Глава 7

Прошло несколько дней с того самого утра, когда Людмила впервые переступила порог старого дома на Заречной. Несколько дней, за которые она успела немного освоиться в Авоськино: запомнила, где магазин, где почта, где живет Лидия с её спасённой коровой, а где — калитка, которая скрипит громче всех в селе, будто жалуется на свою вековую немощь. Но её не покидало одно гадкое чувство, липкое, как паутина, заставлявшее напрягаться и вздрагивать: чувство, будто за ней кто-то следит.
Оно появлялось каждый раз, когда она выходила за порог дома Тамары Николаевны. Не сразу, не с первого шага — а где-то на середине улицы, когда она сворачивала за угол или проходила мимо пустого забора, глядящего на мир пустыми глазницами досок. Чья-то тень мелькала за спиной, как чёрная молния, разрезающая серый день; чьи-то шаги звучали чуть позади, мягкие, вкрадчивые, как кошачьи лапки. А когда Людмила резко оборачивалась — никого. Только мокрые доски, только ветер, который гнал по улице обрывки тишины, только ворона на заборе,  которая смотрела на неё с таким видом, будто знала всё, но молчала. Людмила старалась не накручивать себя и меньше думать об этом, но получалось плохо. Каждый раз перед сном она просматривала, как кино, в своей голове события прошедшего дня и всё больше с каждым днём убеждалась, что ей не кажется. За ней и вправду кто-то следил.
Погода к концу недели окончательно испортилась, словно сговорилась с её тревогой. Небо набухло серой влагой, повисло так низко, будто думало: лить или ещё подождать, — и, наконец, решило: лить! Дождь начался ещё утром, мелкий, холодный, раздражающий, как комар, который не кусает, а просто пищит над ухом, выматывая душу. Людмила решила сходить в магазин и зайти к Лидии за молоком.
— Людочка, — сказала Тамара Николаевна, заглядывая в комнату, — ты зонт возьми. У меня на веранде красивый стоит, с цветочками на ручке.
Людмила посмотрела на себя в зеркало — куртка, джинсы, кроссовки, сумка через плечо — и покачала головой:
— Не люблю я зонты. Они мешают. Ветром их выворачивает, голова сухая, попа нет. А потом сохни полдня. Дойду — пять минут всего.
— Пять минут! — фыркнула Тамара Николаевна. — Ты до магазина пять минут, а от магазина до Лидии ещё десять, а от Лидии обратно — все пятнадцать. Итого полчаса под дождём. Кашель заработаешь, лечить буду по полной программе.
— Спасибо, Тамарочка Николаевна, — слегка улыбнулась женщине Людмила, застёгивая куртку до подбородка. — Я майор в отставке, а не кисейная барышня. Так что болеть не стану, обещаю!
— Майор в отставке может и не кашлянуть, а вот простудится запросто, — парировала Тамара Николаевна.
Людмила хмыкнула, отдала заботливой хозяйке дома «честь» и вышла за порог. Дождь встретил её сразу — мелкий, колючий, бьющий в лицо, как будто лично обиделся, что она без зонта, и решил отомстить. Людмила натянула капюшон, поправила сумку и зашагала по раскисшей дороге, стараясь не наступать в лужи, которые в Авоськино были размером с небольшие озёра, где утонуло небо. Она прошла мимо дома Лидии, мимо старого колодца, мимо забора с нарисованным кем-то петухом и надписью «Не влезай — убьёт!» — и тут снова почувствовала «это».
Затылок будто закололо мелкими иголками, словно кто-то втыкал в кожу холодные булавки. Шаги за спиной — не громкие, осторожные, на полшага позади, как тень, которая не хочет ни отставать, ни догонять. Людмила не стала оборачиваться сразу. Она замедлила ход, прислушалась. Шаги тоже замедлились. Она прибавила — они прибавили. Она снова замедлила — и снова услышала, как кто-то за ней подстраивается, как тень, которая всегда рядом. Людмила резко обернулась. У покосившегося забора, там, где тень от старого сарая сливалась с тенью от тополя, мелькнула фигура. Высокая, в тёмной куртке с поднятым воротником. Человек не побежал — он просто скользнул за угол, будто растворился в мокрой серой стене дождя, исчез, как призрак, не оставив следа.
Сердце у Людмилы ухнуло вниз, а потом забилось быстро, как пойманная в силки птица. Она стояла посреди улицы, смотрела на пустой угол и понимала: это не показалось. Не в первый раз и не в последний.
«Так! — сказала она себе. — Я майор юстиции или кто? Ну, зараза! Хочешь поиграть? Давай!» И вместо того чтобы идти в магазин, Людмила внезапно свернула на боковую улочку, ведущую к Заречной. Ноги несли её быстро, почти бежали, разбрызгивая лужи, словно кто-то рвал на куски мокрое стекло. Дождь усилился, куртка потемнела от воды, но Людмила этого не замечала. Она думала только о доме, о ключе с вензелем, который уже несколько дней лежал в её кармане, тяжёлый и молчаливый, как незаконченная фраза, которая требовала своего продолжения.
