Цена компромисса

Пьеса в одном действии

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ ГВОЗДЕВ — заведующий хирургическим отделением. Лет 58. Устал. Но держится. Пиджак хороший, но локти блестят. Когда-то хотел быть хирургом. Стал заведующим. Это разные профессии.

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА ТЮТЬКИНА — завхоз. Лет 45. Всё знает. Всё может. Никого не боится, кроме санэпидемстанции. Ходит так, будто пол — её личная собственность, и она ещё не решила, что с ним делать.

КОСТЯ — молодой хирург. Лет 28. Идеалист. Пока ещё.

БОЛЬНОЙ ПЕТУХОВ — пациент. Лет 50. Сидит. Ждёт. В авоське — кефир и надежда. Надежда пока свежее.

МАРИНА ИГОРЕВНА КРАСНОВА — бывшая работница районного отдела культуры. Лет 68. На вид — 55. На голос — оперная певица, которой не дали допеть. Считает, что культура — это она. Остальное — так, фон.

СЕРГЕЙ КОЛЕСНИКОВ (СЕРЁГА) — пациент. Лет 50. Сантехник. Пятнадцать лет сантехником. Говорит коротко. По делу. Как человек, который устал объяснять бабушкам, почему унитаз засорился.

ГАЛИНА ПЕТРОВНА ЕРШОВА — пациентка. Лет 78. Пережила Сталина, Хрущёва, Брежнева, Горбачёва, Ельцина, три денежные реформы и двух мужей. Второго мужа пережила с большим удовольствием. Острая на язык. Тихая на ноги — тазобедренный сустав. Маленькая, колючая, как ёрш.


СЦЕНА ПЕРВАЯ
(Кабинет заведующего. Стол. На столе — три телефона. Один звонит постоянно. Два — молчат, но с укором. На стене — портрет Гиппократа. Портрет повёрнут лицом к стене. Видимо, чтобы не видел. Рядом — календарь. На календаре — 2019 год. Никто не перевернул. Видимо, чтобы не расстраиваться.)

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (в зал, доверительно): Вот, значит, история какая. Пришла бумага. А в бумаге написано: «Оптимизировать». Слово хорошее. Научное. Никто не знает, что оно значит, но все понимают: кому-то будет хуже. Вопрос только — кому.
(Пауза. Он переворачивает бумагу. На обороте — ещё одна бумага. Он вздыхает.)
Раньше, как было? Пришёл больной. Ты его посмотрел. Полечил. Выписал. Или не выписал. Но это уже от Бога, а не от министерства. А теперь — бумага. В бумаге — цифры. В цифрах — люди. В людях — болезни. В болезнях — неэффективность. А неэффективность — это, уважаемые присутствующие, хуже, чем аппендицит. Аппендицит вырежут — и всё. А неэффективность — она в тебе живёт. В твоём отделении. В твоих койках. В твоих... (смотрит на телефон) ...в твоих телефонах.

(Звонит первый телефон. Пётр Семёнович снимает трубку.)

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Да. Да. Нет. Да. Нет. Я вас тоже. (Кладёт трубку.) Это из министерства. Спрашивали, почему у нас смертность выше плановой. Я говорю: так люди же умирают. Они говорят: это не отменяет плана.
(Звонит второй телефон — тот, который молчал с укором. Пётр Семёнович смотрит на него с удивлением, как на мертвеца, который сел в гробу.)

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (снимает): Алло... Да, это Гвоздев... Какой ещё Гвоздев? Заведующий... Нет, гвозди мы не забиваем... Это метафора... Какая метафора? Ну, фигурально... Нет, по-английски я не... Алло? Алло?! (Кладёт трубку.) Это из отдела кадров. Спрашивали, почему у меня фамилия Гвоздев. Говорят, это создаёт негативный имидж хирургического отделения. Пациенты боятся. Просят рассмотреть вопрос о смене. Я говорю: мне пятьдесят восемь лет. Они говорят: тем более. Осталось немного, можно и с новой.

(Он смотрит в зал.)
Вот вы сидите. Вам смешно. А мне — нет. Потому что я вчера подписал бумагу. В бумаге написано, что если я не оптимизирую отделение до конца квартала, то оптимизируют меня. А я, люди добрые, не хочу быть оптимизированным. Я хочу быть заведующим. Это, конечно, тоже не сахар. Но это — мой сахар. Я к нему привык.

(Звонит третий телефон — тот, который звонит постоянно. Пётр Семёнович не снимает. Телефон звонит. Пётр Семёнович смотрит на него. Телефон замолкает. Пётр Семёнович кивает, как будто они договорились.)

Это — из приёмного покоя. Они звонят каждые пятнадцать минут. Спрашивают, можно ли принять больного. Я говорю: можно. Они говорят: а куда? Я говорю: это уже не вопрос приёма. Это вопрос геометрии.

(Входит Валентина Марковна. В руках — папка. В глазах — жизнь. Идёт так, будто несёт не папку, а судьбу отделения. Что, в общем-то, одно и то же.)

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА: Пётр Семёнович, там опять этот... из бухгалтерии. Говорит, если мы не сократим две койки, он нас сократит. Лично. Своими руками. Через суд.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: А что он ещё говорит?

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА: Говорит, что мы неэффективные. Говорит, что в Германии одна койка обслуживает трёх человек в день. А у нас — один человек обслуживает три койки. И то, если повезёт.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: А он сам-то в Германии был?

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА: Не был. Но читал. В интернете. Там всё правда.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Ага. Ну пусть читает дальше. Может, дочитает до того места, где написано, что у них страховка. А у нас — Валентина Марковна.

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА (гордо): Я — да. Я — страховка. Я тут всё держу. Если я уйду — всё рассыплется. Но я не уйду. Мне пенсию ещё не дали.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: А если дадут?

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА (после паузы): Тогда я подумаю. Но не обещаю. Потому что, если я уйду — кто будет знать, где лежат запасные лампочки? А? Вы знаете?

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Нет.

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА: Вот. Никто не знает. Лампочки — они в третьем шкафу, за коробкой с просроченным физраствором, под газетой «Медицинский вестник» за март 2017 года. Там, где написано про реформу здравоохранения. Реформа не состоялась. А лампочки — лежат. Я их сберегла.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Валентина Марковна, вы — национальное достояние.

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА: Я знаю. Но мне за это не доплачивают. (Раскрывает папку.) Так. Вот ещё. Пришло письмо. Из департамента. Велено провести инвентаризацию пациентов.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Пациентов?

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА: Пациентов. По новому стандарту. Каждый пациент должен быть... (читает, морщится) ...«категоризирован по уровню социально-экономической полезности с учётом прогнозируемого вклада в валовой региональный продукт».
(Пауза. Пётр Семёнович снимает очки. Протирает. Надевает. Бумага не изменилась.)

