таковым – и он прекрасно знал долг, который Небеса сочли нужным возложить на него. Чем более дурная слава сопровождала смерть, тем более на виду оказывался мастер с его обязанностями. Почётная смерть сулила ему выгоду; смерть в результате бедствия приносила ему скачок благосостояния; скандальная смерть была подарком судьбы. На его глаза наворачивались слёзы благодарности, когда смерть и скандал шли рука об руку, и ничто другое не могло бы заставить его плакать. Сердца он был лишён, а в голове царили помыслы лишь о нём самом, Этьене Махье. Хотя на людях он принимал вид сочувствия и сожаления, чувств у него было не больше, чем у палача. Его сочувствующий вид, казалось, вопрошал живых: «Когда же вы попадёте ко мне в руки?», а мёртвым сообщал: «Какая жалость, что вы могли умереть лишь однажды, а подержанные гробы – такая редкость!»
«Статья: мне, Этьену Махье, - бубнил подмастерье, - за палисандровый гроб…».
- О, мой Бог! – прервал погребальный мастер со смешком, довольно потирая руки. – О, мой Бог! Что это был за день! Я немало и славно потрудился за свою жизнь, но в тот день – ни одного облачка, ни пылинки нигде, спокойное море и прилив. Королевские судьи в мантиях присоединяются к шествию, и птички чирикают, и два священника у могилы. Клянусь Богом, сам лорд был со мной в тот день и…
Подмастерье засмеялся сухим недоверчивым смехом.
- Уж конечно, мастер, лорд не спускал с вас глаз. Ведь в гробу имелись две серебряные монеты. У покойника на глазах!
- Унеси тебя чёрт! – мастер побледнел от ярости и даже оскалился, обнажив длинные чёрные зубы и нездоровые дёсны. Он схватился было за молоток, что лежал подле, но подмастерье быстро сказал:
- Ой! Это же холерный молоток!
Погребальный мастер уронил молоток, как будто тот был раскалённый, и испуганно уставился на него. Этим молотком заколачивали гробы шести холерных пациентов, которые умерли в одном доме в бухте Розель годом раньше. Сам мастер туда не пошёл, так что отправился подмастерье, взяв с королевского суда обещание, что ему будет предоставлено – в качестве вознаграждения – бесплатное жильё из двух маленьких комнат на Коу-Ройаль, как раз под колоколом, который вызванивал миру своё «Кунштюк – кунштюк! Кунштюк – кунштюк!»
Этого он для себя просил, и это ему обещали, и он – единственный на всем Джерси – пошёл хоронить троих людей, умерших от холеры; он подождал, пока умрут ещё трое, и похоронил их, едва успевших остыть, и вернулся, с довольной усмешкой, требовать свою плату. Сначала люди хотели сделать из него героя, но это только вызвало у него насмешку; и, наконец, островитяне с досадой решили, что он просто делал свою работу исключительно за плату.
Он пронёс свой молоток, которым забивал холерные гробы, через весь город как эмблему ужаса и смерти, и с тех пор только он один в лавке мастера прикасался к нему.
- С вами ничего не случится, если вы оставите молоток в покое, - мрачно сказал подмастерье мастеру погребальных дел, - но если продолжите досаждать мне, я подложу его к вам в постель, и потом забью им гвозди в ваш собственный гроб.
И он продолжил читать с коварным спокойствием, как если бы дело не стоило выеденного яйца:
«Статья: одна дюжина пар перчаток для плакальщиков».
- Чёрт побери! Это ещё вопрос, - прокомментировал он, - какие такие плакальщики, кроме самой мамзель, а она была тиха как мышка, ни единой слезы, при этом никто не спускал с неё глаз, и вы, мастер, шептали ей в ухо: «Господь даёт и берёт», и мадам де Балласт с другой стороны твердила: «дорогуууша, дорогуууша, держись, держись».
- А она всё смотрит перед собой, как ни в чём не бывало, - словно нечего стыдиться! И золотого кольца нет на пальце, и все смотрят на неё! – вставил мастер, который, отодвинувшись от холерного молотка, теперь увлёкся темой, очень его интересовавшей.
- Да, все смотрят, и поделом! – добавил он.
- А она-то и бровью не повела, э? – сказал подмастерье.
- Правда! По ней не скажешь, что она что-то почувствовала, - сказал погребальных дел мастер с коварной усмешкой, ибо на его взгляд, как и на взгляд других, только гордость поддерживала Гвиду, и её ничего не выражающий взгляд скрывал внутреннюю муку.
Подмастерье снова взял отчёт и приготовился читать. Мастер, однако, вернулся к занимавшей его теме.
- Бедное падшее дитя! – сказал он. – Что значит происхождение, или что значит вид невинности, подобный летнему цветку? Рука мужчины его сомнёт. – Он сам расчувствовался от своих слов. Лицемерие настолько вошло у него в привычку, что он стал одновременно и сентиментальным, и циничным. – И всему виной какой-то проказник! Но она должна страдать – и его время настанет, сера, мука, червь, который не умрёт – и нет Авраама для иссохшего языка*** – о горе! Те, которые сошлись здесь во грехе, сойдутся потом в адском пламени.
Тут хихиканье подмастерья заглушило елейный голосок мастера.
- А ещё убийство – не забудьте про убийство, мастер! Коннетабль сказал старому сьеру де Мопра о том, что люди болтают, и через полчаса тот уже умер – вот так так!
