Царьградъ 1812. Огонь и Сталь

Акт Первый: Подготовка
Советники предлагали Наполеоффу ударить прямо по столице Славии, но он был непреклонен:

«Зная лютость славийских морозов, поход на столицу отнимет у нашей живой армии время и силы. Это приведёт к чудовищным небоевым потерям, которые не оставят нам шансов вынудить славийского упрямца к миру на наших условиях».

Вместо этого Наполеофф направляет свои полки на Царьград — ближайший к границе промышленный центр и крупный город противника.


Под его стенами сосредоточились невиданные силы:

· Славия: более 200 тысяч солдат (включая 10 тысяч казаков и 35 тысяч ополченцев) и до 700 орудий.

· Еуропия: около 300 тысяч солдат (почти половина — нежить) и до 600 орудий.


Генерал Кутузкин, командующий обороной, разработал свой план:

«Навязать врагу ожесточённые уличные бои, затянув его основные силы к центру и дворцовой площади. Когда они увязнут с севера и юга, ударить силами кавалерии и лёгкой пехоты с флангов, окружить и разгромить».

Еуропийское командование мыслило иначе: нежить и второстепенные части должны были штурмовать центр города, в то время как элита — гвардия и рыцарские ордена — охватывала фланги. Их цель: сжать кольцо, прижав защитников к реке или зажав в центральных кварталах.

Кутузкин стремился сделать это сражение решающим, генеральным. Наполеофф же видел в нём лишь предпоследний, пусть и грандиозный, аккорд всей кампании.

Село Бродино.

Находилось оно на западе от Царьграда, на пути вероятного наступления еуропийской армии. Когда в штабе заговорили о том, чтобы дать здесь генеральное сражение, Кутузкин лишь покачал головой.

— Там не за что драться, — сказал он, обводя карандашом село на карте. — Ни укреплений, ни выгодных высот. Только потеряем людей.

Вместо армии в Бродино оставили символический гарнизон: несколько эскадронов драгун, роту конных карабинеров и две лёгкие пушки. Их задача была не сражаться насмерть, а смотреть и слушать.


Экипировка рядового состава

Славийская империя
Рядовой пехотинец вооружался гладкоствольным кремнёвым мушкетом калибра 17–18 мм с трёхгранным штыком. Дополнительным холодным оружием служил пехотный тесак.
Мундир тёмно-зелёного сукна, панталоны, ботинки. Снаряжение включало кожаный ранцевый мешок для личных вещей и кивер с медными украшениями.

Еуропийская империя
На вооружении состоял гладкоствольный кремнёвый мушкет калибра 17–18 мм с клинковым штыком. Тесак — обязательный элемент личного холодного оружия.
Мундир синего сукна, панталоны, ботинки, чёрные гетры. Ранцевый мешок из кожи, кивер с медными украшениями.


Экипировка специальных подразделений

Снаряжение отдельных родов войск и специальных формирований варьировалось в зависимости от поставленных задач, однако базовая цветовая гамма мундиров сохранялась.

Так, в рыцарских орденах Еуропии к стандартному обмундированию добавлялись синие шарфы, служившие отличительным знаком принадлежности к Еуропии.


Костяк артиллерии сторон

Славийская империя
Основу полевой артиллерии составляли 12-фунтовые пушки образца 1805 года (т.н. «аракчеевские»). Эффективная дальность стрельбы ядрами достигала 1200 метров, максимальная — до 2,6 км. Орудийный расчёт насчитывал 13 человек.

Еуропийская империя
Костяк артиллерии — 6-фунтовые пушки системы XI. Эффективная дальность стрельбы ядрами составляла 800 метров, максимальная — 1,5 км. Орудия отличались большей мобильностью по сравнению со славийскими аналогами, более высокой скорострельностью и меньшей численностью расчёта (9–11 человек).


Акт Второй: Первые часы
28 августа (9 сентября), в 5:30 утра, еуропийцы начали атаку.

Бродино.



Село встретило противника первым.



Едва на горизонте показались передовые разъезды еуропийцев, драгуны и карабинеры изготовились к бою. Приказ был прост и понятен каждому:



Уточнить численность врага. Продержаться полчаса. При выполнении задачи или при критических потерях — отходить к основным силам.



Бой был коротким и яростным. Две пушки ударили картечью, карабинеры дали залп с коня, драгуны обозначили атаку, вынуждая противника разворачиваться в боевые порядки. Главное было сделано: еуропийцы показали свои силы.



Ровно через полчаса, когда потери стали неоправданно высокими, оставшиеся всадники развернулись и ушли на восток, унося с собой драгоценные сведения о численности и составе Великой армии.



Бродино выполнило свою задачу. Село сгорело, но дало Царьграду лишние часы на подготовку.



Царьградовский мужской монастырь начинался когда-то с небольшой сельской церквушки. Но шли десятилетия, разрастался город, разрасталась и обитель. Ныне по площади она не уступала самому императорскому дворцу.



Когда началась эвакуация, монахи отказались покидать стены. Воевать — тоже отказались. Но лечить раненых не брезговали. Святость и милосердие не противоречили друг другу.



По плану Кутузкина монастырь следовало оставить — слишком далеко от основных рубежей, слишком трудно оборонять. Но командующий группой защитников полковник Исаев, получив приказ, ответил коротко и твёрдо:



— Божий дом я не брошу. Хоть казните, но ни я, ни один мой подчинённый не покинет порога монастыря, коли враг в городе.



Кутузкин, прочитав донесение, лишь вздохнул. И отправил в монастырь подкрепление: пехоту и пару лёгких пушек.



Монастырь вступил в бой одним из первых.



Его окружили сразу же. Еуропийцы понимали: стратегической ценности эта твердыня не имеет. Но культурное значение — огромно. Взять монастырь, осквернить святыню, сломить дух защитников.



Ядра били в стены. Враги пытались выломать ворота таранами. Но защитники держались.



«Запах серы и стали повис над улицами. Мертвецы шли стройными рядами под огнём нашей пехоты. Заклинания разрывали небо, затмевая рассвет. Дома рушились под натиском ядер и полчищ нежити. Город встретил захватчиков, как раненый зверь — яростно и отчаянно», — писал военный корреспондент Р.Н. Лебель.



Улица Империи стала одним из первых адских котлов. Полк под командованием полковника Х.В. Меншикова принял на себя удар трёх вражеских полков. Позже он вспоминал:



«Я стоял у бруствера, корректируя огонь орудий. Вдалеке, медленно расталкивая дым, наступали големы, сажени по пять в высоту. И вдруг в небе, словно две алые плясуньи, зародились огненные сферы. Я крикнул полевому магу:

— Щит, зенит, пеленг двадцать пять!

Тот кивнул, начав бормотать заклинание. Пока артиллеристы дали залп по големам и перешли на картечь, пехота уже сошлась в яростной рукопашной с мертвецами. Пронзительный визг — танцовщицы окончили свой танец и рухнули на нас с оглушительным рёвом. Маг едва успел поднять щит. Адское пламя прорезало крыши домов, и они обрушились на позиции градом кирпича и щебня. Одну из пушек завалило полностью. Но даже сквозь грохот падающих стен я слышал лязг штыков — пехота продолжала сражаться».



В Первом парке сводная бригада под командованием генерала Ранежского успела возвести редут. И здесь еуропийцам пришлось столкнуться с яростным сопротивлением. Для штурма они применили осадные гаубицы.