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Валентина Марковна. Вы понимаете, что тут написано?

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА: Понимаю. Написано, что нас хотят закрыть. Но вежливо. С таблицей.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Нет. Тут написано, что мы должны решить, кого лечить, а кого... не лечить. По баллам. Как в школе. Только вместо двойки — паллиатив.

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА (деловито): Ну, а что? В школе тоже не всех в отличники тянули. Кому-то и тройка — потолок. Я вот в школе по химии тройку имела. И ничего — завхозом стала. Химия не пригодилась. А вот умение считать чужие деньги — пригодилось.

СЦЕНА ВТОРАЯ
(Влетает КОСТЯ. Молодой. Горячий. С планшетом. В планшете — приложение, которое считает баллы. Баллы считают его.)

КОСТЯ: Пётр Семёнович! Вы видели новый приказ?! Они вводят коэффициент эффективности! Теперь зарплата зависит от того, сколько пациентов выжило! А если не выжило — это минус!

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Костя, ты когда-нибудь видел, чтобы покойник жаловался на зарплату?

КОСТЯ: Нет, но...

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: И не увидишь. Потому что он — покойник. А мы — живые. Пока. И нам надо как-то... (ищет слово) ...оптимизироваться.

КОСТЯ: Но это же аморально! Мы не можем выбирать, кого лечить! Мы же врачи!

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА: Костя, милый. Ты давно в очереди на жильё стоишь?

КОСТЯ (сбиваясь): Ну... четыре года...

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА: А если мы не оптимизируемся — ещё четыре постоишь. А потом ещё четыре. А потом — знаешь, что будет?

КОСТЯ: Что?

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА: Ничего. Ничего не будет. Потому что больницу закроют. И ты будешь стоять в очереди на жильё, но уже без работы. И без очереди. Потому что очередь — она тоже оптимизируется.
(Пауза. Костя садится. Планшет светится. Он его выключает.)

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (тихо, в зал): Вот. Компромисс. Знаете, что такое компромисс? Компромисс — это когда ты хотел сказать «нет», но сказал «да, но». А потом «но» отвалилось. И осталось «да». И ты живёшь с этим «да», как с чужой фамилией. Вроде твоё, а вроде и нет. И каждый раз, когда тебя по фамилии зовут, ты вздрагиваешь. Потому что помнишь, что настоящая — другая. Но она уже не действует. Срок вышел.

(Пауза.)

Я когда в ординатуре учился, мне профессор говорил: «Гвоздев, ты будешь хороший хирург. У тебя руки не дрожат». А я ему говорю: «А если дрогнут?» А он говорит: «Тогда ты будешь хороший заведующий. Заведующему руки не нужны. Ему нужен позвоночник. Гибкий». Вот. Позвоночник у меня гибкий. Я его тридцать лет гнул. Теперь он гнётся сам. В любую сторону. Даже в ту, в которую я не хочу.

КОСТЯ (тихо): Пётр Семёнович... А если мы просто... не будем? Не будем считать эти баллы?

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (почти нежно): Костя. Костенька. Ты знаешь, сколько мне до пенсии?

КОСТЯ: Два года?

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Два года, три месяца и одиннадцать дней. Я считаю. Каждое утро. Как заключённый — чёрточки на стене. Только у меня не стена, а календарь. И чёрточки я не царапаю. Я их переворачиваю. Страницы. Одна страница — один день. Один день ближе к пенсии. И вот ты мне говоришь: «Давайте не будем». А я тебе говорю: давай. Давай не будем. А потом придёт комиссия. И скажет: «Гвоздев, вы неэффективный». И Гвоздев оптимизируется. А вместо Гвоздева поставят кого-нибудь... (смотрит на Костю) ...молодого. С планшетом. Который будет считать баллы. И не будет вздрагивать. Потому что он с этим вырос. Для него человек — это уже балл. А балл — это уже человек.
(Пауза. Костя молчит.)

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА (практично): Ладно. Хватит философии. Философия — она зарплату не платит. У нас в приёмном покое трое сидят. Все хотят на операцию. Коек — две. По новым правилам — одна. Потому что вторую койку, по моей задумке, мы должны сдать в аренду. Под солярий.

КОСТЯ: Солярий?! В хирургическом отделении?!

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА: А что? Лёгкие деньги. Люди приходят, загорают. Никто не умирает. Коэффициент — идеальный. Смертность — ноль. Эффективность — сто процентов. Министерство будет довольно.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (встаёт): Ладно. Зовите пациентов. Будем... (с горечью) ...категоризировать.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ
(Коридор хирургического отделения. Три стула. Один сломан — на нём табличка «Не опираться. Оптимизирован». На стене — плакат: «Здоровье — ваше богатство! Берегите его!». Рядом — другой плакат, более новый: «Оптимизация — путь к эффективному здоровью!» Под ним кто-то приписал карандашом: «Чьему?»)
На одном стуле сидит БОЛЬНОЙ ПЕТУХОВ. В халате. С авоськой. В авоське — кефир и надежда. Он смотрит в стену. Стена смотрит в него. Диалог не складывается.
На втором стуле — ГАЛИНА ПЕТРОВНА. Маленькая. Сухая. Острая. В руках — вязание. Вяжет что-то длинное и непонятное. Может быть, шарф. Может быть, саван. Она не уточняет.

ПЕТУХОВ и ГАЛИНА ПЕТРОВНА сидят молча. Тишина. Потом:

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: Ты чего тут сидишь?

ПЕТУХОВ: На операцию. Жду.

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: На какую?

ПЕТУХОВ: Желчный. Камни.

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: А, камни. Это ерунда. У меня вон сустав. Тазобедренный. Я с ним три года хожу. Как с чемоданом без ручки. И нести тяжело, и бросить жалко.

ПЕТУХОВ: А почему не оперируют?

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: А потому что я старая. А старым, говорят, не положено. Им положено — терпеть. Терпение — это, говорят, главная добродетель пенсионера. Я, говорит врач, вам обезболивающее выпишу. Я говорю: а если не поможет? Он говорит: тогда выпишу ещё одно. А если и то не поможет — тогда, говорит, вам уже ничего не поможет, и это, в общем-то, тоже решение проблемы.

ПЕТУХОВ (после паузы): Жёстко.

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: Жизнь жёсткая, милый. Я при Сталине родилась. При Хрущёве замуж вышла. При Брежневе развелась. При Горбачёве перестроила кухню. При Ельцине пережила дефолт. Потом — три ремонта. Каждый раз говорили: «Терпи, Галина Петровна, скоро будет лучше». И что? Кухня та же. Только обои другие.

(Входит МАРИНА ИГОРЕВНА КРАСНОВА. Драматично. В платке, повязанном так, как будто она только что со сцены МХАТа, хотя она только что из маршрутки. В руках — папка с документами.)

