Аспасия создательница стратегов

                АСПАСИЯ: СОЗДАТЕЛЬНИЦА СТРАТЕГОВ

                (Драма в картинах)



                ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА ПЕРВОЙ СЦЕНЫ:

    АНАКСАГОР — философ из Клазомен, около пятидесяти лет.

    АСПАСИЯ — дочь Аксиоха из Милета, около двадцати лет.

    ПЕРИКЛ — первый стратег Афин, около сорока пяти лет.





        КАРТИНА ПЕРВАЯ: УТРЕННИЙ ХЛЕБ И РОЖДЕНИЕ ЗАМЫСЛА

Пространство:

Внутренний дворик (перистиль) скромного дома Анаксагора в Афинах. Раннее утро. Длинные косые тени, листва оливкового дерева, рассеянный свет.

На каменном столе — простая трапеза: глиняная миска с размоченным в разбавленном вине ячменным хлебом (акратизма), чаша с тёмными маслинами, сушёный инжир.

За столом двое. На них свободная, непринуждённая домашняя одежда без поясов — лёгкие ионийские хитоны. Они ведут неторопливую утреннюю беседу людей одной земли, понимающих друг друга с полуслова.

АНАКСАГОР (неспешно отламывая кусочек лепёшки)

...афиняне упрямы, Аспасия. Они молятся Гелиосу на золотой колеснице, потому что им страшно представить небо пустым. Скажи им, что солнце — это всего лишь раскалённый камень величиной с Пелопоннес, они заткнут уши и назовут тебя нечестивцем.

АСПАСИЯ (с лёгкой, понимающей улыбкой, отпивая глоток из чаши)

Они боятся не камня, Анаксагор. Они боятся остаться наедине с холодом. Колесницей можно управлять молитвой, а камень равнодушен к их жертвам. Но если земля сама плывёт в круге...

(чуть качает головой, задумчиво глядя в сад)

Я почувствовала это упрямство почти сразу, едва ступила на аттическую землю. Там, в Милете, мы вдыхали споры философов так же естественно, как дышит всё живое на ионийском берегу. Я ехала в Афины как в новую столицу ойкумены — мечтая о ней, желая её покорить, увидеть город мудрецов и свободных граждан... А оказалась в разросшейся, шумной слободе с провинциальным страхом перед мыслью. Здесь по-прежнему на небе командуют только боги, женщине положено прясть шерсть и молчать в гинекее, а о сути мироздания нельзя даже заикнуться. Куда уж им до истинной природы Гелиоса...

(Тяжёлый деревянный засов уличной двери с грохотом отскакивает. Без стука и предупреждения в дворик стремительно входит Перикл. Он взвинчен, плащ скомкан в руке, на сандалиях дорожная пыль, дыхание сбито от быстрой ходьбы.)

ПЕРИКЛ (на ходу, бросая плащ на каменную скамью, не глядя по сторонам)

Анаксагор! Куда ты пропал?! Семь дней я ищу тебя на Агоре, шлю рабов к твоим дверям — дом заперт! У меня горит Совет, в Собрании кричат о войне, союзники ропщут, демагоги рвут полис на части! Мне нужен твой трезвый ум, сию же минуту, а ты...

(Перикл резко останавливается на полушаге. Его взгляд упирается в стол. Он видит женщину: молодую, спокойную, в свободном домашнем хитоне, с чашей в руке, не делающую ни малейшей попытки смутиться или уйти в женскую половину дома. Наступает густая, ошеломляющая пауза.)

ПЕРИКЛ (тише, с трудом удерживая привычную невозмутимость, но с явным изумлением)

...а ты... здесь не один.

АНАКСАГОР (невозмутимо дожевывает хлеб, плавным жестом указывает на скамью напротив)

Оставь свой плащ у входа, Перикл. Ни спартанцы, ни архонты не прорвутся сквозь засов, пока мы преломляем хлеб. Сядь.

Позволь представить тебе мою утреннюю собеседницу — Аспасию, дочь Аксиоха из Милета. Она с нашего ионийского берега. И поверь старику, стратег: за все годы в Афинах я не встречал ума более ясного, свободного и глубокого. Мы спорили о кругах небесных тел, но небо подождёт.

Омой руки, выпей глоток вина и говори. Что стряслось на холме Пникса?

