Глава 27

     На улице д’Дриер похоронных дел мастер и его главный подмастерье были настроены весьма благодушно. Почему бы и нет? Люди должны умирать, часто твердил хозяин, и раз уж они умерли, надо их похоронить. Похороны – это ремесло, и почему ремесленник не может быть – умеренно, конечно, – бодрым и жизнерадостным? За неделю гробовщику предстоит немало работы, и печальный, сосредоточенный, исполненный сочувствия вид, которого обычай требовал от гробовщика, выдерживать на своём лице так же утомительно, как носить гипсовую повязку. Кроме того, хозяин мастерской являлся церемонимейстером дома скорби. Он не только устраивал похороны, он рассылал приглашения  «друзьям усопшего» с просьбой «вернуться в дом скорби после погребения на поминки». Все приготовления к этому мероприятию лежали на хозяине – на мастере погребений, как он сам себя называл.
     Как-то раз, после очень загруженных шести месяцев - тогда лихорадка унесла многих джерсийцев - мастер погребений устроил пикник своим ученикам, рабочим и их семьям. Воспользовавшись поводом, он поднял бокал и с жизнерадостным прямодушием провозгласил тост: «За нашу удачу!»
     Сегодня он тоже был в прекрасном настроении. Старший подмастерье читал вслух счета о похоронах за месяц, а хозяин комментировал отдельные статьи, то одобрительно кивая, то исправляя или порицая, сопровождая свои замечания выразительными словечками.
- Да не тараторь ты, не тараторь! Читай помедленнее, - сказал погребальный мастер, когда второй счёт, должным образом оценённый, был отложен в сторону,  - ну так, послушаем дальше! Кто у нас там?
- Иошуа Анкетиль, - ответил подмастерье.
    Мастер погребальных дел потёр руки с видом какого-то злорадного удовлетворения.
- Ах, как умно мы тут сработали! Немного коротко, чуть-чуть узковато, но надо отдать нам должное – могло быть и чересчур, однако мы удержались!
- Ничего такого и быть не могло, клянусь Господом! – вставил подмастерье. – Его первый жилец был на фут длиннее Иошуа, да!
- Я сделал для Иошуа всё, что мог, - продолжал мастер. – Рот был искривлён, но покойник был чисто выбрит  – я вовремя его побрил. Волосы у него были достаточно хороши, чтобы уложить их должным образом, а уж какой лёгкий он был, боже мой! Ну, продолжим; что там о сентенье* Иошуа?
     Тощий и нескладный, с лицом столь же выразительным, как топор,  служитель этого служителя могил, лениво растягивая слова, зачитал следующее:
     «Счёт вдове Джошуа Анкетиля, сентенье, от Этьена Махье, погребальных дел мастера:
Статья расхода: ливры – су – фартинги:
Джентльменам винтена**, которые несли его до могилы: 4 – 4 - 0
Мне, Этьену Махье, за приличествующие перчатки из шёлка и хлопка: 1 – 0 – 0
Мне, Э. М., за положение в гроб и всё, что до того относится: 0 – 7 – 0
Мне, Э. М., за гроб: 4 – 0 – 0
Мне, Э. М., на разные нужды: 0 – 4 – 0».
     Мастер погребальных дел перебил его:
- Болтун, ты позабыл чернение гроба!
     Подмастерье молча сделал пометку и продолжал:
     «Мне, Э. М., за чёрную политуру для гроба: 0 – 3 – 0
Мне, Э. М., за ужин после церемонии: 3 – 2 – 0
Мне, Э. М., за вино (3 пота, по шиллингу за пинту): 2 – 5 – 6 
Мне, Э. М., для раздачи бедным, как то подобает по статусу покойного: 4 – 0 – 0».
     Подмастерье остановился.
- Это всё, - сказал он.
    Лицо погребальных дел мастера выразило неприятное удивление. Итак, после всей его заботы о них, его ученики никак не могут научиться ошибаться в его пользу. «Всегда считают в пользу покойника,  а ведь благодарности от него не дождёшься, вот печаль-то какая!», - раздражённо подумал он.