МАРИНА ИГОРЕВНА (громко, ни к кому конкретно): Это безобразие! Это возмутительно! Я записана на десять утра! Сейчас — одиннадцать! Мой тазобедренный сустав не может ждать! Он — культурная ценность!

ГАЛИНА ПЕТРОВНА (не поднимая глаз от вязания): У меня тоже тазобедренный. И я тут с восьми. И ничего. Сижу. Вяжу. Вы после меня.

МАРИНА ИГОРЕВНА (замечает Галину Петровну, оценивающе): А вы кто?

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: Галина Петровна Ершова. Бывшая работница завода «Красный треугольник».

МАРИНА ИГОРЕВНА (с лёгким пренебрежением): Завод... А я — Марина Игоревна Краснова. Заслуженный работник культуры. Тридцать лет руководила районным Домом культуры. Организовала четырнадцать фестивалей самодеятельности. Семь конкурсов чтецов. И один — очень успешный — конкурс бальных танцев среди ветеранов. Один ветеран, правда, упал. Но это не моя вина. Паркет был скользкий. Я предупреждала.


ГАЛИНА ПЕТРОВНА: А сустав-то у вас чего?

МАРИНА ИГОРЕВНА: Износ. Профессиональный. Тридцать лет на сцене. Танцы, поклоны, реверансы. Когда ты тридцать лет делаешь реверанс — сустав не выдерживает. Это профессиональное заболевание работников культуры. Как у шахтёров — лёгкие. Только у нас — тазобедренный. И достоинство.

ПЕТУХОВ (осторожно): А достоинство — оно тоже болит?

МАРИНА ИГОРЕВНА (трагически): Оно болит больше всего. Потому что его не видно на рентгене.
(Входит СЕРГЕЙ КОЛЕСНИКОВ. Лет пятидесяти. Крепкий, но ссутулившийся — спина у сантехника всегда такая, будто она помнит все трубы в подвалах. Куртка рабочая, потёртая на локтях. В руках — сумка с инструментами. На шее — шарф, потому что «продуло на объекте». Говорит негромко, но так, что слышно. С интонацией человека, который много раз объяснял бабушкам, почему унитаз засорился.)

СЕРЁГА (вздыхает, садится на единственный целый стул, крякает): Ну и очередь. Как в поликлинике за талоном. Только тут ещё и больные.

ГАЛИНА ПЕТРОВНА (не поднимая глаз): На операцию, милый?

СЕРЁГА: Грыжа. Врачи говорят — резать. Я — можно без? Они — нет.

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: А ты чего такой мрачный? Словно на собственных похоронах. И причём — в качестве покойника.

СЕРЁГА (усмехается): Пятнадцать лет на трубах. Привык. Там молчание — это не слабость. Это техника безопасности.

МАРИНА ИГОРЕВНА (оценивающе): А вы кем работаете?

СЕРЁГА: Сантехником. Завод сократили. Я — в жилконтору. Там, знаете, какая логика: людей сокращают, а трубы — нет.

ПЕТУХОВ: А инструменты свои?

СЕРЁГА: Свои. Ключ, вантуз, прокладки. На них всё и держится.

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: А семья?

СЕРЁГА: Жена в магазине работает. Сын в девятом. Дочь в пятом. Всё хозяйство.

МАРИНА ИГОРЕВНА (с интересом): А кого вы обслуживаете? Контингент какой?

СЕРЁГА (усмехается): Всех. Утром — бабушка. Кран течёт. Днём — мужик. Унитаз засорился. Вечером — аварийка. Трубу прорвало. Ночью — батарея не греет. Контингент, Марина Игоревна, простой. Все хотят одно: чтоб не текло, не засорялось и грело. А я хочу одно: чтоб меня не вызывали. Но вызывают. Каждый день.

ПЕТУХОВ (тихо): А не устаёшь?

СЕРЁГА (пожимает плечами): Устаю. Спина — как доска. Но — работа. Я ж сантехник. Я — чиню.

ГАЛИНА ПЕТРОВНА (тихо): Хороший ты мужик, Серёга.

СЕРЁГА (пожимает плечами): Да какой там. Обычный. Я — трубы чиню. А вы, Галина Петровна, жизнь чините.

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: Чиню, милый. Только запчасти дорогие стали.
(Пауза. Все четверо сидят. Тишина.)

МАРИНА ИГОРЕВНА (ни к кому): Интересно, сколько ещё ждать? У меня вечером репетиция. Хор ветеранов. Они без меня не могут. Они без меня поют в другой тональности. И не в той, в которой надо.

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: А в какой надо?

МАРИНА ИГОРЕВНА: В той, в которой я дирижирую.

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: А если вы не придёте?

МАРИНА ИГОРЕВНА (с ужасом): Они будут петь «Катюшу» в си-бемоле. Это катастрофа. Это культурная катастрофа.

СЕРЁГА (усмехается): Да ладно. «Катюшу» хоть в каком ключе пой — всё равно про любовь.

МАРИНА ИГОРЕВНА (удивлённо смотрит на него): Вы... вы так хорошо сказали.

СЕРЁГА: Я, Марина Игоревна, не только про любовь. Я вообще про жизнь кое-что знаю. Пятнадцать лет сантехник. Я вам так скажу — я такие унитазы прочищал, что вам ни один писатель не расскажет. Потому что писатели — они про жизнь пишут. А я — про то, что в ней застряло.

ПЕТУХОВ (тихо, в авоську): А я кефир принёс. На всякий случай. Если долго ждать — чтоб было что поесть. А то в столовой, говорят, сегодня только каша. А я кашу не могу. У меня от каши... (замолкает, потому что у него камни в желчном, и это как-то неловко обсуждать)

СЕРЁГА (кивает): Понимаю. У меня от каши изжога. А от изжоги — вызов срывается. Замкнутый круг.

СЦЕНА ЧЕТВЁРТАЯ
(Выходит ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА. В руках — планшет. Она смотрит на пациентов, как мясник смотрит на витрину. Прикидывает.)

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА: Так. Кто тут у нас... Петухов?

ПЕТУХОВ: Я.

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА: Колесников?

СЕРЁГА (поднимает руку): Я. Серёга.

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА: Краснова?

МАРИНА ИГОРЕВНА (встаёт, поправляет платок): Марина Игоревна Краснова. Заслуженный работник культуры.

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА (не впечатлена): Угу. И Ершова?

ГАЛИНА ПЕТРОВНА (не поднимая глаз): Я.

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА: Значит, так. Слушайте внимательно. У нас тут... (подбирает слова) ...новая система. Оптимизация. Коек мало. Пациентов много. Поэтому теперь будем... считать. Баллы. У кого больше баллов — того оперируем первым. У кого меньше — того... потом.