65-фунтовая осадная гаубица системы Лебораля (1760–1815 гг.)



Это сверхтяжёлое осадное орудие калибром ;203 мм (8 дюймов), разработанное артиллерийским инженером Леборалем в Лондинуме в 1760-х годах. Оно входило в серию, насчитывавшую около ста орудий.



Назначение:

Предназначалось для разрушения наиболее мощных фортификационных сооружений — капитальных крепостных стен и земляных редутов.



Конструктивные особенности:



· Лафет: Массивный четырёхколёсный лафет оригинальной конструкции с одной осью, усиленный металлическими накладками для прочности.

· Передвижение: На марше к передней части лафета присоединялась дополнительная ось с парой колёс, превращая его в своеобразный тяжёлый передок-телегу. Это улучшало распределение веса и манёвренность при транспортировке.



Производство и служба:

Орудия данной системы находились в производстве и активной эксплуатации с 1760-х годов вплоть до окончания Наполеоффовских войн в 1815 году.



В шесть часов утра эти монстры открыли огонь по редуту. Грохот стоял чудовищный; казалось, содрогалась сама земля. Деревоземляные укрепления разлетались в щепы, а улицы утонули в едкой смеси дыма и серного смрада. Когда обстрел стих, в атаку пошла пехота. Стройные линии в синих мундирах, под мерный бой барабанов, двинулись на разрушенные позиции.



«Не пройдя и тридцати шагов, мы попали под шквальный огонь, — вспоминал один из участников той атаки. — Пушки и ружья били по нашим рядам почти в упор. Мы ускорили шаг, попытались взобраться на бруствер… и там началась настоящая мясорубка. Иначе и не назвать. Мы давили их числом, а они отбивались с отчаянной яростью. Когда стало ясно, что атака захлебнулась, прозвучала команда отступать. Мой мундир был изодран и пропитан грязью, а по редуту уже били с новой силой — и ядрами, и заклинаниями».



Редуту была поставлена задача продержаться хотя бы час. Он выстоял три с половиной. Отступили защитники только тогда, когда угроза полного окружения стала неизбежной.



Пока центр города постепенно превращался в ад, на его северной окраине, у захолустного хутора, казачий полк под командованием атамана Тараса Григорьевича ожидал — либо приказа, либо врага.



Казаки расположились в старом сеновале, держа наготове мушкеты. Кто-то молча курил махорку, кто-то косился вдаль, где глухо рокотали взрывы и канонада.

— Ну шо, братцы, єуропийця-то гоняти будем, али як? — спросил один из молодых, нетерпеливо ерзая.

— Та кой гоняти, сиди ти, глупий. Шкіра твоя тільки від молока висохла, який з тебе гоняка, — отрезал седой казак, не отрывая глаз от горизонта.

— То я, чи то махорки перекурив, чи то й воно за правду… Лати у їх, як на картинках.

— Не перекурив, — хрипло усмехнулся старый. — Наших зови, зараз потеха піде.



Их не заставили ждать. К хутору пешим строем двинулся рыцарский орден «Тау Нобис». Стальные кирасы, закрытые шлемы, кольчуги — настоящая стена из металла и дисциплины.



Казаки пропустили их на двадцать шагов, и тогда грянул первый залп. Латы спасали от пуль, но не от силы удара. А залп, вопреки ожиданиям рыцарей, не смолк. Казаки вели огонь «хороводом».



Стрельба «хороводом».

Вместо того чтобы стрелять всем наличным оружием разом, казаки действовали по кругу: один стрелял из заряженного мушкета, получал от товарища следующий, уже готовый, а разряженный немедленно передавался по цепочке для перезарядки. Это создавало практически непрерывный ружейный огонь.



Рыцарям пришлось залечь и методично выбивать стрелков, находясь под этим неумолчным градом свинца. Тогда из-за их спин ринулись вперёд молодые неофиты в кожанных куртках, без тяжёлых доспехов. В их руках дымились фитильные гранаты. Задача была проста: добежать, швырнуть смертоносный груз в самое сердце позиции и с криком врубиться в ближний бой, посеяв хаос.



Пока среди взрывов и дыма царило смятение, основные силы ордена, неся потери от неумолимого «хоровода», начали решительно сближаться, наконец-то получая шанс сковать казаков в смертельной схватке.

Улица Корабельная — широкий, почти парадный проспект — стала ещё одним ключевым рубежом. Её оборону держали дивизия внутренней стражи, два полка ополчения, гренадерский батальон и инженерная рота.

Первой волной еуропийцев стали мертвецы. Они шли в идеальном строю, словно марионетки, а за их молчаливыми рядами, укрываясь в тени, двигались некроманты-кукловоды.

— Ваше высокопревосходительство, еуропийцы пошли в атаку! — доложил дозорный.

— Подпустить на тридцать шагов и открыть огонь из всего, что есть! — скомандовал полковник.

— Есть! — Офицеры разбежались по позициям.

Нежить шла мерным, гипнотическим шагом. Затем, как по команде, вся орда остановилась, дала чёткий залп — точь-в-точь как на учениях — и… не стала перезаряжать. Вместо этого она с неестественной резкостью бросилась вперёд в молчаливую, стремительную атаку.

В еуропийской некромантской доктрине тех лет предполагалось, что нежить не должна делать более одного залпа. Причина проста: для перезарядки мушкета требуется около восемнадцати точных действий, требующих мелкой моторики. Контролировать такой сложный процесс одновременно для десятков или сотен подопечных — непосильная задача даже для опытного некроманта. Поэтому оружие мертвецов заряжали вручную непосредственно перед боем, часто сами чародеи.

Мёртвые бежали по брусчатке стремительно и беззвучно. Когда они достигли роковой отметки в тридцать шагов, брустверы озарились огнём. Грянули залпы мушкетов и сухой, стрекочущий треск «органов».

Пушка-«орган».

Представляла собой импровизированную многоствольную установку на лафете, рассчитанную на массовый залп для уничтожения живой силы. Подобные системы были широко распространены в позднем Средневековье, но с появлением эффективной картечи для обычных орудий почти вышли из употребления.

В Царьграде их использовали от безысходности — из-за катастрофической нехватки полноценной артиллерии. «Органы» собирали из списанных мушкетов с неисправными замками, монтируя десятки стволов на едином каркасе.

Град свинца проредил передние ряды нежити. Но уже из-за них, используя павшие тела как укрытие, быстрым шагом выдвигались еуропийские гренадеры. Часть мертвецов всё же докатилась до баррикады, и там закипела рукопашная схватка. Под её прикрытием вражеские гренадеры успели ворваться на позиции и начали ломать укрепления. А следом за ними, уже развёрнутым строем, надвигались плотные ряды линейной пехоты. Бой стремительно превращался в кровавую, свалку, где каждый дюйм улицы оспаривался в жестокой рукопашной.

На южной оконечности города славийские войска закрепились вокруг старой каменной мельницы. В её нижних этажах полевые маги готовили обряд.

Солдаты у укреплений косились то на горизонт, то на тёмные окна мельницы.

— Опять какую-то дьявольщину творят, — проворчал один.

— Тихо ты. Не будь она полезной, давно бы всю эту бесовщину под расстрел, — буркнул другой.

Остальные молча кивнули.

— Ну что, колдуны, готов ваш обряд? — спросил подошедший офицер.