Когда она подошла к своему дому на Заречной, дождь чуть притих, будто и ему было любопытно посмотреть, что будет дальше. Людмила огляделась: улица пуста, только у дальнего дома старушка  набирала с колонки воду, не обращая ни на кого внимания. Калитка дома была закрыта, замок на месте — блестящий, новый, повешенный Любовью Алексеевной. Людмила проверила его, убедилась, что никто не трогал, и пошла вдоль дома, к тому месту, где кусты сирени почти скрывали маленькую неприметную калиточку позади дома. Ветки цеплялись за куртку, хлестали по лицу, но Людмила упрямо пробиралась вперёд, сквозь густые заросли. Вот и она — старая деревянная дверь, почти невидимая за разросшейся сиренью, одиноко серевшая с торца дома. Кулакова вспомнила о ней позавчера вечером. В этой всей суматохе Людмила позабыла, что заприметила её, когда они всей частной компанией были здесь. Женщина уверенным движением достала ключ, вставила в скважину. Ключ вошёл легко, будто был здесь всегда, будто ждал именно её, как верный пёс ждёт своего хозяина.
Щелчок. Дверь приоткрылась, выпуская запах старой древесины, пыли и чего-то горького, похожего на запах бензина. Людмила посветила фонариком на телефоне: узкий проход, ступеньки вниз, покрытые паутиной, старые доски, местами прогнившие. Но на ступеньках следы от чьих-то сапог большого размера и на первой лежал маленький предмет, блеснувший в луче света. Пуговица — металлическая, с тиснением, похожая на те, что бывают на рабочих куртках проводников. Людмила подняла её, сжала в ладони, и в этот момент услышала — за спиной, совсем близко — хруст ветки. Она резко обернулась. Из-за угла сарая мелькнула тень — та самая, высокая, в тёмной одежде. На этот раз Людмила успела разглядеть больше: мужчина, крупный, в куртке с капюшоном, надвинутым на лицо, как маска. Он тут же исчез, скользнул за забор, будто его и не было.
     Кулакова стояла, сжимая в одной руке фонарик, в другой — пуговицу, и слушала, как колотится её сердце, выпрыгивая из груди. Потом медленно выдохнула, закрыла потайную дверцу, повернула ключ и пошла прочь. На этот раз не оглядываясь — решительно и твёрдо.
В магазине она всё-таки побывала — купила хлеб, сахар, чай и сгущёнку «для настроения», как советовала Тамара Николаевна. Нина, продавщица, симпатичная милая девушка лет тридцати, посмотрела на неё, покачала головой и протянула полотенце:
— Вы мокрая вся. А чего без зонта?
— Не люблю я их, — слегка улыбнулась девушке Людмила. — Не сахарная, не растаю. Пока! — распрощалась покупательница с работницей торговли.
— Приходите ещё! — кивнула Нина. — Всегда рады.
Домой к Тамаре Николаевне Людмила пришла уже в сумерках, когда небо окрасилось в цвет старой меди. Сняла мокрую куртку, поставила сумку на стол на кухне, а рядом положила тот самый ключ с вензелем и пуговицу и рассказала всё хозяйке — от начала и до конца.
Тамара Николаевна слушала молча, только лицо у неё становилось всё серьёзней и серьёзней, как туча перед грозой. А когда Людмила закончила, она встала, обошла стол, хлопнула ладонью по столешнице так, что пуговица подпрыгнула, и заговорила быстро, сердито:
— Ты одна! Одна, в дождь, к старому дому! К потайной двери, за которой, может, Бог знает что! А если бы он тебя там прибил? А если бы он не убежал, а наоборот? И что бы ты делала?
— Тамара Николаевна, послушайте…
— Нет, ты послушай! Я тут сижу, жду тебя, пироги стряпаю, чай завариваю, а ты в это время по заброшенным домам шастаешь, с маньяками в прятки играешь!
— Откуда вы знаете, что это маньяк? — вскинула удивлённо брови Людмила. — Может вор какой-нибудь.
— И ходит за тобой неделю по пятам?! — не унималась Тамара Николаевна, но голос уже дрогнул, как струна натянутой до предела. Она села, тяжело вздохнула и вдруг взяла Людмилу за руку: — Ты хоть понимаешь, что я за тебя боюсь? Ты мне за эти дни как родная стала. А родных страшно терять.
Людмила сжала её руку:
— Тамара Николаевна, миленькая моя! Я же не девочка малолетняя, а опер с опытом! Я стольких «упырей» переловила и каких только не приходилось «пеленать», вы даже себе не представляете! И что? Вы хотите сказать, что испугаюсь какого-то деревенского дебила, который за мной следит?
— Не забывай, — перебила её Тамара Николаевна. — Ты была при исполнении и не одна, да ещё с оружием, а тут!
— Ну, — мотнула головой Кулакова. — Оружие у меня есть, а насчёт сослуживцев… — Людмила рывком поднялась на ноги. — Справлюсь. Не впервой.
Тамара Николаевна помолчала, потом спокойно сказала:
— Короче. Сейчас звоню девочкам и все вместе решим, что делать.
— Не надо никому звонить, — сказала Людмила. — Не хочу, чтобы из-за меня кто-нибудь из вас пострадал.
— Чего это мы будем страдать, — удивилась Тамара Николаевна. — Это пусть вон, уроды эти все страдают от нас! Счас… счас…
И женщина, взяв свой сотовый, набрала номер одной из подруг.
— Света! Привет! Тут такое! Я тебе по телефону не расскажу! Но у нас в Авоськино завёлся маньяк! Да точно тебе говорю! Людочка его хочет поймать. Да! Ага! Ждём! Позвоню, позвоню!
И хозяйка дома стала обзванивать остальных подруг. Когда всех обзвонила, сказала:
— Раз уж ты майор, значит, у нас сейчас будет военный совет. И на этот раз всё будет по-настоящему.