Проекты

Маша шумно вошла в избу, с силой захлопнула за собой утеплённую войлоком дверь, откуда на миг пахнуло холодом, кисловатым духом сеней, ведь там хранились продукты, квасилась капуста в большом эмалированном баке.

Маша скинула на сундук в углу прихожей белый пуховый платок и синее драповое драненькое пальто с облезлым меховым воротником.

От навернувшихся слёз и лёгкого морозца на улице — веснушчатое широкое севернорусское лицо её раскраснелось, контрастируя с белокурыми волосами, заплетёнными в пару косичек и заброшенными на плечи. Маша трогательно трогала эти косички за концы, как обычно делала в минуты крайнего беспокойства.

— Что случилось? Кто тебя обидел? — вышел к ней из комнаты Митя и широко развел руками, стараясь иметь тон умеющего решать любые проблемы трудового народа.

И Маша, и Митя — весьма молоды. Студенты, как назвали бы их в городе. Но в деревенском краю взрослеют рано и уже вовсю вкалывают, что сказывалось и на внешнем облике. Митя пытался носить усы как признак мужественности, компенсируя длиной волоса невеликую густоту юношеской поросли. Китовый ус. По-хорошему, надо было бы сбрить эти нелепые усишки, пока не отрастут нормальные.

Зато он имел пышные кудри и модные, почти хипповские баки, хотя в остальном не позволял себе стиляжных вольностей. Носил чёрный свитер с горлом, и с недавних пор также отцовский коричневый костюм, который сидел на нём мешковато, но всё ж добавлял важности и деловитости.

Митя намеревался идти по партийной линии, разъезжал с поручениями на дизельном каракате по окрестным деревням, вдохновенно пробовал писать доносы в компетентные органы на опойков и бездельников, пытаясь изменить их бессмысленные бесполезные для родины судьбы.

В этом буром распашном пиджачке он был пока почти ряженым. Словно притворяющимся. Примеривающимся. Но и постепенно входящим в некую важную жизненную роль.

— Сама виновата! — бросила в сердцах Маша. — Этот класс как улей. Галдят. Не слушаются. Бросаются бумажками. Я пыталась их приструнить, пугала комиссией облОНО. Но они всё равно не воспринимают меня… Чёрт дёрнул пойти к ним! Я не валявка, но не могу работать там!

Она тряслась от обиды, стараясь не уливаться слезами.

— Дети… буйная… несознательная прослойка, — подбирал успокоительные идеологические слова Митя. — Что с них взять? С ними нужно построже… Показать себя.

— Там есть один нахальный такой! Баранов. Прямо беда с ним. Как баран, правда! Упёртый, задирает всех. Надысь подрался прямо в классе, повредил карту мира, оторвал Австралию. Я его стращала комиссией. Но он прямо мне в лицо: что нам эта комиссия, как с гуся вода! Я ему: тогда скажу твоему отцу про поведение на уроке! А он: ты чего тут вырядилась? Как столичная чучундра! Откуда он это слово подцепил? Да и в школу я очень скромно всегда одеваюсь!

Маша ещё крепче схватилась за концы косичек, не сдержалась, и слёзы ручейками полились по румяным щекам. На ней, действительно, был самый простой голубой вязаный её бабкой свитер с комсомольским значком, красный галстук, невзрачная тёмно-серая юбка. О фабричной красивой одежде «столичной чучундры» в районе можно было только мечтать.Или, затаив дыхание, наблюдать наряды в фильмах на французских актрисах, когда кино редко-редко завозили в клуб. Как же невероятно может выглядеть женщина!

— Даааааа, — протянул Митя, размышляя, почесал подбородок. — Положение серьёзное… Вот до чего дело дошло… Значит так! Я помогу тебе с классом, приструню их классовую неправоту. Преобразую! Разгоню, если надо! Исключу! Расформирую! Проведу децимации!