— Так точно, ваше превосходительство! — отозвался из темноты старший маг.

— Вижу! Драгуны! — внезапно крикнул часовой.

Не успели солдаты броситься к бойницам, как земля перед мельницей ожила. Из почвы вырвались толстые корни, опутавшие ноги лошадей. Всадники с криками полетели из сёдел, а их коней, а затем и самих упавших, стало медленно, неумолимо затягивать в разверзшуюся трясину.

— Страшная это ваша магия… — пробормотал офицер, содрогнувшись. — Не расслабляться! Чары долго не продержатся, а врагов — орда! — скомандовал он, выхватывая шпагу.

Славийцы наблюдали, как первый отряд врага гибнет в земле, но за ним, не сбавляя скорости, уже скакала новая волна — уланы с пиками наперевес. А в небе, размахивая кожистыми крыльями, на позиции пикировал дракон.

— Твою ж мать… Дракон! — завопил кто-то из солдат.

Огнедышащая тварь пронеслась над полем, выжигая длинную полосу земли и создавая огненный коридор для прорыва. Из окон мельницы и амбразур укреплений тут же захлопали выстрелы. Но уланы, ведомые летящим чудовищем, уже неслись в атаку, стремительно сокращая дистанцию.

Голубь взметнулся в небо, вспугнутый грохотом залпа. Перо медленно, словно нехотя, закружилось в воздухе и упало на брусчатку. И тут же исчезло — раздавлено тяжёлым солдатским сапогом.

Славийцы и еуропийцы сошлись в ожесточённой рукопашной. Штыки, палаши, тесаки — в ход пошло всё, что могло колоть и резать. Гаубицы и мортиры не замолкали ни на минуту, накрывая ряды сражающихся картечью и разрывными бомбами, не разбирая, где свои, где чужие.

Полковник взглянул на часы. Рано. Ещё слишком рано отступать.

— Держаться! Ни шагу назад! — крикнул он, срывая голос.

Рука сама потянулась к поясу. Магический пистолет — тяжелый, тёплый, пульсирующий едва сдерживаемой силой — лёг в ладонь.

Магическое оружие.

Древний артефакт или искусный новодел. Внутри — магический катализатор, превращающий волю стрелка в чистое заклинание. Видов и механизмов — бессчётное множество, но цель у всех одна: убивать быстрее и вернее, чем порохом и свинцом.

Полковник вскинул пистолет и ударил по наступающим врагам огненными шарами. Раз за разом. Пока не увидел, как еуропийские маги выстраиваются в цепь для ответного залпа.

Выбор пришёл мгновенно. Либо погибнуть здесь — самому и вместе с остатками полка, исполнив приказ до секунды. Либо отступить. Нарушить слово. Но сохранить людей.

— Отходим! Прикрывающим — огонь! — приказал он.

Полковник уступил позицию на полчаса раньше положенного. И это решение жгло его сильнее любого заклинания.

— ;; ;;;;;; ;;;;;;;;;, ;;;;;;;;;.

(Славийцы отступают, ваше превосходительство.)

— ;;;;;;;;;;;, ;;; ;;;; ;;;;;; ;;;;; ;; ;;;;;;;;; ;;;;;;.

(Наступаем, не дадим им закрепиться.)

— ;;;;;;;!

(Есть!)

Пока славийцы отходили, перебегая от укрытия к укрытию, еуропийские ряды неумолимо текли следом, занимая оставленные кварталы.

Они вышли на главную улицу стройными, победными колоннами.

И тогда город взревел.

Из окон, из подворотен, из-за опрокинутых повозок — отовсюду, где ещё теплилась жизнь, ударили залпы. Пушки, ружья, пистоли. Всё, что могло стрелять. Всё, что ещё держало оружие.

Главная улица была превращена в точку невозврата.

«За главной улицей родины нет».

Эти слова Кутузкина, сказанные на военном совете сухим, будничным тоном, стали клятвой. И сейчас каждый защитник Царьграда её исполнял.


Акт Третий: "И день, когда решалась судьба Цивилизации"
Царьградский дворец. Летняя резиденция императора Славии, когда он посещает город. 28 августа он стал не просто символом власти — он превратился в последний бастион на пути врага к сердцу обороны. Сюда, словно в гигантскую воронку, стянулись остатки гарнизонов с Имперской улицы, выжившие защитники Первого парка, бойцы с Галыпенской и десятков малых улиц и проспектов. По всем расчётам, дворец должны были оборонять две сводные бригады.

Дворец никогда не задумывался как крепость, хотя стены его и были достаточно прочны. Но теперь он стал ключом ко всей позиции — после главной улицы и фланговых укреплений.

Еуропийцы не стали тратить время на сложные манёвры. План был прост и жесток: массированный обстрел. К уже знакомым 203-мм гаубицам присоединились мортиры и орудия меньших калибров. Цель — снести западную стену и ворваться в пролом всеми силами.

Славийские командиры понимали это. Западное крыло они оставили почти пустым — лишь наблюдатели и несколько засадных групп. Главные силы сосредоточили в центре, готовясь к кровавой рубке в парадных залах.

Поначалу план еуропийцев сработал безупречно. Стена рухнула, и первые цепи пехоты ворвались в центральные пролёты. Их встретили дружные залпы — мраморный вестибюль наполнился едким дымом и криками. Атака захлебнулась, но ненадолго.

Понеся потери, еуропийское командование бросило в бой тяжёлую артиллерию иного рода.

Штурмовые големы.

Конструкты, движимые сложным симбиозом магии и первых паровых машин. Каждый из них уникален — результат труда разных мастеров, но все они выше двух ростов человека, закованы в металл и вооружены встроенными пушками или гаубицами. По огневой мощи и бронированию они превосходят любых других големов.

Стальные чудовища двинулись в лобовую атаку на славийские позиции. Они не шли в обход — они ломали стены и перекрытия своей чудовищной массой, прокладывая путь пехоте. Когда они вышли на дистанцию прямого выстрела, грянул залп.

Позолоченные перекладины, картины кисти великих мастеров, обои ручной работы, мраморная лестница — всё это в одно мгновение разлетелось в щепки и крошево вместе с телами защитников.

Вернувшись на исходные позиции, големы тяжело опустились на колени. Стальные исполины, ещё недавно сеявшие смерть, теперь замерли в неподвижности, ожидая, когда люди подготовят их к следующему акту насилия.

Артиллеристы суетились вокруг, поднося заряды, ядра, мешки с картечью. Маги положили ладони на "грудь" машин — туда, где бились магические «сердца», и начали напитывать их силой.

— ;;;; ;;;; ;;; ;;;;;;; ;;;;; ;;; ";;;;;;" ;; ;;;;;;, ;;;;;; ;;; ;;;;;;;; ;;; ;; ;;;;;;;;;;. ;;;; ;;; ;; ;;;;;; ;;;;; ;;;;;;;;;;, ;;; ;;; ;;;;; ;;;;; ;;;;;;; ;;; ;; ;;;;.

(Каждый раз, заряжая магией это «ядро», я чувствовал, как силы покидают меня. Словно я бежал без остановки много миль. А у меня впереди ещё три такие машины.) — Писал один из магов

Инженеры, не теряя времени, смазывали суставы, правили защитные плиты — где холодной ковкой, где разогревая металл углями из топки самой машины. Помощники закидывали в жадные топки машин уголь и обломки досок. В необъятные котлы доливали воду.