- Что насчёт репы от Дениз Гаро, дурья твоя башка? – презрительно фыркнул он.
     Подмастерье помолчал. Затем засопел, потёр нос указательным пальцем, прилежно что-то записал, и прочёл вслух:
    «Мадам Дениз Гаро за репу к ужину после церемонии: 10 су».
- Тьфу ты, олух! Вычеркни мадам!
     Подмастерье не шевельнулся. Им овладело упрямство. В ярости мастер потянулся к венку из металлических цветов с намерением запустить им в ученика.
- Не вычеркну! Она – моя тётя. Я должен быть почтителен!  - невозмутимо возразил подмастерье.
     Мастер разразился саркастическим смехом.
- Чёрт побери, вот ещё фамильная гордость! Пойди лучше воткни одуванчики за уши своей старой свинье – уж извини за такое сравнение!
     Подмастерье не смутился.
- Если вы гордитесь собой, то не мешайте и другим, - сказал он и, взяв следующий счёт, принялся за чтение:
    «Счёт мадемуазель Ландресс от Этьена Махье, погребальных дел мастера, за погребение сьера де Мопра:
Статья: …».
     Первые же прочитанные слова утишили гнев мастера. Его вытеснили смутные мысли о выгоде, гордости и скандале.
     Сам он предрассудков не имел. Он был должностное лицо – или считал себя таковым – и он прекрасно знал долг, который Небеса сочли нужным возложить на него. Чем более дурная слава сопровождала смерть, тем более на виду оказывался мастер с его обязанностями. Почётная смерть сулила ему выгоду; смерть в результате бедствия приносила ему скачок благосостояния; скандальная смерть была подарком судьбы. На его глаза наворачивались слёзы благодарности, когда смерть и скандал шли рука об руку, и ничто другое не могло бы заставить его плакать. Сердца он был лишён, а в голове царили помыслы лишь о нём самом, Этьене Махье. Хотя на людях он принимал вид сочувствия и сожаления, чувств у него было не больше, чем у палача. Его сочувствующий вид, казалось, вопрошал живых: «Когда же вы попадёте ко мне в руки?», а мёртвым сообщал: «Какая жалость, что вы могли умереть лишь однажды, а подержанные гробы – такая редкость!»
    «Статья: мне, Этьену Махье, - бубнил подмастерье, - за палисандровый гроб…».
- О, мой Бог! – прервал погребальный мастер со смешком, довольно потирая руки. – О, мой Бог! Что это был за день! Я немало и славно потрудился за свою жизнь, но в тот день – ни одного облачка, ни пылинки нигде, спокойное море и прилив. Королевские судьи в мантиях присоединяются к шествию, и птички чирикают, и два священника у могилы. Клянусь Богом, сам лорд был со мной в тот день и…
     Подмастерье засмеялся сухим недоверчивым смехом.
- Уж конечно, мастер, лорд не спускал с вас глаз. Ведь в гробу имелись две серебряные монеты. У покойника на глазах!
- Унеси тебя чёрт! – мастер побледнел от ярости и даже оскалился, обнажив длинные чёрные зубы и нездоровые дёсны. Он схватился было за молоток, что лежал подле, но подмастерье быстро сказал:
- Ой! Это же холерный молоток!
     Погребальный мастер уронил молоток, как будто тот был раскалённый,  и испуганно уставился на него. Этим молотком заколачивали гробы шести холерных пациентов, которые умерли в одном доме в бухте Розель годом раньше.  Сам мастер туда не пошёл, так что отправился подмастерье, взяв с королевского суда обещание, что ему будет предоставлено – в качестве вознаграждения – бесплатное жильё из двух маленьких комнат на Коу-Ройаль, как раз под колоколом, который вызванивал миру своё «Кунштюк – кунштюк! Кунштюк – кунштюк!»
     Этого он для себя просил, и это ему обещали, и он – единственный на всем Джерси – пошёл хоронить троих людей, умерших от холеры; он подождал, пока умрут ещё трое, и похоронил их, едва успевших остыть, и вернулся, с довольной усмешкой, требовать свою плату. Сначала люди хотели сделать из него героя, но это только вызвало у него насмешку; и, наконец, островитяне с досадой решили, что он просто делал свою работу исключительно за плату.