— Ах, Митя. Хоть ты меня понимаешь…

— Понимаю. Но и ты пойми, Маша…, — на имени его голос немного спотыкается, но далее слова ложатся уверенно. — Мы зашиваемся. Учителей скосил грипп. Одна практикантка дурёха городская сбежала. Без твоего участия всем нам крышка. Ты нам нужна. Ты мне нужна. Маша. Очень нужна.

Он обнял осторожно её за хрупкие плечи в голубом свитере. Она не отпрянула, не вздрогнула. Только замерла. Смотрела впереди себя. Не решалась заглянуть ему в лицо. Всё вертела в пальцах кончики светлых косичек с выражением какой-то стыдливой нежности.

— Маша. Машенька, — заметно прибавилось сердечности в голосе Мити. — Не переживай. Нормалёк всё будет. Немного осталось. Отработаешь до весны, и я тебе путёвку через директора совхоза в Крым выбью. И сам поеду с тобой. Вместе. Будем в Крыму. Вдвоём! Весело будет! Я тебе обещаю! Клянусь своим будущим партбилетом!

Перед глазами у Маши в момент пролетели сказочные манящие дали: крымское лето, безоблачное небо, жара, настоящее море, где она сроду не была, не ездила никуда дальше райцентра, ласковые волны, ослепительный песчаный пляж с толпами загорелых отдыхающих со всего Союза. И можно купаться, загорать, есть мороженое и варёную солоноватую кукурузу, петь песни до самой зари. Горы, морские закаты. Там природа дышит свежестью, новизной, невероятной экзотикой. А может это будет дикий пляж? Где никого не будет, где можно даже бегать нагишом в темноте! Там будет и Митя. Там окончательно созреет их любовь. Как романтично! Она будет прям актриса из французских фильмов!

Её слёзы пересохли, будто уже под знойным крымским солнцем. А раскрасневшиеся румяные щечки округлого лица даже придавали привлекательности. Она посмотрела светло-голубыми, в зарёванно-розоватом, глазами на Митю. Её никогда не тронутые помадой, но оттого не менее чувственные губы слегка приоткрылись.

Митя совершенно не умел целоваться. Его сердце забилось, будто лошадь в горящей конюшне, готовое сорваться с привязи. Он налетел на губы Маши со всей социалистической мощью, щекоча своими китовыми усишками. Начал сочно сосать, причмокивая, полез руками ей под свитер, лифчика там не оказалось, а только лишь маечка… Едва заметная скромная грудь и рёбра, чувствующиеся через жаркую кожу. Точно матрос на броненосце «Потёмкин», восстал его уд в штанах. Он схватил Машу за вожделенный задик, усадил на стол, застеленный клеёнкой, задрал юбку, стащил тёплые рейтузы, затем утлые её трусы, присланные год назад дальним мамкиным родственником, проезжавшим через Ленинград и закупившись там для деревенской родни — трусы были чистенькие, но сильно поизносились от стирок. Митя рывком ослабил ремень на брюках, легко скинул вниз, так как отцовские брюки держались на его худосочном теле одним только ременным способом. И…

=

— И? И что это такое? — спросил Борис, снимая минималистичный, но профессиональный портативный сквид от «Skytech», с мощным синапсом, закончив смотреть историю про Машу и Митю.

— Это? — недоумённо переспросил Иван, создатель данных образов, творец, как он сам себя предпочитал называть.

— Да. Это. Что? Это? — раздельно произнёс Борис, усиливая пренебрежение с каждым словом.

Борис был упитан и небрит, одет в полосатое поло, которое невыгодно подчёркивало его пузатость, складки, пухлые руки. Но хоть в брендовых корпоративных цветах фуксии, и то хорошо, без самодеятельности. Работая в одном из незначительных подразделений «V-Media», он полагал себя чертовски модным, невероятно креативным. И считал, что вправе напялить самую несуразную одежду и не бриться для пущей художественности. На своей должности Борис хотел производить впечатление свойского руководителя. Только дурной нрав тому противоречил, и вся показная простота скатывалась к грубой нахрапистой беспардонности и обращению на «ты».