ПЕТУХОВ: А если баллов нет?

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА: Тогда — кефир. Паллиативно.

ПЕТУХОВ (прижимает авоську): Паллиативно?

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА: Паллиативно.

СЕРЁГА (усмехается): А что за баллы? Как в жилконторе? За коммуналку?

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА: Типа. Только вместо квадратуры и счётчиков — возраст, профессия и социальная полезность. Молодой — плюс. Старый — минус. Работаешь — плюс. Не работаешь — минус. Полезный для общества — плюс. Бесполезный — (смотрит на Серёгу) ...ну, вы поняли.

СЕРЁГА (спокойно, без возмущения): Я пятнадцать лет в сантехниках. Без выходных. Без отпусков. Работаю. Официально. С налогами.

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА (листает планшет): Сантехник... Так. «Индивидуальная трудовая деятельность в сфере ЖКХ». Категория В. Коэффициент — 0,8.

СЕРЁГА (приподнимает бровь): Ноль целых восемь? Мало?

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА: Это значит, что вы на восемьдесят процентов полезны. Двадцать процентов — нет.

СЕРЁГА (усмехается): А двадцать — это какие? Ночные, что ли?

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА (листает планшет): Ночные — это в другую графу. «Работа в ночное время». Плюс ноль целых два. Но только если официально. А вы, я смотрю, неофициально не спите. Значит — не считается. (Поднимает глаза.) Доход какой?

СЕРЁГА (после паузы, тихо): Средний. Как у всех.

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА: Значит, минус один. «Доход ниже регионального медианного».

СЕРЁГА (кивает): Ну, ладно. Минус — так минус. У меня в жизни всё — минус. Зато честно.

МАРИНА ИГОРЕВНА (встаёт, драматично): Позвольте! А как же заслуги перед культурой? Тридцать лет! Четырнадцать фестивалей! Семь конкурсов чтецов! Один конкурс бальных танцев! Ветеран упал, но это паркет!

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА (листает планшет): Культура... Культура... Так. «Работники культуры» — категория Б. Коэффициент 0,7.

МАРИНА ИГОРЕВНА: Ноль целых семь?! Это что значит?!
ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА: Это значит, что вы на семьдесят процентов полезны. Тридцать процентов — нет.

МАРИНА ИГОРЕВНА: Тридцать процентов меня — бесполезны?! Какие тридцать процентов?! Я вся полезная! Я целиком полезная! Я — оплот культуры в этом районе! Без меня тут что? Пьянство и деградация!

ГАЛИНА ПЕТРОВНА (спокойно): Пьянство и деградация тут были до вас. И будут после. Культура — она как обои. Клеишь, клеишь, а они отваливаются. Потому что стены кривые.

МАРИНА ИГОРЕВНА (возмущённо): Что вы понимаете в культуре?! Вы на заводе работали!

ГАЛИНА ПЕТРОВНА (невозмутимо): На заводе, милочка, культура была выше, чем в вашем Доме культуры. Потому что на заводе, если ты плохо работал — тебе не платили. А в культуре — платят, даже если ты плохо работаешь. Особенно если плохо. Потому что хорошо в культуре — это скучно. А плохо — это авангард.

МАРИНА ИГОРЕВНА (задыхаясь): Это... это...

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: Это жизнь, милочка. Я семьдесят восемь лет живу. Я видела больше авангарда, чем вы поставили фестивалей. И знаете, что я вам скажу? Авангард — он всегда кончается одинаково. Кто-то падает. Как ваш ветеран. Только на заводе, если кто-то падал — вызывали скорую. А в культуре — вызывают критика. И критик пишет, что падение было метафорой.
(Пауза. Петухов тихо хихикает в авоську. Серёга качает головой, но с уважением.)

СЕРЁГА (Галине Петровне): Галина Петровна, вы — как мой ёрш. Засоры прочищаете. Только не в трубах. А в головах.

ГАЛИНА ПЕТРОВНА (кивает): Правильно, милый. Засоры — они везде. Только в трубах — их вантузом. А в головах — словом.

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА: Так. Ладно. Спорить некогда. Сейчас Пётр Семёнович будет проводить... (смотрит в планшет) ...индивидуальную оценку социально-экономической полезности. По очереди. Заходите по одному. Отвечайте честно. Врать бесполезно — у нас интернет. (Уходит.)

СЦЕНА ПЯТАЯ
Пациенты остаются втроём. Пауза.

СЕРЁГА (вздыхает): Ну, народ. Дело труба. Я эти «оптимизации» вижу. Раньше — директоры. Теперь — вот.

МАРИНА ИГОРЕВНА (растерянно): Что же делать? У меня — два балла. Два! За тридцать лет!

СЕРЁГА: А у меня — минус один. За пятнадцать лет. На трубах.

ПЕТУХОВ (тихо): Нет. В таблице — только баллы.

СЕРЁГА: А жизнь — не в баллах. Я столько унитазов прочистил — не сосчитать. И мне — минус один.

ГАЛИНА ПЕТРОВНА (тихо): Серёга. Ты не расстраивайся. Минус — он не навсегда. Минус — он только в таблице. А в жизни — ты нормальный. Работаешь. Кормишь семью. Подвиги бытовые совершаешь.

СЕРЁГА (усмехается, но горько): Галина Петровна, подвиг — он односторонний. Я работаю. А меня — кто оценит? Таблица? Так таблица — она только для отчёта. А для жизни — её нет.
(Пауза. Все молчат. Потом.)

ПЕТУХОВ (тихо): А я тебя повезу.

СЕРЁГА (смотрит на него): Что?

ПЕТУХОВ: Я повезу. Когда тебе плохо будет. Я — на машине. У меня машина есть. Старая. «Жигули». Но ездит. Я тебя повезу. Куда скажешь.

СЕРЁГА (после паузы, тихо): Петухов... У тебя ж камни. Тебя самого — везти надо.

ПЕТУХОВ: А я сначала тебя. А потом — себя. Ты ж — работаешь. А я — ящики таскаю. Тебя — нужнее.

СЕРЁГА (долго смотрит на него. Потом кивает.) Ладно. Договорились. Только ты — сначала себя. А то я тебя не дождусь.
(Оба усмехаются. Впервые за всё время — по-человечески.)

ГАЛИНА ПЕТРОВНА (тихо): Вот. Видите. А вы — баллы. Баллы — они в планшете. А люди — они вот тут. Рядом. И они — не минус. И не плюс. Они — просто люди. Которые друг другу — нужны.

МАРИНА ИГОРЕВНА (вдруг, тихо): А я... я могу вас... (запинается) ...я могу петь. Для вас. Когда вам будет плохо. Я — хорошо пою. Я — не только дирижирую. Я — петь могу. Тихо. Чтобы не мешать. Чтобы — легче было.