Когда работа заканчивалась, стальной монстр с лязгом поднимался с колена, делал первый тяжёлый шаг и уходил обратно в бой. Туда, где его снова ждали дым, огонь и смерть.

Дым становился гуще, слепя и разъедая глаза. Раненые цеплялись за обломки лестниц, товарищи вытаскивали их из-под пуль, пока новые волны врага лезли в проломы.

Но защитники держались. Ротация прошла чётко, и свежие силы уже занимали позиции на обломках того, что ещё утром было парадным залом великого дворца.

Бой вступил в решающую фазу.

А там, снаружи, центральная площадь и расходящиеся от неё улицы уже не просто сражались — они утопали в хаосе и крови, превратившись в гигантскую мясорубку, где решалась судьба не только города, но и всей цивилизации.

Когда штурмовые големы вновь двинулись в атаку, сокрушая стены и перекрытия, со стороны защитников ударил залп. Ядра с зелёными трассерными лучами прочертили дымный воздух.

Попадание. Ещё одно. Големы, только что бывшие неудержимой машиной смерти, замертво рухнули на мраморный пол, не успев сделать ни единого выстрела.

Это был залп антимагических ядер.

Антимагический металл.

Встречается повсеместно, но в малых количествах. Его главное свойство: при контакте с магией он выжигает её дотла. Маг, держащий в руке предмет из этого металла, останется жив, но утратит способность колдовать, пока не выпустит его из рук.

По физическим свойствам антимагический металл близок к обычному железу, но почти не даёт сплавов с другими металлами.

В доогнестрельную эпоху из него ковали наконечники стрел, мечи и доспехи — они гарантированно защищали от вражеской магии. С появлением огнестрельного оружия почти сразу же появились пули и ядра из этого металла. Поначалу они вызывали чудовищный износ стволов, но со временем технологию удалось усовершенствовать.

Теперь противник оказался без своего главного козыря. Големы пали, и еуропийцам приходилось наступать без магического прикрытия, неся колоссальные потери за каждый метр внутренностей дворца. Но и защитникам оборона не давалась легко.

«Воздуха в центре дворца не было — только дым от залпов мушкетов и орудий, смешанный с известковой пылью разваливающихся стен, — вспоминал один из защитников. — Стреляли мы буквально вслепую, но точно зная — враг впереди».

Раненых становилось всё больше с каждой минутой. Восточное крыло дворца превратилось в импровизированный госпиталь. Колдуньи, маги, алхимики и врачи — все, кто мог хоть как-то помочь, — бились теперь за жизни солдат.

Крики и стоны наполняли некогда роскошные покои. Магия позволяла быстро затянуть небольшую рану, но извлечь осколок или пулю, остановить сильное кровотечение — это оставалось работой для хирурга. Многие теряли сознание от боли, кому-то приходилось ампутировать конечности. О санитарии и гигиене в этом аду никто не думал.

Полевая медицинская магия ускоряла регенерацию, но не могла обеззаразить рану. И немало солдат, уже, казалось, спасённых, умирали спустя дни или недели — от заражения, которое никто не умел предотвращать.

В еуропийском госпитале ситуация была не лучше — и даже хуже. Соотношение медиков и магов к числу раненых оказалось там куда более скверным, чем у славийцев.

В славийском госпитале на десять раненых приходились один хирург, один маг и две-три помощницы. У еуропийцев на то же число раненых — лишь один маг и изредка хирург или санитарка. При том же отсутствие санитарии.

А затем в еуропийские госпиталя пришёл приказ.

«;;;; ;;;;;; ;;; ;;; ;; ;;;;;; ;;;;; ;; ;;;;;;; ;;;; ; ;; ;;;;;;; ;;;;;;;;;;; ;;;; ;;;;;;;;;;; ;;;;;;;;, ;; ;;;;;;;;;;;, ;;;;; ;; ;;;;;;;;;;;;; ;; ;;;;;; ;;; ; ;;;;; ;;;, ;;; ;; ;;;;;;;;;;; ;;;;; ;;;;;;;;;;; ;;; ;; ;;;;;;; ;;; ;;;;».

(Каждый солдат, который более не способен держать оружие или нести иную военную службу, подлежит умерщвлению — без повреждения головы и спины — и передаче некромантам для отправки в бой.)

Этот бесчеловечный приказ отдал сам Наполеофф. В одних полевых госпиталях его тихо саботировали. В других — исполняли с особым рвением, отправляя на тот свет даже тех, кто после лечения ещё мог вернуться в строй.

Кутузкину доложили: бои идут на главной улице и во дворце. Время частных манёвров прошло. Настал час генерального сражения.

Приказ был краток, как удар шпаги:

— Окружаем и рвём.

Драгуны, кирасиры, уланы и гусары — вся конная мощь Славии — выдвинулась в наступление на фланги еуропийской армии.

На знакомом хуторе, где с утра кипел бой, казаки всё ещё сдерживали натиск, но несли потери. Рыцари подтянули лёгкую артиллерию и свежие эскадроны всадников.

И вот сошлись две лавины.

Идеальное рыцарское каре столкнулось в лобовой атаке с каре славийских кирасир. Звон металла, храп лошадей, крики раненых — стена ударила о стену. А с флангов на рыцарей уже заходили гусары, словно вихрь обрушиваясь на вражеские порядки.

Под этот грохот казаки, не выдержавшие сидеть на месте, рассыпным строем пошли в наступление. Рыцари, понимая угрозу, бросили на усиление полки наёмных стрелков и егерей.

— Ну шо, сынку, гоняти єуропийця клятого! — крикнул старый казак, пришпоривая коня.
— Гоняти, гоняти... — кивнул молодой, собирая последние силы.
— Отлично! Будешь тепер казак справжній!

Казаки лавиной хлынули вперёд, на отступающего, теряющего строй противника. Бой вступал в решающую стадию. Тесня врага к Дальскому кургану.

На главной улице шёл главный бой.

Дома, простоявшие десятилетия, рушились за считанные минуты под натиском пушек и магии. Солдаты Наполеоффа волна за волной шли в атаку — и разбивались о славийские позиции адской канонадой. Смрад серы и раскалённого железа заполнил всё пространство улицы до самого неба. Свинец, магия и антимагия разрывали густые, едкие тучи, а сквозь непрекращающийся рёв орудий пробивались хриплые приказы офицеров.

И вот к славийским фортификациям выдвинулись ОНИ.

Гром-пушки.

Древние орудия, либо искусные реплики, установленные на актуальные лафеты. Калибры — от небольших полевых до колоссальных батарейных монстров. Вместо пороха и ядер они стреляют чистой магией. Используются с древних времён и по сей день, меняя лишь лафеты и носители.

И сейчас эти орудия пробуждались.

Синие стволы гром-пушек начали мягко светиться. По контуру побежали руны на древнем, забытом языке. Звук вокруг схлопнулся, словно сама вселенная затаила дыхание. Воздух наполнил визг — древний, леденящий кровь, ужасающий.

И подобно раскату грома, орудия взревели.

Из каждого дула вырвался ослепительно-белый луч чистой энергии. Он не просто убивал — он выжигал строй неприятеля вместе с домами за ним. Камни плавились и стекали расплавленными потоками. От рядов пехоты не оставалось буквально ничего — лишь тени на выжженной земле.