     Он пронёс свой молоток, которым забивал холерные гробы, через весь город как эмблему ужаса и смерти, и с тех пор только он один в лавке мастера прикасался к нему.
- С вами ничего не случится, если вы оставите молоток в покое, - мрачно сказал подмастерье мастеру погребальных дел, - но если продолжите досаждать мне, я подложу его к вам в постель, и потом забью им гвозди в ваш собственный гроб.
     И он продолжил читать с коварным спокойствием, как если бы дело не стоило выеденного яйца:
«Статья: одна дюжина пар перчаток для плакальщиков».
- Чёрт побери! Это ещё вопрос, - прокомментировал он, - какие такие плакальщики, кроме самой мамзель, а она была тиха как мышка, ни единой слезы, при этом никто не спускал с неё глаз, и вы, мастер, шептали ей в ухо: «Господь даёт и берёт», и мадам де Балласт с другой стороны твердила: «дорогуууша, дорогуууша, держись, держись».
- А она всё смотрит перед собой, как ни в чём не бывало, - словно нечего стыдиться! И золотого кольца нет на пальце, и все смотрят на неё! – вставил мастер, который, отодвинувшись от холерного молотка, теперь увлёкся темой, очень его интересовавшей.
- Да, все смотрят, и поделом! – добавил он.
- А она-то и бровью не повела, э? – сказал подмастерье.
- Правда! По ней не скажешь, что она что-то почувствовала, - сказал погребальных дел мастер с коварной усмешкой, ибо на его взгляд, как и на взгляд других, только гордость поддерживала Гвиду, и её ничего не выражающий взгляд скрывал внутреннюю муку.
     Подмастерье снова взял отчёт и приготовился читать. Мастер, однако, вернулся к занимавшей его теме.
- Бедное падшее дитя! – сказал он. – Что значит происхождение, или что значит вид невинности, подобный летнему цветку? Рука мужчины его сомнёт.  – Он сам расчувствовался от своих слов. Лицемерие настолько вошло у него в привычку, что он стал одновременно и сентиментальным, и циничным. – И всему виной какой-то проказник! Но она должна страдать – и его время настанет, сера, мука, червь, который не умрёт – и нет Авраама для иссохшего языка*** – о горе! Те, которые сошлись здесь во грехе, сойдутся потом в адском пламени.
     Тут хихиканье подмастерья заглушило елейный голосок мастера.
- А ещё убийство – не забудьте про убийство, мастер! Коннетабль сказал старому сьеру де Мопра о том, что люди болтают, и через полчаса тот уже умер – вот так так!
- Ну, так значит, кровь сьера падёт на их головы, - продолжал погребальных дел мастер, - она поднимется с земли и…
     Подмастерье прервал его:
- Хорошо, если сам сьер не поднимется, потому как у вас самих не готово ничего для ваших собственных похорон. Ведь это вы рассказали коннетаблю, о чём болтают люди, а коннетабль рассказал сьеру, и это убило сьера. Так что если он встанет, он вам не заплатит за такую услугу – нет, чёрт возьми! А вот это - жирный кус! – добавил он, поднимая вверх счёт.
     Губы дельца причмокнули, словно в предвкушении жирного сладкого куска. Потирая руки и подтягивая свою тощую ногу вверх почти до носа, он взглянул поверх неё жадными глазами и сказал:
- Насколько жирный? Не читай статьи, давай сразу общий дебит – сколько она платит мне.
«Мадемуазель Ландресс, должна за всё одну сотню и двадцать ливров, одиннадцать су и два фартинга».
- Может, поставим одну сотню и двадцать один ливр? – добавил подмастерье.
- Не дай Боже! Горстка су и фартингов – мои, и ничего сверх того! – возразил погребальных дел мастер. – К тому же это выглядит точно и аккуратно. Для честности требуется мужество! К сожалению, если…
- Ш-ш! – прошептал подмастерье, указывая в сторону окна, и мастер, обернувшись, увидел, как Гвида прошла мимо по улице д’Дриер.