СЕРЁГА (смотрит на неё с удивлением. Потом кивает.) Спойте. Сейчас. Тихо.

МАРИНА ИГОРЕВНА (тихо, почти шёпотом, начинает петь): «Тучи над городом прошли...»
(Поёт тихо. Не оперно. По-человечески. Галина Петровна перестаёт вязать. Петухов закрывает глаза. Серёга смотрит в пол. Тишина. Только голос.)

ПЕТУХОВ (тихо, в авоську): А кефир можно выпить? А то он прокиснет.

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: Пей. Кефир — он не ждёт. В этом он похож на жизнь.
(Петухов достаёт кефир. Пьёт. Все смотрят. Это почему-то очень торжественный момент.)

СЦЕНА ШЕСТАЯ
(Кабинет Гвоздева. Пётр Семёнович за столом. Перед ним — планшет, бумага, ручка. Ручка хорошая. Подарочная. Надпись: «Лучшему заведующему». Кто подарил — не помнит. Может, никто. Может, он сам себе.)
Входит ПЕТУХОВ. С авоськой. Кефир отпит. Авоська выглядит легче и грустнее.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Садитесь, Петухов. Давайте... поговорим.

ПЕТУХОВ (садится): Ага.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Значит, так. Мне надо задать вам несколько вопросов. Для... (смотрит в бумагу) ...для индивидуальной оценки социально-экономической полезности. Вы не обижайся. Это не я придумал.

ПЕТУХОВ: Я не обижаюсь. Я просто хочу, чтоб камни вырезали. Они болят. Особенно ночью. И когда я наклоняюсь. А я грузчик. Я постоянно наклоняюсь. То есть, подрабатываю. Официально — нет.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Вот. «Официально — нет». Это минус два балла.

ПЕТУХОВ: А если я скажу, что официально?

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Тогда проверят. И будет минус пять. За недостоверные сведения.

ПЕТУХОВ: А если не скажу ничего?

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Тогда будет минус два. По умолчанию.

ПЕТУХОВ (после паузы): А сколько всего баллов надо?

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (смотрит в бумагу): Для плановой операции — минимум пятнадцать. У вас сейчас... (считает) ...возраст пятьдесят — это ноль. Не плюс, не минус. Просто ноль. Как будто вас нет. Образование?

ПЕТУХОВ: Десять классов.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Минус один. Выше среднего — плюс. Ниже — минус. Десять классов — это... (морщится) ...это «ниже».

ПЕТУХОВ: А я хорошо учился. По труду — пятёрка.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Труд — не считается. Считается «профессиональная квалификация». У вас есть квалификация?

ПЕТУХОВ: Я могу поднять сто килограммов.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Это не квалификация. Это... физическая способность. Она не тарифицируется. Дальше. Семейное положение?

ПЕТУХОВ: Разведён.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Минус один. «Нестабильная социальная ячейка». Дети?

ПЕТУХОВ: Сын. Ему двадцать. В армии.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (оживляется): В армии? Это плюс! «Семья военнослужащего» — плюс три!

ПЕТУХОВ (тоже оживляется): Правда?

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Правда. Так... Итого: ноль, минус один, минус два, минус один, плюс три... Итого: минус один.
(Пауза.)

ПЕТУХОВ: Минус один. Это сколько?

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Это... мало. Это очень мало, Петухов. Для операции надо пятнадцать.

ПЕТУХОВ: А... а если я скажу, что я участвовал в Дне города? Грузил палатки?

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (смотрит в бумагу): «Участие в культурно-массовых мероприятиях»... плюс ноль целых пять.

ПЕТУХОВ: Ноль целых пять?

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Это полбалла.

ПЕТУХОВ: А палатки были тяжёлые.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Тяжесть палаток не учитывается.
(Пауза. Петухов смотрит в авоську. Кефир отпит. Надежда тоже, кажется, на исходе.)

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (тихо, откладывает ручку): Петухов. Послушай меня. Не как заведующего. А как... (ищет слово) ...как человека, который тоже когда-то поднимал тяжёлое. Только не коробки. А скальпель. Это тоже тяжёлое. Особенно когда рука дрожит.

ПЕТУХОВ: А она дрожит?

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Иногда. Когда я думаю о таких вещах, как эта таблица. (Стучит по бумаге.) Вот эта таблица — она тяжелее скальпеля. Потому что скальпель режет тело. А таблица — режет... (не договаривает)

ПЕТУХОВ: Что?

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Ничего. Идите. Сядьте в коридоре. Я... подумаю.
(Петухов уходит. Входит МАРИНА ИГОРЕВНА. С папкой. С достоинством. Садится так, будто это кресло в партере.)

МАРИНА ИГОРЕВНА: Пётр Семёнович. Я подготовила документы. (Выкладывает на стол: удостоверение, грамоты, фотографии, вырезки из газет.) Вот. Заслуженный работник культуры. Вот — грамота за фестиваль 2003 года. Вот — благодарность от главы района за конкурс чтецов. Вот — фотография с ветеранами. Видите? Я в центре. Дирижирую. Они поют. Счастливо.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (смотрит на фотографию): А этот... который падает?

МАРИНА ИГОРЕВНА (быстро): Это не падение. Это... экспрессивный элемент хореографии. Он так задумал.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Ветеран задумал упасть?

МАРИНА ИГОРЕВНА: Он творческая личность. Творческие личности иногда... падают. Это часть процесса.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (вздыхает): Марина Игоревна. Давайте по таблице. Возраст?

МАРИНА ИГОРЕВНА: Шестьдесят восемь.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Минус один. «Предпенсионная категория с ограниченным прогнозом трудовой активности».

МАРИНА ИГОРЕВНА: Ограниченным?! Я ещё ого-го! Я хор веду! Они без меня в си-бемоле поют!

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Си-бемоль не учитывается. Образование?

МАРИНА ИГОРЕВНА: Высшее! Институт культуры!

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Плюс два. Хорошо. Занятость?

МАРИНА ИГОРЕВНА: Пенсионерка. Но я работаю! На общественных началах! Веду хор!

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: «Общественные начала» — это... (смотрит в таблицу) ...«Волонтёрская деятельность». Плюс один. Но только со справкой.

МАРИНА ИГОРЕВНА (торжествующе достаёт справку): Вот! Справка от Совета ветеранов! «Краснова М.И. ведёт хор ветеранов на общественных началах с 2005 года. Хор является важным элементом культурной жизни района».

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (считает): Минус один, плюс два, плюс один... Итого: плюс два.

МАРИНА ИГОРЕВНА: Два?! Всего два?! А фестивали? А конкурсы? А тридцать лет?!