- Ну, так значит, кровь сьера падёт на их головы, - продолжал погребальных дел мастер, - она поднимется с земли и…
Подмастерье прервал его:
- Хорошо, если сам сьер не поднимется, потому как у вас самих не готово ничего для ваших собственных похорон. Ведь это вы рассказали коннетаблю, о чём болтают люди, а коннетабль рассказал сьеру, и это убило сьера. Так что если он встанет, он вам не заплатит за такую услугу – нет, чёрт возьми! А вот это - жирный кус! – добавил он, поднимая вверх счёт.
Губы дельца причмокнули, словно в предвкушении жирного сладкого куска. Потирая руки и подтягивая свою тощую ногу вверх почти до носа, он взглянул поверх неё жадными глазами и сказал:
- Насколько жирный? Не читай статьи, давай сразу общий дебит – сколько она платит мне.
«Мадемуазель Ландресс, должна за всё одну сотню и двадцать ливров, одиннадцать су и два фартинга».
- Может, поставим одну сотню и двадцать один ливр? – добавил подмастерье.
- Не дай Боже! Горстка су и фартингов – мои, и ничего сверх того! – возразил погребальных дел мастер. – К тому же это выглядит точно и аккуратно. Для честности требуется мужество! К сожалению, если…
- Ш-ш! – прошептал подмастерье, указывая в сторону окна, и мастер, обернувшись, увидел, как Гвида прошла мимо по улице д’Дриер.
С жадным любопытством они прокрались к выходной двери и уставились ей вслед. Мастер был исполнен сочувствия, ибо разве не имел он в своих руках счёт на сто двадцать ливров с лишком? То, как подмастерье вытягивал шею и морщил лоб над своими большими выпуклыми глазами, выказывало его острый интерес; но в его лице не было ни капли сострадания, оно было непримиримо-безжалостным, выше всякой эмоции, которую могли бы отразить на лице печаль, стыд или смерть. Вскоре он засмеялся – сухим смехом, похожим на потрескиванье зажжённого хвороста, смехом, в котором не было ничего человеческого. Что, собственно, вызвало это безрадостное веселье, он и сам не знал. Возможно, то была природная жестокость, которая находит что-то вроде сардонического удовольствия в несчастьях ближних. Или то было прозрение - порой посещающее самые прозаические умы - тщеты всего доброго в мире, вообще всего сущего? Наверно, именно это, поскольку подмастерье делил с Дорми Жамэ комнаты наверху Коу-Ройаль; и существовало некое подобие дружеской связи между равнодушным циничным подмастерьем и бедным неразумным малым, который теперь официально занимал должность звонаря, созывая королевский суд на собрания.
Кудахтанье подмастерья, глядящего вслед Гвиде, вызвало напускное возмущение мастера.
- Да что за проклятое утро сегодня! Врезать бы тебе хорошенько, ничтожный ты человек! Пшёл отсюда! Иди - соскреби эту чёрную дрянь для гробов с своей физиономии! – крикнул он ему с яростным презрением.
Подмастерье, казалось, не слышал, и продолжать упорно глядеть вслед Гвиде всё с тем же злорадным выражением.
- Ей чертовски повезло, что сьер умер до того, как успел изменить завещание. Не получила бы она тогда ни гроша!
- Силы небесные! Если ты не прекратишь, я уложу тебя в гроб раньше твоего времени, бочка ты с гвоздями эдакая! Нам остаётся сожалеть и молить у подножия небесного престола, - тут он крепче стиснул счёт пальцами, - о том, чтобы ей было даровано сокрушённое сёрдце. Я рыдал в тот день, когда умер сьер и всё дело вышло наружу. К вечеру мне пришлось промыть глаза бузинной водой. А в день похорон, глаза у меня так распухли от слёз, что надо было прикладывать к ним яблочную кашицу!
- Ну-ну! А вот ей не нужно розмариновой воды для таких волос! – восхищённо сказал подмастерье, глядя, как Гвида повернула на улицу д’Ижипт.
Возможно, минутное сострадание к красоте в несчастье заставило мастера произнести, в то время как он медленно повернулся спиной к двери:
- Храни нас, Боже! Хорошо, что у неё есть, на что жить, и с чем встретить то, что ей уготовано!
Однако гуманизм быстро оставил его, ибо вскоре, просматривая счёт за похороны сьера де Мопра, он раздражённо сказал:
- Осёл! Ты позабыл об излишке сатина, что пошёл на его подушку!
- Не было никакого лишнего сатина, - небрежно протянул подмастерье.
С злобным ворчанием погребальный мастер схватил перо и вписал в счёт:
«Статья: на дополнительный сатин для подушки – три ливра».
Примечания переводчика:
*сентенье - на Джерси centenier - официальная должность: местный полицейский, судебный пристав и мировой судья в одном лице
**винтен – на Джерси Vingtaine – административная единица, т.е. официальное деление внутри прихода – округ или район
*** и нет Авраама для иссохшего языка - отсылка к евангельской притче о богаче и Лазаре. Там бедный Лазарь лежит у ворот богача, а после смерти оказывается на лоне Авраама, то есть в месте утешения. Богач же попадает в ад, мучается от жажды и умоляет Авраама: «Отче Аврааме! умилосердись надо мною и пошли Лазаря, чтобы омочил конец перста своего в воде и прохладил язык мой, ибо я мучусь в пламени сем» (Лк 16:24). Авраам отказывает: между ними «пропасть великая».
Свидетельство о публикации №226110100550