А когда залпы стихли, только тогда вернулся звук. И в чёрном смраде, затянувшем улицу, зияли прорехи — сквозные отверстия, пробитые древней магией сквозь камень, сталь и плоть.

Ходит легенда, что один из таких лучей едва не сжёг самого Наполеоффа. Но это, скорее всего, миф: дальность стрельбы гром-пушек, применявшихся под Царьградом, была недостаточной для такого удара.

Гром-пушки спешно увели в тыл — на перезарядку. В те времена на это требовалось от нескольких часов до нескольких дней. Лишь много позже, с развитием технологий, люди научились ускорять перезарядку с помощью электричества, доведя интервал до нескольких минут — или, в лучшем случае, часов.

Но сейчас, в этом аду, они сделали своё дело. И улица, только что кишащая врагом, превратилась в пустыню из пепла и спекшегося камня.

Штаб Славии.

Кутузкин сидел за столом, устремив взгляд на карту города. Фигуры, обозначающие полки и батареи, застыли на своих местах, словно перед решающим ходом в гигантской партии. Тишину нарушало лишь мерное шипение песочных часов.

Вдруг дверь распахнулась. Один за другим вбежали гонцы — запылённые, запыхавшиеся, с донесениями с фронтов.

Кутузкин принял бумаги, пробежал глазами по строчкам.

— Южный фронт: держимся, но необходима пехота. Требуется снайперское подразделение — над головами дракон.

— Северный фронт: наступаем. Пока справляемся без критических проблем.

— Центр главной улицы: позицию держим. Ждём приказов.

— Юг главной улицы: необходимо подкрепление. Просим артиллерию, магические и контрмагические средства.

— Север главной улицы: оборону держим, фронт стабилен.

— Императорский дворец: в руинах. Потери высоки, но натиск сдерживаем.

— Улицы Северная: разрешите перейти в контратаку!

Кутузкин нахмурился. На секунду задумался — и начал диктовать распоряжения коротко, сухо, будто рубил сплеча:

— На южный фронт — полк внутренней стражи полковника Гузеева. Добавить снайперскую роту.

— На юг главной улицы — роту лёгкой артиллерии и взвод колдунов.

— Во дворец — две роты ополчения.

— Командованию северной улицы передать: не наступать без приказа.

Гонцы кивнули и исчезли так же быстро, как появились.

Кутузкин вновь сел за стол. Медленно, сосредоточенно начал передвигать фигуры согласно только что отданным приказам и поступившим донесениям.

Последняя песчинка в часах упала вниз. Главнокомандующий перевернул часы, открыл тетрадь и сделал короткую запись. Время ещё было. Бой продолжался.

Северная улица.

Славийцы и еуропийцы замерли по разные стороны улицы, ведя ленивую перестрелку из-за импровизированных укрытий. Никто не решался идти в наступление — слишком высока была цена первой атаки. Тишину разрывали лишь одиночные выстрелы да хриплые крики офицеров.

А потом маги Наполеоффа сотворили нечто иное.

Воздух в центре улицы задрожал, разорвался — и раскрылись порталы. Из их багровых глубин начали выходить ДЕМОНЫ. Огромные, когтистые, подчинённые воле призывателей, они бесшумно ступили на брусчатку и хищно оглядели позиции защитников.

— Огонь! — пронёсся приказ.

Грянули залпы. Ружья, пушки — всё, что могло стрелять, обрушилось на тварей. Но демоны были быстры и живучи. Пули и картечь лишь замедляли их, но не останавливали. Первые ряды защитников приняли удар на себя — началась кровавая рукопашная.

Пока демоны рвали строй, сзади, не теряя времени, развернулась регулярная пехота еуропийцев. Они ждали своего часа, выстроившись для решающего броска.

Славийские маги, понимая, что времени нет, воздвигли магический щит. Мерцающая стена отделила защитников от основной массы врага, давая им возможность добить оставшихся демонов без помех. В ответ маги Наполеоффа начали готовить контрзаклинание — сложное, медленное, но неотвратимое.

Демоны пали. Защитники перевели дух, перезаряжая ружья и перевязывая раны. Щит пока держался, давая им эту краткую передышку.

А затем контрзаклинание ударило.

Щит вспыхнул и осыпался тысячами искр. В ту же секунду еуропийцы дали залп — плотный, прицельный, опустошительный. Славийцы ответили, но ответ их был вялым: слишком многие ещё не успели зарядить ружья после схватки с демонами.

— В штыки! — раздалось с обеих сторон.

Противники сошлись. Улица увязла в крови и лязге штыков, в хрипах умирающих и проклятиях живых. Бой перешёл в ту самую мясорубку, которую так хотели избежать обе стороны, но от которой не мог уйти никто.

К старой мельнице подошло подкрепление: солдаты внутренней стражи и снайперская рота. Командир снайперов, капитан, едва взглянув в небо, сразу понял, зачем их сюда прислали.

— В рассыпную! — скомандовал он. — Взвод Михайлова — на мельницу. Цель — всадник. Стрелять по готовности.

— Есть! — коротко ответили солдаты и мгновенно рассредоточились, занимая позиции.

Снайперы той эпохи.

Их основным оружием были нарезные охотничьи винтовки. Они заметно превосходили обычные гладкоствольные ружья в точности и дальности боя, но проигрывали в скорости перезарядки. Однако для охоты на элиту противника скорость была не в приоритете.

Снайперы замерли у окон мельницы, среди развалин, за импровизированными укрытиями. Стволы медленно поворачивались, выцеливая фигуру в седле летающего чудовища.

Первые выстрелы ушли в молоко. Дракон вилял, всадник пригибался — попасть с земли по движущейся цели в небе было непросто.

Но снайперы умели ждать.

Очередной залп — и всадник дёрнулся, выпустил поводья и камнем полетел вниз. Дракон, лишившись управления, растерянно закружил на месте, а затем, повинуясь инстинкту, развернулся и улетел обратно в сторону еуропийского штаба.

Снайперы растворились в дыму сражения, принимаясь за свою обычную, будничную работу, ликвидация: офицеров, музыкантов и магов. А бой за мельницу — теперь уже без драконьей угрозы — продолжался.

Наполеофф вышел из штабной палатки и остановился, вглядываясь в горизонт. Густой чёрный дым поднимался над Царьградом, затягивая небо. Город горел. Город сражался.

В небе показалась знакомая тень. Дракон — тот самый, что должен был терроризировать южный фланг — неуклюже заходил на посадку. Зверь приземлился в двух сотнях шагов от ставки, нервно хлопая крыльями и озираясь по сторонам.

Наполеофф нахмурился.

— ;; ;;; ;;;;;;;;;; (Что с ним?) — спросил он, не оборачиваясь.

Подбежал запыхавшийся интендант.

— ; ;;;;;;;; ;;;;;;;;;;;;, ;;;;;; ;;;;;;;, ;; ;;;;; ;; ;;;;;;;; ;;;; ;;; ;; ;;;;;;; ;;;; ;;;;;;;; ;;; ;;;;;;. (Всадника подстрелили, ничего страшного. Сейчас зверь успокоится, посадим запасного.)

— ;;;; ;;;;; ;; ;;; ;;;;; ;;; ;; ;;;;;;;;; (Долго ему успокаиваться?) — император перевёл холодный взгляд на интенданта.

— ;; ;;;; ;;;;;;; ;;;;. (Максимум несколько часов.)