Иван же рассчитывал совсем на другую реакцию потенциального работодателя для своего тестового проекта. Не зашло. Как обычно. Надо как-то срочно идейно обосновать просчёты. Ему позарез нужна эта работа. Он слишком долго мучился со своим мелким бизнесом, но пришёл к окончательному пониманию, что миром правят не ремесленники, а гигантские медиа-фабрики, одной из которых и намеревался сейчас продаться.

— Ну… Как… Это… Сельская любовь. В антураже деревенского провинциального СССР. Текстура создана на основе романов писателей-деревенщиков той поры. Вы заметили чувственную колоризацию? Почти чёрно-белое всё, но и с приятной тональностью. Да, я понимаю ваши вопросы. Но я специально чуть добавил перчинки. Теплоты чувств, теплоты кожи. Это ведь рассчитано как раз на возрастную категорию. Согреть старческие косточки. Я дарю им их же молодость. Молодость всегда привлекательна, а своя особенно. Мечты о юных комсомолках. О солнечном Крыме. Желание несбыточной любви с простыми деревенскими девушками с ясными глазами…

— Никакой порнухи! Это не есть тематика нашей вирт-студии! И вообще не в духе сегодняшнего времени. Сейчас тренд на традиционные ценности. Семейные. Мы тебя совсем иное просили сделать! От тебя требовался познавательный срез эпохи, рассказ об энтузиазме людей в советское время. «История в каждом моменте» — такой у нас слоган!

Борис почти всю жизнь был низовым ничтожным корпоратом. Но выслужился к предпенсионному возрасту на крохотный управленческий пост, который попросту никому не был интересен из действительно амбициозных карьеристов. Зато Борис мгновенно освоил корпоративное местоимение «мы». Такое сильное. Мы.

Подобные типы из сабов с промытыми служебными инструкциями мозгами — самые мерзкие. Они даже говорят рекламными слоганами. Насквозь состоят из корпорации, являются по факту её собственностью, за что и получают долгосрочные контракты.

Даже на своём жалком посту мелкого начальничка Борис обожал давить от лица всесильного бренда, шпынять сотрудников, манипулировать ими. Можно подумать, он олицетворял собой совет директоров «V-Media», а не был легкозаменяемой деталью, безликим инструментом, говорящей мебелью, набивкой в кресле руководства, дабы смягчить задницу повыше.

— Но… это… нельзя назвать порнографией… Я… Я лишь немного добавил чувственной импликатуры…, — виновато оправдывался Иван. — Больше контекстных сложных ассоциаций… Чтобы… Вызвать эмоциональный отклик… Определённые метафоры… Это конвенция, понимаете? На базе определённого культурно-ностальгического фона. Надо уметь вызывать в пользователях скрытые подсознательные образы. Смысл текста всегда превышает авторское понимание. Но автор должен и заявить о себе, поскольку именно он наделяет мир смыслом, мир изначально бессмысленный. В общем, я просто хотел показать… что умею, чего стою…

— Ты пока ничего не стоишь! Я только раздумываю брать ли тебя, и то, потому что тебя рекомендовали хорошие знакомые. Обязательно надо показывать трахающихся комсомольцев?! Что ты хотел сказать, что показать?! Где здесь наш мессидж: мы оживляем воспоминания?!

— Видили те… В смысле, видите ли. Имплицирование нельзя отождествлять с импликацией, — настаивал Иван. — Пресуппозиция предшествуется сказанному, а импликация вытекает из сказанного.