(Перикл медлит мгновение, оценивающе глядя на незнакомку. Затем с безупречным аристократическим достоинством склоняет голову в сдержанном поклоне перед Аспасией, проходит к столу и опускается на скамью. Анаксагор наливает ему в глиняный кубок вино с родниковой водой. Перикл делает глоток. Воинственное напряжение в его голосе сменяется тяжёлой озабоченностью правителя.)

ПЕРИКЛ

Афины в тупике. После египетской катастрофы казна истощена, а люди напуганы. Военная партия требует продолжать войну и мстить персам до последнего корабля. Другие кричат, что союзники бегут, что подати разоряют острова. Собрание колеблется: толпа жаждет триумфа, но боится затрат. Если я пойду на перемирие — меня назовут трусом. Если поведу флот дальше — мы надорвёмся и сгорим. Как объяснить демосу, чего на самом деле должны желать Афины, если они сами не знают, куда идут?

(Анаксагор опирается локтями на стол, задумчиво перебирает крошки лепёшки, тяжело вздыхает и качает головой.)

АНАКСАГОР

Ситуация не проста, Перикл... Толпа — стихия, лишённая Космического Ума. Она помнит только вчерашний страх и жаждет сиюминутной мести. Надавишь силой — взбунтуются. Отпустишь вожжи — расшибутся о скалы. Я не вижу прямого решения.

(Наступает плотная, раздумчивая тишина. Аспасия, всё это время спокойно сидевшая с опущенными глазами, осторожно ставит чашу на камень. Она поднимает прямой, ясный взгляд на Перикла.)

АСПАСИЯ (мягко, с безупречным тактом, певучим ионийским наречием)

Простите чужеземку, почтенные мужи... Прости и ты, стратег, что женщина подаёт голос там, где решаются судьбы полиса.

Но не кажется ли вам... что ошибка кроется в самом споре?

(Перикл поднимает глаза. В его взгляде мелькает удивление перед дерзостью мысли, но он слушает не перебивая.)

АСПАСИЯ

Ты защищаешься, Перикл. Ты выходишь к Собранию как должник перед заимодавцами и пытаешься оправдать расходы на войну. Но перед толпой нельзя оправдываться — перед ней нужно распахнуть горизонт, которого она ещё не видела.

Почему победа должна измеряться лишь числом сожжённых триер и сокрушённых стен? Силой оружия Спарта всё равно всегда будет дышать вам в затылок. Но оружие подчиняет лишь тела. Подчини их мысли.

Сделай так, чтобы величие Афин измерялось не страхом соседей, а тем образом жизни, которому каждый грек захочет подражать. Сделай этот город тем местом, куда будут стремиться лучшие умы, зодчие, поэты и мудрецы всей ойкумены. Завоюй первенство не мечом, а разумом, красотой и достоинством законов.

Ты говоришь с ними о пошлинах и триерах. Заговори с ними о предназначении Афин — и они сами пойдут за тобой, потому что поверят, что строят собственное бессмертие.

(Перикл замирает. В его глазах — ошеломление. Напряжение, с которым он ворвался в этот дом, медленно оставляет его лицо. Он переводит долгий взгляд с Аспасии на Анаксагора, затем снова смотрит на девушку — уже не как на случайную чужеземку, а как на равного собеседника.)

ПЕРИКЛ (медленно, вполголоса)

Ты говоришь так, словно уже видишь Афины, которых ещё нет.

АСПАСИЯ (спокойно встречая его взгляд, едва заметно улыбается)

А разве стоит жить ради города, который уже существует?

(Короткая, звенящая пауза. Анаксагор смотрит на них обоих и молча опускает глаза с мудрой, чуть грустной улыбкой.)







               КАРТИНА ВТОРАЯ: ПЫЛЬ И БЛАГОВОНИЯ

                ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:


    АСПАСИЯ — хозяйка дома, в расцвете красоты, ума и светской власти.

    ЛИСИКЛ — разбогатевший торговец скотом, в дорогом, но слишком кричащем гиматии.

    СОКРАТ — молодой каменотёс, около двадцати лет. В рабочей одежде, руки в светлой каменной пыли.



Пространство:
Андрон в доме Аспасии. Вечер. Мягкий свет бронзовых масляных светильников, тонкий дымок мирры. Низкие резные ложа (клине), подушки из милетской крашеной шерсти, серебряный кратер с вином на подставке.