     С жадным любопытством они прокрались к выходной двери и уставились ей вслед. Мастер был исполнен сочувствия, ибо разве не имел он в своих руках счёт на сто двадцать ливров с лишком? То, как подмастерье вытягивал шею и морщил лоб над своими большими выпуклыми глазами, выказывало его острый интерес; но в его лице не было ни капли сострадания, оно было непримиримо-безжалостным, выше всякой эмоции, которую могли бы отразить на лице печаль, стыд или смерть. Вскоре он засмеялся – сухим смехом, похожим на потрескиванье зажжённого хвороста, смехом, в котором не было ничего человеческого. Что, собственно, вызвало это безрадостное веселье, он и сам не знал. Возможно, то была природная жестокость, которая находит что-то вроде сардонического удовольствия в несчастьях ближних. Или то было прозрение - порой посещающее самые прозаические умы - тщеты всего доброго в мире, вообще всего сущего?  Наверно, именно это, поскольку подмастерье делил с Дорми Жамэ комнаты наверху Коу-Ройаль; и существовало некое подобие дружеской связи между равнодушным циничным подмастерьем и бедным неразумным малым, который теперь официально занимал должность звонаря, созывая королевский суд на собрания.
     Кудахтанье подмастерья, глядящего вслед Гвиде, вызвало напускное возмущение мастера.
- Да что за проклятое утро сегодня! Врезать бы тебе хорошенько, ничтожный ты человек! Пшёл отсюда! Иди - соскреби эту чёрную дрянь для гробов с своей физиономии! – крикнул он ему с яростным презрением. 
     Подмастерье, казалось, не слышал, и продолжать упорно глядеть вслед Гвиде всё с тем же злорадным выражением.
- Ей чертовски повезло, что сьер умер до того, как успел изменить завещание. Не получила бы она тогда ни гроша!
- Силы небесные! Если ты не прекратишь, я уложу тебя в гроб раньше твоего времени, бочка ты с гвоздями эдакая! Нам остаётся сожалеть и молить у подножия небесного престола, - тут он крепче стиснул счёт пальцами, - о том, чтобы ей было даровано сокрушённое сёрдце. Я рыдал в тот день, когда умер сьер и всё дело вышло наружу. К вечеру мне пришлось промыть глаза бузинной водой. А в день похорон, глаза у меня так распухли от слёз, что надо было прикладывать к ним яблочную кашицу!
- Ну-ну! А вот ей не нужно розмариновой воды для таких волос! – восхищённо сказал подмастерье, глядя, как Гвида повернула на улицу д’Ижипт.
     Возможно, минутное сострадание к красоте в несчастье заставило мастера произнести, в то время как он медленно повернулся спиной к двери:
- Храни нас, Боже! Хорошо, что у неё есть, на что жить, и с чем встретить то, что ей уготовано!
     Однако гуманизм быстро оставил его, ибо вскоре, просматривая счёт за похороны сьера де Мопра, он раздражённо сказал:
- Осёл! Ты позабыл об излишке сатина, что пошёл на его подушку!
- Не было никакого лишнего сатина, - небрежно протянул подмастерье.
    С злобным ворчанием погребальный мастер схватил перо и вписал в счёт:
«Статья: на дополнительный сатин для подушки – три ливра».

Примечания переводчика:

*сентенье - на Джерси centenier - официальная должность: местный полицейский, судебный пристав и мировой судья в одном лице
**винтен – на Джерси Vingtaine – административная единица, т.е. официальное деление внутри прихода – округ или район
*** и нет Авраама для иссохшего языка - отсылка к евангельской притче о богаче и Лазаре. Там бедный Лазарь лежит у ворот богача, а после смерти оказывается на лоне Авраама, то есть в месте утешения. Богач же попадает в ад, мучается от жажды и умоляет Авраама: «Отче Аврааме! умилосердись надо мною и пошли Лазаря, чтобы омочил конец перста своего в воде и прохладил язык мой, ибо я мучусь в пламени сем» (Лк 16:24). Авраам отказывает: между ними «пропасть великая».


Рецензии