— Так! Иван! Не морочь мне голову. Она и так уже болит, — Борис что-то помечал себе на память и немного отвлёкся от хамского тона. — У тебя… У тебя есть последний шанс показать… показать…

— А этот мой деревенский проект можно показать Елизавете Павловне? — зацепился за слово «показать» Иван. — Я в некотором роде большой поклонник её таланта. Её непревзойдённое неодекадентство, игра в бисер, интерсекс… интертекстуальные произведения. Она ведь сама пишет! Сама! Без всяких языковых моделей! Как сто, как двести лет назад при свечах писали романы, невероятно! И она очень ценит… любовные сцены… Но и я здесь не промах! Да! Я тоже занимаюсь тем, что сам именовал термином Летаретура — от латинского Letare, «радовать», «осчастливливать». Это жанр, цель которого — исключительно приумножение счастья…

— Кому-кому мне надо что показать? — недоумённо переспросил Борис, отвлекаясь от записок.

— Елизавете. Соловей, — Иван уже прикинул, что шансов не слишком много.

Борис резко отложил свои записи и расхохотался. Но пусть уж лучше хохочет, чем тупит. Хотя этот пёс даже ржёт как-то зло. Как с таким извергом работать вообще?

— Послушай, — начал Борис, а повелительно-суггестивные фразы начинающиеся с «послушай» не сулят ничего хорошего. — Ты вообще понимаешь структуру нашей компании и твою… эмммм… потенциальную позицию в ней? Я в данную минуту только размышляю над тем, чтобы взять тебя на испытательный срок младшим сценаристом. Надо мной есть начальник креативного отдела. Над ним — руководитель контентного департамента. Над которым директор стримингового сегмента. Над которым генеральный директор, который один, один! улавливаешь?! лишь один может лишь встретиться, даже не лично, а лишь с секретарём госпожи Соловей. У неё очень давно этот личный секретарь, доверенное лицо, фамилия Чугайнов, запомни. И только он один может передать ей что-либо на рассмотрение. Поясняю короче: не выбешивай меня! Давай показывай, что ещё у тебя есть, пока я в состоянии терпеть собеседование! У тебя вообще есть портфолио с кейсами?

— Портфолио с кейсами? — дословно переспросил Иван.

— Ну да, портфолио с кейсами, что тут непонятного?

— Просто само словосочетание… Портфолио… С кейсами… Для автора… Для тонкой художественной магии звучит несколько…

Но увидев как злобно зыркает Борис, закипая от негодования, Иван не стал продолжать мысль. Ивану очень нужна эта работа, он утопал в кредитно-финансовой трясине, а его самооценка упала ниже прожиточного минимума. Вакансия была совершенно последним шансом.

— Окей, — тогда коротко согласился Иван. — Надевайте сквид. Мой второй проект гораздо ближе к тому, что вы от меня хотели, насколько я понимаю… что от меня требуется… чего хочет аудитория… и компания, конечно… В общем, эта история про народный энтузиазм.

Борис скептически недоверчиво посмотрел, нахмурился, но включил.

=

Василь Потапыч, бригадир, низенький, коренастый, лысоватый — входит в кабинет, там несколько собравшихся ожидают его:

— Можно?

Алексей Львович, председатель парткома, серый костюм, строгое гранёное выбритое до синевы лицо:

— Опаздываете, товарищ, пять минут четвёртого, а партийный комитет назначен на ровно в три. Садитесь. Объявляю заседание открытым.

Евгений Палыч, шишка из ВЦСПС, холёное лицо, светлый добротный костюм, чёрный галстук в серый горох, его одежда очень выделяется на фоне других, бархатный, но властный голос:

— Так что вы нам хотели рассказать насчёт повышения плана? И зачем так вопрос сразу поставили ребром?

Бригадир Василь Потапыч:

— Когда вопросы ребром ставятся, тогда люди сразу думать начинают, идейное зажигание срабатывает. Сразу прояснение случается, когда вопросы ставятся категорически. Я, от лица всей нашей бригады, от семнадцати рабочих, прошу, требую, вношу на рассмотрение, настаиваю… Повысить нам план на двадцать пять процентов!

Валентин Маратыч, начальник планового отдела, густые усы, бодрый и неутомимый проныра, известный бабник:

— Нам непонятен исток ваших рассуждений. Мы собирались повысить план всего на пять процентов, как того требуют нормативы, а вы требуете на двадцать пять!