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Тридцать лет — это стаж. Стаж учитывается только если он по текущей специальности. А ваша текущая специальность — пенсионерка. Стаж пенсионерки у вас... (считает) ...три года. Это не даёт баллов.

МАРИНА ИГОРЕВНА (встаёт, трагически): Тридцать лет я отдала культуре! Тридцать лет! Я организовала четырнадцать фестивалей! Я открыла кружок макраме! Я привезла в район ансамбль ложкарей из Костромы! ЛОЖКАРЕЙ! Из КОСТРОМЫ! Вы знаете, как сложно привезти ложкарей из Костромы?! Они не хотели ехать! Они говорили: «Зачем нам ваш район? У нас тут Волга!» А я их уговорила! Я им пообещала... (замолкает)

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Что вы им пообещали?

МАРИНА ИГОРЕВНА (тихо): Банкет. Которого не было. Потому что не дали денег. Они играли на голодный желудок. Но играли хорошо. Очень хорошо. И один из них... (голос дрожит) ...один из них потом написал мне письмо. Сказал: «Марина Игоревна, спасибо за приглашение. Мы давно так хорошо не играли. У нас в Костроме нас никто не слушает. А у вас — слушали». Вот. (Кладёт на стол мятый конверт.) Это — мой главный документ. Не грамота. Не удостоверение. Вот это. Письмо ложкаря из Костромы.
(Пауза. Пётр Семёнович смотрит на конверт. Потом на таблицу. Потом на конверт.)

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: В таблице нет графы «Письмо ложкаря».

МАРИНА ИГОРЕВНА (тихо): Я знаю.
(Она забирает свои документы. Уходит. Тихо. Без драмы. Это страшнее, чем с драмой.)
(Входит СЕРГЕЙ КОЛЕСНИКОВ. С сумкой инструментов в руках. Садится. Не драматично. Как садятся в подвал — привычно, с усталостью.)

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Сергей. Так. Давайте по порядку. Возраст?

СЕРЁГА: Пятьдесят.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (считает): Пятьдесят... Ноль. Ни плюс, ни минус. Середина. Как на перекрёстке. Образование?

СЕРЁГА: ПТУ. Слесарь.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Минус один. Среднее специальное — минус. Высшее — плюс.

СЕРЁГА (усмехается): Пётр Семёнович, в ПТУ я больше научился, чем некоторые в институте. В ПТУ — станок. А станок не врёт. Он — железо. А железо, оно, понимаете, не подведёт.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (не реагирует на выпад): Занятость?

СЕРЁГА: Сантехник. С трудовой. С налогами.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (считает): Сантехник... плюс один. Но доход ниже медианного — минус один. Итого — ноль.

СЕРЁГА: Ноль. Ну, нормально. Как в подвале. Темно, сыро, и непонятно — то ли трубу чинить, то ли уходить.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Семейное положение?

СЕРЁГА: Женат. Двадцать лет. Жена — в магазине, на кассе. Сын — в девятом классе. Дочь — в пятом.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (оживляется): Дети — это плюс. Двое детей — плюс два.

СЕРЁГА (кивает): Ну, хоть что-то.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Имущество?

СЕРЁГА: Машина. «Газель». В кредите. Четыре года платить. На ней инструменты вожу. Квартира — трёшка. В ипотеке. Двенадцать лет платить.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (морщится): Имущество с обременением... Это... минус полбалла. «Финансовая нестабильность».

СЕРЁГА (усмехается): Пётр Семёнович, финансовая нестабильность — это когда каждый месяц думаешь: «А вдруг сократят? А вдруг трубу прорвёт?» Это не полбалла. Это вся жизнь.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (тихо): Я понимаю, Сергей.

СЕРЁГА: Понимаете — это одно. А в таблицу — другое.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Социальная активность? Хобби? Общественная деятельность?

СЕРЁГА: Какая активность? Работаю двенадцать часов. Приезжаю — ужин. Потом сын, дочь. Потом спать. В шесть — подъём. Пятнадцать лет.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (смотрит в таблицу): В таблице... «Активность» — это общественная работа. Волонтёрство. Участие в мероприятиях.

СЕРЁГА (кивает): Не моё. Значит — зря делал. Пятнадцать лет — зря.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (откладывает ручку): Сергей. Послушайте меня. Не как заведующего. Как... (ищет слово) ...как человека, который тоже когда-то что-то делал. Не для таблицы. А для... (не договаривает)

СЕРЁГА: Для себя?

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Для того, чтобы утром в зеркало смотреть. И не отворачиваться.

СЕРЁГА (после паузы, тихо): Пётр Семёнович, я ж сантехник. Я всех видел. Богатые — в зеркало не смотрят. У них зеркала заднего вида. А бедные — смотрят. Но не на себя. На жену. На детей. И не отворачиваются.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (долго молчит. Потом тихо): Идите. Сядьте. Подождите. Я... подумаю.

СЕРЁГА (встаёт. Берёт сумку. На пороге останавливается.) Пётр Семёнович. Случай был. Коммерсант. Хвастается: «Я двадцать человек сократил. Эффективный». Спрашивает: «А ты?» Я: «Я сантехник. Я чиню». Он: «Нет, пользу приносишь?» Я: «Вчера трубу починил. В подвале. Темнота. Крысы. Починил — вот польза. А вы двадцать человек на улицу выкинули. И какая от этого польза? Кроме очереди на биржу труда?» Замолк. Тысячу сунул. Не взял. Мне — за работу. За слова — не беру.
(Уходит. Пётр Семёнович сидит. Один. Смотрит на таблицу. Потом берёт ручку. Потом кладёт.)
(Входит ГАЛИНА ПЕТРОВНА. Идёт медленно. С трудом. Но с достоинством. Садится. Вязание с собой. Не вяжет. Просто держит.)

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Галина Петровна.

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: Пётр Семёнович. Я вас помню. Вы мне в 2003 году шов снимали. После аппендицита.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (удивлён): Помните?

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: Я всё помню. У меня память хорошая. В отличие от суставов. Так. Давайте вашу таблицу. Спрашивайте.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Возраст?

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: Семьдесят восемь.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (морщится): Минус три. «Возрастная категория с высоким риском послеоперационных осложнений и ограниченным прогнозом социальной активности».

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: «Ограниченный прогноз социальной активности». Это значит — скоро помру, да?

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Это значит...

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: Не юлите. Я семьдесят восемь лет живу. Меня не надо беречь от слов. Меня надо беречь от падений.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Образование?

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: Семь классов.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Минус два.

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: Зато я умею варить борщ так, что соседи плачут. От счастья. Это считается?

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Нет.

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: А зря. Занятость?

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Пенсионерка.

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: Минус?

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Минус два.

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: А то, что я тридцать пять лет на заводе отработала? Сварщицей?

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Стаж учитывается только по текущей...