— ;;; ;;;;. (Два часа.) — голос Наполеоффа не допускал возражений.

Интендант открыл было рот, но передумал спорить. Кивнул и исчез.

В тот же миг к ставке подбежал новый гонец, запылённый, запыхавшийся, с донесением в руке.

— ;; ;;;;;; ;;;;;; ;;; ;;;;;;;;;;;; ;;;;;;;;; ;; ;;;;;;;;;;;! (Северный фронт окружения вот-вот дрогнет!)

Наполеофф даже не взглянул на бумагу. Секундная пауза — и новый приказ, такой же холодный и точный, как и первый:

— ;;;; ;;;. (Полчаса.) — император поправил перчатку, глядя интенданту в душу. — ;;;;;; ;;;; ;;;; ;;;;;;;;;;, ;;; ;;;;;;;; ;;;;;;; ;;; ;;; ;;;;;;;; ;;;;; ;;; ;;;;;;. ;;;;;; ;;;;;; ;;; ;;;;;;;; ;;;;. (Направить на север эскадрон улан, роту гвардии и взвод магов. Вызовите ко мне Верховного Чародея. Немедленно.)

Гонец умчался. Наполеофф развернулся и скрылся в палатке, оставив снаружи лишь дым, грохот далёкой канонады и нервно озирающегося дракона, которому сначала отвели два часа, потом и вовсе половину часа на то, чтобы прийти в себя.

Северное направление.

Армия Наполеоффа получила подкрепление — свежие уланы, гвардия, маги. Натиск славийцев, только что теснивших противника, захлебнулся. А затем еуропийские маги начали готовить обряд.

Тот самый обряд, что уже стёр с лица земли Смольск. Уменьшенная версия, но от этого не менее ужасная. Даже её хватило бы, чтобы уничтожить всю северную группу Славийских войск.

Обряд, произведённый над Смольском.

Как покажут современные реконструкции, этот обряд является своеобразным аналогом водородного термоядерного оружия. Соединение атомов водорода магией давало чудовищный взрыв. В отличие от ядерного оружия, его нельзя было применить на большом расстоянии — но в ближнем бою это не имело значения.

Гусары уже под командованием поручика Минина первыми заметили опасность. В самом центре вражеского построения, окружённая плотным кольцом охраны, группа магов творила заклинание. Воздух над ними уже начинал дрожать и светиться.

Минин понял: медлить нельзя.

Он взметнул саблю, рванул поводья и прокричал приказ, перекрывающий грохот битвы:

— За мной! Галопом! Не останавливаться!

И поскакал. Прямо на магов, прямо в центр вражеской армии.

За ним, не раздумывая ни секунды, рванули оставшиеся гусары. Строя не было — они неслись лавой, как разъярённая волна, сметающая всё на своём пути. По ним стреляли из пушек, из ружей, из пистолетов. Они теряли бойцов с каждым метром, но не останавливались.

Впереди, в метре над землёй, между магами уже пульсировала сфера. Она светилась, как маленькое солнце — ослепительно белая, чудовищно прекрасная — и росла с каждой секундой.

Рядовой Гришин успел первым.

На полном скаку, не сбавляя скорости, он взмахнул шашкой и полоснул ближайшего мага по шее. Маг рухнул, теряя контроль над заклинанием.

Сфера дрогнула. Вспыхнула ярче.

И взорвалась.

Как гигантская граната, она раскидала оставшихся магов в стороны. Обряд был прерван. Взрывная волна прокатилась по полю, сбивая с ног и своих, и чужих.

Но гусары Минина, ворвавшиеся в самое сердце вражеской армии, остались одни. Сзади — выжженная земля и тела павших товарищей. Впереди, слева, справа — смыкающееся кольцо еуропийской пехоты.

Они сделали своё дело. А выбраться из этого ада...

— За мной! — снова крикнул Минин, разворачивая коня. — Прорываемся!


Акт Четвёртый: Пожар
В нескольких точках города хаотично вспыхнули пожары. Причин — бесчисленное множество: разбитые лампы, опрокинутые печи, огненные снаряды, искры от выстрелов. Единой теории нет, и никогда не будет. Все сходятся лишь в одном: нельзя обвинять в этом одну конкретную сторону. Война сама породила огонь — и огонь пожрал войну.

Пламя стремительно побежало по узким улочкам. Деревянные каркасы домов вспыхивали, как сухая трава, и здания рушились, словно карточные домики, погребая под огненными руинами и защитников, и атакующих без разбора.

В штаб донесение о пожарах пришло позже, верховные главнокомандующие отдали единственно возможный приказ:

— Отступать.

Славийцы начали отходить на восток, к портовой зоне. Еуропийцы — на запад, к селению за городом. Но ад не признаёт приказов.

Те, кто сражался за дворец, оказались заперты. Снаружи — стена огня. Через проломы — враг, который тоже не может отступить. Отступать некуда обеим сторонам.

Бой перешёл в свою последнюю, самую яростную фазу.

Теперь мало кто стрелял — некогда перезаряжать. Только штыки, тесаки, палаши, кулаки, зубы. Только рукопашная, в которой побеждает тот, кто успеет разорвать глотку противнику раньше, чем противник — ему.

К известковой пыли и пороховому дыму добавился новый запах — запах горящего города. Едкий, удушливый, он застилал глаза, разъедал горло, заставлял задыхаться даже тех, кто не был ранен.

Дворец пока держался. От пожара его спасала «подушка» — широкая площадь, отделявшая здание от ближайших построек минимум на десять метров. Огонь не мог перекинуться напрямую. И это сделало дворец магнитом для отступающих.

Часть подразделений с обеих сторон, вместо того чтобы выполнять приказы и отходить к своим, инстинктивно рванулась под защиту толстых каменных стен. Славийцы и еуропийцы втекали в разрушенные залы с разных сторон, чтобы продолжить бой уже внутри.

В серо-бело-чёрном аду, где смешались известковая пыль, пороховой дым и пепел, пехота, конструкты и мертвецы сошлись в последней схватке. Видно не было ничего — только силуэты, только тени, только блеск стали в мгновенных просветах. Глохли почти все — непрерывный грохот рушащихся стен и треск пламени перекрывал даже выстрелы.

Музыканты продолжали играть. Их никто не слышал, но они играли — кто на барабанах, кто на горнах, задавая ритм тем, кто ещё мог его различить.

Несломленные конструкции дворца с грохотом обрушивались, давя солдат. На место упавших тут же вступали новые. Отступать было некому и некуда.

Победа или смерть.

На южной оконечности города солдаты наблюдали, как горит Царьград. Пламя, словно живое, перекидывалось с крыши на крышу, пожирало улицы, на которых ещё утром кипел бой. Пожар потихоньку пытался перебраться на поле — и под шум, под суматоху, в вихре искр и горячего ветра это ему удавалось.

Еуропийцы отступали. Славийцы рванулись было в погоню, но взглянули на поле, уже занявшееся адским факелом, и остановились. Приказ есть приказ: отходить к порту.

Солдаты построились и стройным шагом, словно на параде, двинулись в тыл. Но головы их были повёрнуты в сторону города. Они смотрели, как горит великий град, которому не исполнилось и сотни лет, но который уже превзошёл славой многие древние столицы.

Вдалеке, сквозь дым и пламя, ещё угадывались очертания дворца. Там, как всем казалось, баталия тоже окончена. Но что осталось от самого дворца и от тех, кто в нём сражался, никто не знал.