Кирилл Романыч, главный инженер по технике безопасности, наивный энтузиаст, общественник-пустобрёх:

— Раз поступило предложение, то давайте проголосуем!

Алексей Львович, председатель парткома:

— Рано голосовать. Давайте вернёмся к существу вопроса. Откуда у вас такой замысел, товарищ? Лично ваш? Или всей бригады?

Бригадир Василь Потапыч:

— Вся бригада, как один, так решила. А иначе коммунизм нескоро построится. Не при нынешнем поколении. Значит, надо ускорять темпы.

Николай Викторыч, начальник объекта, в чёрном затёртом костюме, в толстенных очках, глаза как у моллюска, лысина зализана длинными сальными прядями, пытается выглядеть грозным на партсобраниях, но выглядит скорее нелепо:

— Но это же штурмовщина! Сейчас не времена культа личности и волюнтаризма, к чему нам новые стахановцы? Кто вас просил самим себе завышать план?!

Бригадир Василь Потапыч:

— Меньше чем на двадцать пять процентов повышения плана бригада не согласна. Это лишает нас удовольствия и радости от труда. Ведь как сказал поэт:

Мне скучно без планеты нашей,

Без тех ребят, которые

В тайге штурмуют небо

Смолою шпал и синевою рельс.

Без рудокопов чернолицых из Балея,

Без рыбаков Мурмана бородатых,

Насквозь водой морскою просоленных.

Мне скучно без добра и без печали,

Без дел земных, пропахших потом,

Без радости трудов и переходов дальних…

На некоторое время повисает молчание среди собравшихся. Все оторопело смотрят на бригадира.

Евгений Палыч, шишка из ВЦСПС, прерывая неловкую паузу:

— Василь Потапыч, между нами говоря, а вы часом не выпимши? Откуда такой производственный азарт? И эта поэзия труда ещё… Нет, это всё похвально, конечно… Но вы не выпимши? Точно?

Бригадир Василь Потапыч:

— Неправда это. Я отроду не пил. У меня телесная непереносимость к алкоголю. Да и бригада наша в основном непьющая.

Евгений Палыч, шишка из ВЦСПС:

— Эх! Рабочие уже не пьют! Я начинаю разочаровываться в современном пролетариате, а мне бы этого не хотелось! Одна надежда на село осталась…

Марина Александровна, зампарторга, полноватая, невзрачная, волосы накручены «химкой», она как единственная женщина на собрании невольно привлекает взгляды мужчин, ведёт протокол заседания, вдруг горячо встревает:

— Товарищи, я здесь человек новый, но тоже хотела бы заявить свою позицию. Мы члены коммунистической партии Советского Союза, а не на базаре собрались, мы должны мыслить диалектически. Зачем препираться? Рабочий класс выдвинул лозунг. Мы испытали его своей критикой. Теза — антитеза — синтез! Теперь партком должен возглавить и реализовать лозунг масс в жизнь!

Кирилл Романыч, главный инженер по технике безопасности:

— Давайте уже проголосуем, наконец!

Алексей Львович, председатель парткома:

— Рано голосовать!

Евгений Палыч, шишка из ВЦСПС:

— Чёрт с вами! Давайте голосовать, а то до вечера прозаседаем!

=

Борис отключился от просмотра. Опять скривился, поморщился, покрутил изгибами мохнатых бровей. Иван приготовился вновь услышать какую-нибудь пакостную дрянь или дрянную пакость по итогу.

— Хм. Что ж. Этот проект явно лучше. Сыровато, конечно. Но терпимо. Мы довольны, — этот козёл опять сказал «мы». — Для тестового сойдёт… Отдельно понравилось, что заседания парткома можно масштабировать хоть на пятьдесят серий. А местами почти смешно.

Борис хмыкнул. Это был хоть какой-то хороший знак.