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: Знаю. Знаю. «Текущая специальность — пенсионерка». Я уже слышала. Тридцать пять лет я варила металл. Металл, Пётр Семёнович. Не слова. Не бумаги. Металл. Из моего металла, может быть, сделана кровать, на которой вы спите. Или стол, за которым вы сидите. Или... (смотрит на портрет Гиппократа лицом к стене) ...гвоздь, на котором висит этот портрет. Который вы повернули лицом к стене. Правильно сделали. Ему не надо это видеть.
(Пауза.)

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Галина Петровна. У вас... минус семь. Это...

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: Это меньше, чем у Петухова. Я знаю. Я слышала, как вы считали. Стены тут тонкие. Как и всё в этой больнице.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (тихо): Да.

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: Значит, меня не будут оперировать.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Я... не знаю. Я ещё думаю.

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: Думайте. Только думайте быстро. Потому что я, Пётр Семёнович, не собираюсь умирать с этим суставом. Я хочу дойти до рынка. Купить помидоры. Хорошие. Настоящие. И принести домой. И сделать салат. И съесть. С хлебом. С чёрным. И запить чаем. С молоком. Вот. Это — мой план. Это — моя «социальная активность». Помидоры. С базара. Вы можете это вписать в таблицу? «Прогнозируемый вклад в ВВП: покупка помидоров»?

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (почти улыбается): Нет. Не могу.

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: Жаль. Хорошие были бы баллы.
(Она встаёт. Медленно. С трудом. Берёт вязание.)

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: Пётр Семёнович. Я вам одно скажу. Вы — хороший врач. Я помню ваши руки. В 2003 году они не дрожали. Не дайте им задрожать сейчас. Потому что если они задрожат — это будет не от старости. Это будет от... (ищет слово) ...от этой бумаги. А от бумаги руки дрожать не должны. От бумаги должны дрожать те, кто её написал.
(Уходит. Пётр Семёнович сидит. Один. Смотрит на таблицу. Потом берёт ручку. Потом кладёт. Потом берёт. Потом кладёт. Потом берёт портрет Гиппократа и поворачивает лицом к себе. Смотрит на него. Гиппократ смотрит на него. Диалог не складывается.)

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (Гиппократу): Ну и что ты скажешь? Молчишь? Правильно. Потому что ты — грек. А у нас тут... не Греция. У нас тут районная больница. И оптимизация. И коэффициент. И ты бы тут тоже... (пауза) ...повернулся бы лицом к стене.

СЦЕНА СЕДЬМАЯ
(Коридор. Все четверо пациентов сидят. Тишина. Потом.)
СЕРЁГА (тихо): Ну что? Кого первого?

ПЕТУХОВ: Не знаю. Меня посчитали. Минус один.

СЕРЁГА: А меня?

ПЕТУХОВ: Не знаю. Ты не говорил.

СЕРЁГА: Боялся. Вдруг ещё меньше?

МАРИНА ИГОРЕВНА (тихо, без драмы): У меня два.

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: У меня минус семь.
(Пауза. Все смотрят на Галину Петровну.)

СЕРЁГА (тихо): Минус семь... Галина Петровна...

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: Это значит, что я — отрицательная. Для общества. Я, Галина Петровна Ершова, которая тридцать пять лет варила металл, которая вырастила двоих детей, которая пережила всё, что можно пережить, — я отрицательная. Минус семь. Как долг. Как убыток. Меня надо... списать. Как просроченный товар.

СЕРЁГА (вдруг, твёрдо): Нет.

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: Что «нет»?

СЕРЁГА: Вы — самая нормальная тут. Вы просто хотите помидоров. С базара. А я — сантехник. Я знаю: самый хороший ключ — не тот, который большой. А тот, который подходит.

ГАЛИНА ПЕТРОВНА (после паузы, тихо): Спасибо, Серёга. Ты — хороший мужик.

ПЕТУХОВ (тихо): А я... я тебя повезу. Когда тебе плохо будет. На «Жигулях». Я ж говорил.

СЕРЁГА (смотрит на него. Потом кивает.) Ладно.
(Пауза. Все молчат. Потом.)

ПЕТУХОВ (вдруг встаёт): Знаете что? Мне всё равно. Минус один, минус десять — мне всё равно. У меня камни. Они болят. Я хочу, чтоб их вырезали. И если для этого надо написать, что я — полезный, я напишу. Если надо, что я — культурный, я напишу. Если надо, что я — сантехник, я напишу. Потому что мне — больно. А боль — она не смотрит в таблицу. Ей всё равно, сколько у тебя баллов. Она просто болит. И всё.
(Пауза.)

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: Правильно сказал. Больно — и всё. А остальное — от лукавого. Или от министерства.

СЦЕНА ВОСЬМАЯ
(Кабинет Гвоздева. Пётр Семёнович стоит у окна. Смотрит на улицу. За окном — серое. Как и в кабинете. Как и в душе.)
(Входит КОСТЯ.)

КОСТЯ: Пётр Семёнович. Я решил. Я не буду считать баллы. Я буду лечить. Всех. По очереди. Как раньше. По медицинской необходимости.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (не оборачиваясь): И что будет?

КОСТЯ: Будет правильно.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: А потом?

КОСТЯ: А потом... не знаю. Может, уволят. Может, нет. Но я не могу... (голос дрожит) ...я не могу сидеть и решать, кто достоин жить, а кто — нет. По таблице. По баллам. Я не для этого учился.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (поворачивается): А для чего ты учился?

КОСТЯ: Чтобы лечить людей.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (долго смотрит на него. Потом тихо): Знаешь, Костя... Я тоже для этого учился. Тридцать лет назад. И я тоже так говорил. Слово в слово. «Я буду лечить людей». И я лечил. Хорошо лечил. А потом меня сделали заведующим. И я стал лечить... бумаги. Отчёты. Коэффициенты. Планы. Смертность. Рождаемость. Эффективность. И знаешь, что я понял?

КОСТЯ: Что?

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Что компромисс — это не один раз. Компромисс — это каждый день. Каждый день ты чуть-чуть уступаешь. Чуть-чуть. На миллиметр. И за тридцать лет ты уступил на тридцать метров. И ты уже не там, где стоял. Ты — в другом месте. И ты не помнишь, как туда попал. Ты помнишь только, что каждый шаг был... разумным. Логичным. Необходимым. «Ну, один раз можно». «Ну, это не принципиально». «Ну, иначе будет хуже». И каждый раз — правда. Каждый раз — действительно иначе было бы хуже. Для тебя. Лично. Для твоей зарплаты. Для твоей квартиры. Для твоей пенсии. Но не для... (смотрит на портрет Гиппократа) ...не для него.

КОСТЯ: Так давайте перестанем! Сейчас! Прямо сейчас!