Кутузкин стоял на пирсе и смотрел на пожар.

Вокруг, без паники, без суеты, солдаты грузились на лодки и паромы. Отряды защитников подходили со всех оконечностей — усталые, закопчённые, но живые. Они выполнили свой долг.

А Кутузкин думал.

Города больше нет. Целью сражения был Царьград — но Царьград умирал у него на глазах. Значит, враг не станет задерживаться на пепелище. Наполеофф попробует отступить — либо к крупному селению на зимовку, либо сразу назад, к границам.

Что делать? Преследовать? Перекрывать дороги? Дать армии отдых?

Генералиссимус стоял неподвижно, вглядываясь в огонь.

— Генералиссимус! — крикнули с парома. — Надо плыть! Задохнётесь!

Кутузкин не обернулся. Он слушал не крики, не треск пламени, не грохот падающих зданий.

Он слушал шёпот песочных часов, что всегда носил с собой.

Время ещё было. Решение придёт.

На севере армия Наполеоффа отступала через северо-западный район — туда, где пожар только начинал охватывать улицы. Пока враг пробирался сквозь дым и искры, славийцы переводили дух. Те, кто уже пришёл в себя, размеренно отходили к порту, выполняя приказ.

Но гусары не были бы гусарами, если бы думали как все.

Отряд теперь уже под командованием прапорщика Бармотова принял решение, которое иначе как отчаянным не назовёшь.

Прорваться через уже полыхающий северо-запад. Ударить по штабу противника. Захватить или убить самого Наполеоффа.

Шансов — никаких. Но именно поэтому враг такого не ждёт.

Гусары нашли полуразрушенный колодец. Вода ещё оставалась. Рвали рубахи, мочили тряпки, обматывали лица и шеи, чтобы хоть как-то защититься от жара. Коней с одним из гонцов отправили к порту — с посланием, которое звучало как эпитафия и как вызов одновременно:

«Славийские гусары пошли в отчаянную атаку, что должна либо изменить весь ход истории, либо стать символом глупости».

Перемотавшись влажными тряпками, смочив мундиры последней водой, солдаты ринулись в огонь. Сквозь пламя, сквозь дым, сквозь ад — прямо на позиции врага.

В еуропийском штабе кипели споры. Что делать дальше? Город горел, армия устала, запасы таяли. Решили: отступать к Бродино. Там либо готовить новый удар — на ближайший к столице город, либо уводить армию обратно в Еуропию.

Никто не успел довести мысль до конца.

Из огня, из самого пекла, вылетели они.

Сотня всадников, объятых пламенем — тряпки горели, мундиры дымились, но руки всё ещё сжимали шашки. Люди-факелы, люди-призраки, люди-смерть. Они вырвались из огненной стены с диким криком и обрушились на врага.

Армия Наполеоффа дрогнула. А потом побежала.

Никто не был готов к атаке из огня. Строй рассыпался. Одни бежали в чистое поле, другие — в леса, третьи — куда глаза глядят. Основная масса хлынула к Бродино, увлечённая императором.

Гусары остановились. Наскоро сбили пламя, огляделись. Они ждали контратаки — враг ведь должен опомниться, перегруппироваться, ударить в ответ всей мощью.

Но враг не возвращался.

Несколько часов отряд просидел в напряжённом ожидании, сжимая шашки и всматриваясь в даль. А потом из потухшего города вышли свои.

Пехота. Славийская пехота, что готовилась дать решающий бой неприятелю.

Гусары выжили. И сделали то, что казалось невозможным.

Мужской монастырь.

Противник отступил — огонь не щадил ни своих, ни чужих. Выжившие солдаты и монахи заметались по двору. Единственный колодец стал центром вселенной. Вёдра передавали из рук в руки, бегали к местам, где пламя лизало стены, пытаясь прорваться внутрь.

Раненые штабелями лежали в храме. Священнослужители бегали между ними, не разбирая чинов и званий. Те монахи, что владели магическим даром или врачебным искусством, не разгибая спин, боролись за каждую жизнь.

А над всем этим адом, над дымом, над криками, над запахом крови и гари, сияли позолоченные купола. Они смотрели вниз, на мечущихся людей, и казались единственным источником божественного света и надежды в мире, сошедшем с ума.

Монастырь не сгорел.

Бог остался со славийцами.

Когда улицы перестали гореть, остатки славийской армии прошли через пепелище. Они искали выживших.

Дошли до обломков дворца. Из дыма и пыли, из-за груды камней, где ещё пару часов назад кипел бой, вышли они. Те, кто выжил в аду.

Менее роты.

Кутузкин вышел к ним лично. Генералиссимус, главнокомандующий, старик, который мог бы отправить любого адъютанта, — стоял перед горсткой закопчённых, израненных людей и смотрел на них с чем-то большим, чем уважение.

— Представьтесь. И доложите численность ваших частей, — скомандовал он.

Те, кто ещё мог держаться на ногах, выпрямились. Кто-то одёрнул изорванный мундир, кто-то поправил окровавленную повязку. Встали по подразделениям. Командиры заговорили по очереди:

— Командир 2-го пехотного полка, рядовой Васильев. Численность подразделения — один солдат.

— Командир гренадерской роты при 3-й пехотной дивизии, ефрейтор Лобаненко. Численность подразделения — один солдат.

— Старший хирург дворцового госпиталя, полковник Гришин. Численность подразделения: двадцать одна санитарка, четырнадцать рядовых, девять обер-офицеров, пять офицеров.

— Командир 2-й артиллерийской бригады при 5-м драгунском полку, поручик Ватрушин. Численность подразделения: четыре бойца, один обер-офицер, одно десятифунтовое орудие.

И так далее. От каждого полка, от каждой роты, от каждой батареи осталось по одному, по двое, по десять. Боеспособных — горстка. Раненых — множество. Но они стояли. Они выжили. Они победили.

Кутузкин молча выслушал всех. Затем кивнул, развернулся и пошёл дальше — к западной оконечности, к степи, к бывшему лагерю противника. Он дошёл до самого края, вгляделся в дымную даль и продиктовал донесение.

Адъютант записывал, перо скрипело по бумаге.

— «Я, Михаил Илларионович Кутузкин, передаю тебе, император Всеславийский, князь Московитский и многого другого государь, великую весть. Великая армия еуропийская, ведомая самопровозглашённым императором Еуропийским Наполеоффом Бонвояжем, остановлена на улицах града, именуемого Царьградом. Город уничтожен пожаром. Учёт потерь ещё ведётся. Ныне осталось прогнать супостата с земель наших».

Донесение ушло в столицу.

А армия защитников начала перегруппировку. А жители — те, кто успел бежать за реку или в сёла, — потихоньку возвращались в родной город. В город, от которого осталось лишь пепелище, дым и память о том, как двести тысяч стояли против трёхсот и не пропустили врага к сердцу Родины.


Акт Пятый: Последствия
Люди вернулись не в город.

Они вернулись на пепелище.

От Царьграда, великого промышленного центра, гордости империи, остались лишь головешки да чёрные остовы печей. Уцелели только монастырь — чудом, Божьим промыслом или упрямством защитников — да единственный жилой дом с полностью каменным каркасом. Всё остальное обратилось в золу.