— У меня есть мысли как выстроить сюжетную арку, создать полноценный сериал «Партком», — подхватил позитивную волну Иван, стараясь развить свой жалкий успех. — Где высокие лозунги и бодрое советское моралите постепенно смещаются в перестроечную чернуху…

— Не надо чернухи! Я как раз о том и говорю! Если только ты оставишь ребячество и отнесёшься к задачам серьёзно! Ладно…, — на самом деле Борис уже принял решение. — Попробуем подключить тебя с текущего ноября к историческим ситкомам, испытательный срок до конца года. Про двадцатый век не обещаю, к нему слишком требований нынче от министерства образования. Чтобы всё однозначно было, по канонам, без осквернения истории. Мы вот даже про сталинские расстрелы недавно делали вполне позитивненько. Всем понравилось. Но какой-нибудь шестнадцатый-семнадцатый век мы тебе сможем передать в работу, их всё равно мало смотрят.

— Может быть, хотя бы девятнадцатый век? Я очень много по нему… — робко попытался возразить Иван, но вновь не сумел донести своё прошение.

— Мы не на базаре, как говорится в твоём вирте! Скажи спасибо, что я лично тобой занимаюсь, а не робот тебя интервьюирует на работу, как у нас заведено с другими кандидатами.

— Не-не-нет! — замахал руками Иван, отмахиваясь от невидимых роботов. — Я вам крайне признателен за уделённое время! Благодарен!

У него по жизни сложился неприятный травмирующий опыт общения с ИИ. Они вечно только всё портили, ну их в баню! Лучше уж грубиян, но человек. Плюс в последние месяцы на фоне электронного коллапса повсеместно ходила паранойя о тайном заговоре машин, с целью избавиться от человечества. Уж как-то странно себя вели ИИ. И Иван охотно верил в конспирологию, сторонился роботов.

— Последний вопрос, — уточнил Борис, скорее для проформы. — Ты ведь владеешь техникой Майя-янтра? Для эмуляции мульти-личности? У нас в компании на ней всё построено, это обязательная база. Владеешь? Ну вот и хорошо. Пришлём завтра оффер на испытательный. А пока… Пока! У меня ещё много дел.

Иван не умел пользоваться Майя-янтра, зато слышал, будто бы даже временное расщепление личности крайне вредно для психики. Ну, что ж. Придётся научиться. А от вредности молока попить.

Ивану жутко не понравилось на встрече постоянное «ты-канье» с одновременным корпоративным «мы-каньем».

Не был он обрадован и предстоящим историческим контекстом семнадцатого века, с беспросветным религиозным фанатизмом, поголовной безграмотностью и антисанитарией. Ладно, придумает как там зажечь романтический огонёк, создаст какую-нибудь очаровательную королевскую фаворитку и её тайные встречи с мужественным гвардейцем-верзилой, участвующим в заговоре протестантских герцогов… А для колорита можно будет создать жгучую палитру запахов: тяжёлой вони нужников, сладкого парфюма полученного алхимическим методом анфлеража, пахучих рыбных объедков, лёгкого аромата яблочного сада после дождя…

Но всё же Иван с явным облегчением выдохнул. Фуф! Хоть здесь фортуна улыбнулась! Ведь он был натурой артистической, способной месяцами опьяняться пустым вымыслом, это ему даже нравилось в себе. Только вот мещанские деньги его совершенно иссякли, улетели, задолжались. Мелкие фрилансерские проекты отнимали больше сил, чем приносили дохода. Но теперь будет постоянная работа! Да, работа — печальная необходимость для художника. Он готов отдаться этому гадкому небритому складчатому Борису. Но будут деньги! Деньги! Гинеи, дублоны, дукаты, динары, кроны, ливры, луидоры, экю! Конец кризису самооценки и кризису кошелька! Живём-с!

Борис же, влекомый наиважнейшими делами, поспешил быстро свернуть встречу, уже успел забыть про кандидата — взглянул на свои заметки на предстоящий вечер: «Дочку из школы забрать. Заехать купить продукты по списку. Разобраться: импликация, пресуппозиция — что такое?»