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (улыбается. Грустно.) Костя. Ты знаешь, что будет, если мы перестанем? Придёт комиссия. Закроет отделение. Всех пациентов переведут в другую больницу. В другую больницу — это в соседний город. Сорок километров. На автобусе. Если автобус ходит. А он ходит два раза в день. И не по воскресеньям. И Петухов, которому больно, поедет на автобусе. Сорок километров. С камнями. А Галина Петровна — она вообще не доедет. Потому что она не может сесть в автобус. У неё сустав. И она останется дома. С больным суставом. И будет ждать. Чего? Ничего. Потому что очередь в соседнем городе — на полгода. А через полгода... (не договаривает)

КОСТЯ (тихо): Что?

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Через полгода ей уже не нужен будет сустав.
(Долгая пауза.)

КОСТЯ: Так что же делать?

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (садится за стол. Берёт ручку. Смотрит на таблицу. Потом берёт таблицу и медленно, аккуратно, рвёт её пополам. Потом ещё раз. Потом ещё. Кладёт обрывки в мусорную корзину.) Вот что. Мы будем лечить. Всех. По очереди. По медицинской необходимости. Как раньше. Как всегда. Как положено.

КОСТЯ: А комиссия?

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: А комиссия... (пожимает плечами) ...придёт. И скажет, что мы неэффективные. И, может быть, закроет отделение. А может, и не закроет. Потому что закрыть отделение — это тоже неэффективно. Это скандал. Это жалобы. Это выборы скоро. Никто не хочет скандал перед выборами. Так что, может, и пронесёт. А может, и нет. Но я... (смотрит на свои руки) ...я хочу, чтобы эти руки делали то, для чего они предназначены. Резали. Шили. Лечили. А не рвали бумаги. Хотя... (смотрит в мусорную корзину) ...бумаги я тоже только что порвал. Но это — другой вид бумажной работы. Это — полезная бумажная работа.

КОСТЯ (улыбается): Пётр Семёнович...

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Не надо. Не надо ничего говорить. Иди. Операционную готовь. Первым — Серёгу. Грыжа — это серьёзно. Может защемить. Потом — Петухова. Камни — это больно, но не смертельно. Потом — Марину Игоревну. Сустав. Потом — Галину Петровну. Ей тоже сустав. И ей — сложнее всего. Потому что возраст. И риски. Но мы попробуем. Потому что она хочет помидоров. С базара. А это... (пауза) ...это самая важная причина для операции, которую я слышал за тридцать лет.

КОСТЯ (идёт к двери, останавливается): Пётр Семёнович. А если всё-таки закроют?

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (в зал, доверительно): Знаете, господа, что я вам скажу? Закроют — не закроют. Это от нас не зависит. От нас зависит только одно: пока мы тут — мы лечим. Это наш компромисс. Не с министерством. Не с таблицей. Не с коэффициентом. Наш компромисс — с собой. С тем, кем мы были, когда пришли сюда. Молодые. Глупые. С недрожащими руками. Вот с ними — компромисс. Чтобы они на нас посмотрели и не отвернулись. Как Гиппократ. (Кивает на портрет.) Которого я повернул обратно. Лицом к нам. Пусть смотрит. Может, ему тоже полезно.
(Костя уходит. Пётр Семёнович встаёт. Поправляет пиджак. Локти блестят. Он это знает. Ему всё равно.)
(Входит ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА. В руках — новый планшет.)

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА: Пётр Семёнович! Новый приказ! Приказ номер триста сорок три! Отменяет приказ триста сорок два! Новая система! Теперь коэффициент считается не по баллам, а по... (читает, морщится) ...по знаку зодиака.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (после долгой паузы): По знаку зодиака.

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА: Да. Львы и Овны — в первую очередь. Они, говорят, наиболее экономически активны. Рыбы — в последнюю. Они, говорят, пассивные.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (смотрит в зал): Вот. Вот оно. Вот — цена компромисса. Ты рвёшь одну таблицу — тебе приносят другую. С другими цифрами. Но с тем же смыслом: кто-то — первый. Кто-то — последний. И ты решаешь. Каждый день. И каждый день ты думаешь: «Ну, один раз можно». А потом — ещё один раз. И ещё. И вот ты уже решаешь по знаку зодиака. И это... (пауза) ...это даже не смешно. Это... (ищет слово) ...это нормально. У нас — это нормально. И вот это — самое страшное. Что это — нормально.
(Пауза.)

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА: Так что делать-то?

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ (берёт планшет. Смотрит. Потом отдаёт обратно.) Ничего. Лечить. По очереди. По медицинской необходимости. Как будто этого приказа нет.

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА: А если спросят?

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Скажем, что система зависла. Компьютер сломался. Бывает. У нас всё время что-то ломается. Это — наша главная стратегическая особенность. Мы — неэффективные. И в этом — наша сила. Потому что оптимизировать неэффективное — это как стричь лысого. Можно. Но зачем?

ВАЛЕНТИНА МАРКОВНА (после паузы, с уважением): Пётр Семёнович. Вы... вы хороший заведующий.

ПЁТР СЕМЁНОВИЧ: Нет. Я — обычный. Просто я помню, зачем сюда пришёл. Иногда. Не всегда. Но сегодня — помню.
(Свет медленно гаснет. В темноте — голос из громкоговорителя.)

ГОЛОС: Внимание. Приказ номер триста сорок три отменён. В связи с технической ошибкой. Знаки зодиака признаны не соответствующими методическим рекомендациям. Вводится новая система. На основе... (шуршание бумаги) ...группы крови. Первая группа — приоритетная. Четвёртая — на усмотрение комиссии. Подробности — в приказе номер триста сорок четыре. Просьба не пугаться. Всё идёт по плану. План — оптимизируется. Спасибо за понимание. Понимание — обязательно.
(Пауза.)

ПЕТУХОВ (отпивает кефир) : Вкусный. Свежий ещё.
(И голос СЕРЁГИ, тоже в темноте:)

СЕРЁГА: Галина Петровна, вы — как? Нормально?

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: Нормально, Серёга. Нормально. А ты?

СЕРЁГА: Тоже. Грыжа — болит. Но — терпимо. Как на вызове. Когда трубу прорвало, а ты уже приехал.

ГАЛИНА ПЕТРОВНА: Дай мне кефир. Я тоже хочу. Кефир — он полезный. Для суставов. Это я знаю.

СЕРЁГА (передаёт бутылку): Вот. Держите. Только — не спешите. Кефир — он как работа. Его надо — с уважением.
(Звук: кефир передают из рук в руки. Пьют. В темноте. Тихо. Как причастие.)

КОНЕЦ
Занавес не опускается. Потому что занавес тоже оптимизировали. Потому что история не кончилась. Она просто перешла в следующий приказ.