Аспасия полулежит на ложе — непринуждённая, в изысканном пеплосе с золотой каймой, в руке тонкий килик. На соседнем ложе устроился Лисикл: он пытается лежать с аристократической ленцой, но сидит напряжённо, то и дело поправляя складки непривычно тонкой накидки и позвякивая перстнем.



ЛИСИКЛ (разгорячённый вином и собственным красноречием)

...клянусь собакой, Аспасия, в Пирее только и говорят, что о твоих речах! Знатные юноши из лучших домов готовы платить серебром за один вечер в твоем покое! Но скажи мне прямо: зачем тебе эти философы с их тощими кошельками? Разве мудрость может накормить корабль? Вот стадо первоклассных мериносов из Фракии — это сила, это живой вес! С этим и в Совет пойти не стыдно. Власть покупается тем, что можно взвесить на рыночных весах!

АСПАСИЯ (с тонкой, ласковой иронией)

Овцы — прекрасная опора для государства, Лисикл. Особенно когда граждане начинают блеять хором на холме Пникса. Но беда в том, что овцу стригут раз в год, а глупца в Народном собрании обдирают на каждом голосовании. Чтобы вести за собой людей, мало иметь полный загон — нужно знать, на каком языке с ними говорить.

ЛИСИКЛ (смущённо хохочет, польщённый вниманием)

Умеешь ты уколоть, милетянка! За это я и...

(В дверном проёме появляется фигура. Никто не объявляет гостя. Сократ входит тихо, неловко переступая через полированный каменный порог. На нём простая шерстяная эксомида каменотёса, правое плечо обнажено, на коже и в густых курчавых волосах — въевшаяся белая известковая пыль. Он останавливается, щурясь от яркого света светильников и вдыхая чужой аромат благовоний. Руки его опущены, пальцы привычно сжаты, словно держат невидимый резец.)

(Лисикл оборачивается, кривится от запаха рабочей гари и пыли, брезгливо приподнимает бровь.)

ЛИСИКЛ

Это ещё что за явление? Эй, парень, ты ошибся двором! Заказ на ступени для портика принимают с заднего входа. Или рабы совсем ослепли, пуская каменотёсов в андрон к знатным людям?

(Сократ не обижается и не пятится. Он переводит круглые, цепкие, удивительно спокойные глаза с Лисикла на Аспасию.)

СОКРАТ

Я не ошибся двором. Дверь была открыта. На улице пахло миррой и слышались слова о мудрости. Я спросил у привратника, здесь ли учат искусству говорить так, чтобы другие слушали. Он рассмеялся и не стал меня гнать.

ЛИСИКЛ (фыркает, отпивая вино)

Учат говорить! Слышала, Аспасия? Скоро ослы на мельнице потребуют уроков риторики! Ступай обратно к своему зубилу, подмастерье, пока я не велел вышвырнуть тебя на улицу.

АСПАСИЯ (поднимает руку, останавливая Лисикла; её взгляд прикован к Сократу)

Оставь его, Лисикл. Дверь моего дома открыта для тех, кто ищет слово, а не только для тех, кто может за него заплатить.

(медленно поворачивается к юноше, разглядывая его с любопытством светской львицы)

Подойди ближе, чужеземец в собственном городе. Как твоё имя?

СОКРАТ

Сократ, сын Софрониска, из дема Алопека.

АСПАСИЯ

И зачем каменотёсу риторика, Сократ? Камень не спорит, он покоряется удару молота. Ему не нужны красивые речи, чтобы лечь в основание стены.

СОКРАТ (чуть наклонив голову, говорит просто, но в голосе нет ни капли робости)

Камень не спорит, это правда. Но камень слеп. Мой отец учит меня отсекать от глыбы всё лишнее, чтобы освободить форму, которая спрятана внутри. А сегодня я слушал на площади, как один архонт говорил о справедливости. И слова его были гладкими, как мрамор с Пароса, но за ними ничего не было — пустота. Вот я и пришёл узнать: красноречие — это искусство одевать пустоту в красивые одежды, или с его помощью тоже можно отсекать лишнее, пока не покажется правда?

(В комнате на мгновение повисает тишина. Лисикл недоумённо моргает, не уловив сути. Аспасия медленно опускает килик на столик. Вся её светская насмешливость исчезает — в глазах загорается искренний, жадный интерес к этому странному юноше.)

АСПАСИЯ (тихо, с едва заметной полуулыбкой)

Садись к столу, каменотёс. Нам будет о чём поговорить.





Т.Д.