Женщины рыдали навзрыд, не стесняясь слёз. Дети впивались в подолы матерей, испуганно озираясь на то, что ещё недавно было их улицами, их домами, их жизнью. Мужчины, вместе с остатками солдат, молча разбирали завалы. Лопаты, ломы, голые руки — всё шло в ход.

Погибших хоронили на северной окраине. Братские могилы — длинные, глубокие рвы — принимали и защитников, и врагов. Мёртвые больше не враждовали.

Многие жители, не выдержав горя, ушли к родственникам в другие губернии, забрав что выжило в огне. Там можно было пережить зиму, там была надежда. Но были и те, кому идти было некуда. Кому этот пепел был единственным, что осталось от родного дома.

Они остались.

Землянки и палатки выросли на месте сгоревших домов и заводов. Люди жили в холоде, в тесноте, в грязи — но жили. И работали. К счастью, угля хватало — его запасы не сгорели, даже приумножились даже.

В начале декабря, когда первый снег укрыл пепелище, был утверждён план полной реконструкции города. Архитекторы и инженеры учли сохранившуюся планировку улиц и проспектов, решив не ломать старую сеть, а возродить город на её основе.

Царьград будет жить.

К концу 1821 года проект возрождения был сдан.

Другому императору.

Другой эпохе.

Но это уже совсем другая история.

Наполеофф отступил к Бродино. Там, в относительной безопасности, он принял решение: идти обратно в Еуропию по неразграбленным южным дорогам. Перезимовать, перегруппироваться, подготовиться. А весной — снова ударить. Либо по Славии, либо по обескровленной Вестрии.

Но славийская конница не дала ему выбора.

Резкий, неожиданный удар — и армия Еуропии, не успевшая опомниться после царьградского ада, была вынуждена свернуть. Теперь они шли по центральной дороге. Пустой. Выжженной. Мёртвой.

Любая попытка свернуть, разбить полноценный лагерь, найти еду или тёплое убежище пресекалась. То налетали всадники — стремительные, неуловимые. То поднимались крестьяне — с вилами, топорами, с той самой яростью, что страшнее любой регулярной армии.

Голод пришёл первым. За ним — холод.

Армия Наполеоффа начала гибнуть на глазах. Не в бою — на марше. Солдаты падали и не вставали. Некроманты, сами еле живые, не тратили силы на мёртвых — лишь обшаривали карманы в поисках ценного и брели дальше.

Дракон, ещё недавно сеявший ужас с небес, сник. Кожистые крылья обвисли, огонь в глотке погас. Зверь мёрз, голодал и медленно угасал вместе с армией. Наполеофф отправил его в Еуропию с единственным всадником и приказом: готовить новые полки к следующему походу.

Император шёл пешком.

Впереди колонны, гордо подняв подбородок, не позволяя себе слабости, он прокладывал путь через снег, через выжженные деревни, через хутора, где от людей остались лишь трубы от печей. Пуговицы на его мундире лопнули от мороза. Он не замечал.

К концу ноября 1812 года остатки Великой армии добрались до первого еуропийского города.

Триста тысяч ушли в Славию.

Двадцать тысяч вернулись.

Их трудно было назвать солдатами. Это были тени. Призраки. Те, кто выжил в аду и принёс с собой только холод, голод и память о Царьграде.

А в Славии готовились к новому походу.

Кутузкин и его штаб уже не думали об обороне. Теперь их мысли были обращены на запад. Наступление. Прямо на столицу Еуропии. Прямо в сердце зла.

Армия перестраивалась. Подходили свежие полки. Ковались новые штыки. Точились клинки.

Война не закончилась.

Она только начиналась.

Потери сторон только за бой за Царьградъ и Бродино:

Славия: до 60 тысяч человек.

Еуропия: до 150 тысяч человек, из них до 130 тысяч — нежить.


Клиффхэнгер
Август 1915 года

Роты пехоты в хаки и серой униформе мерно ступают кожаными сапогами по знакомой брусчатке. Позади, лязгая гусеницами, ползёт ромбовидный танк «Марк IV» — неуклюжий, но грозный.

На коне, в шлеме, стилизованном под римский, застыл офицер. Вглядывается в даль. На поясе — «Маузер С96», щит-баклер и меч-спата. Тысячелетия соседствуют в одной амуниции.

В небе, низко и тяжело, гудит дирижабль. Огромный небесный дредноут — под сто пятьдесят метров в длину, сверкающий орудиями и листами брони. Рядом, словно в свите, плывут корабли поменьше.

Пехота идёт. Лошади тянут колоссальные орудия — стволы более двухсот миллиметров в диаметре.

Офицер подносит к глазам бинокль.

Вдали — город. Крупный, промышленный. Церкви и заводы украшают его, как всегда украшали.

Он опускает бинокль и говорит, не оборачиваясь:

— Quod Europaei plus quam centum abhinc annis facere nequiverunt, faciemus. Constantinopolis nostra erit.

(Что еуропейцы не смогли сделать более ста лет назад, сделаем мы. Царьградъ будет нашим.)

Рядом с офицером, перебирая стальными ногами, проходит машина. Стальной гуманоид, но вместо рук спонсоны с пулемётами, с ревущим бензиновым мотором внутри. Из люка, спасаясь от внутренней жары, за городом наблюдает командир шагохода.

Из заводских ворот, лязгая и дымя, выползают огромные квадратные танки. Их корпуса несут корабельные орудия — сто двадцать миллиметров стали и смерти, предназначенные для крейсеров и дредноутов, но поставленные на широкие гусеницы.

Взрывы.

Дома падают как карточные — легко, будто и не стояли здесь столетие назад, будто не отстраивали их заново из пепла.

Из окопа поднимается солдат. Мундир в пыли, лицо в копоти, в руке — пистолет. Он расправляет плечи и орёт, перекрывая грохот канонады:

— УРААААА!

Пулемёт «Максим» стрекочет сухо и зло, кося наступающие цепи. Враги падают в грязь, в пыль, в собственную кровь.

Дирижабли-дредноуты сошлись в дуэли гигантов. Орудия главного калибра бьют в упор, отрывая куски брони, пробивая газовые мешки. Горящие обломки падают вниз, на город, на своих и чужих.

Монопланы, бипланы, трипланы — стройными построениями, словно эскадроны конницы, летят друг на друга. Пулемётные очереди прошивают фанеру и перкаль. Пилоты кричат, но их никто не слышит за рёвом моторов.

Пилот самолёта — женщина. На крыло её машины опустилась крылатая тварь, вцепилась когтями в расчалки. Лётчица, не бросая штурвала, выхватывает пистолет и отстреливается, целясь в оскаленную морду.

Гаубицы на земле дают залп. Земля содрогается.

Маг, стоя в полный рост, выбрасывает вперёд руки — и вражеская позиция вспыхивает, выжигаемая дотла, словно из огнемёта.

Офицер на коне, с шашкой наголо, взлетает на баррикаду и кричит, оборачиваясь к своим:

— ЦАРЬГРАДЪ НЕ ПАДЁТ!

И вновь Царьградъ.

И вновь война.

Но теперь не тысячи — миллионы жизней отправились в этот


ад.


Таков будет "Царьградъ 1915. ад на земле"

Зелёный газ рассеивается, цепляясь за воронки и обломки.

Во тьме поднимается человек.

В руках — винтовка. Глаза горят яростью и жизнью.

За ним — ещё один.

И ещё.

И ещё.