Там, где ждут. Главы 21-30

Анонс:
«Там, где ждут» — продолжение аудиоромана «Сон».
Военная драма о Вере, Любви и Верности.
Прошли годы с тех пор, как Александр Романов вернулся на родину. Дети выросли, у каждого теперь своя жизнь. Конфликт поколений между сыном и отцом. Но 24 февраля 2022 года привычный мир рушится. Начинается полномасштабное вторжение России в Украину.
Уже утром Александр и его двадцатидвухлетний сын Стас отправляются в военкомат, чтобы встать на защиту Украины. Однако, узнав, что Александр когда-то служил в российской армии, к нему относятся с недоверием и пока отправляют домой.
Первым на фронт уходит Стас. Позже призывают и Александра. Отец и сын оказываются в рядах ВСУ.
Но проходит совсем немного времени — и в начале марта Стас перестаёт выходить на связь. Вскоре он попадает в списки пропавших без вести.
Для Виктории начинается новое испытание. Муж воюет, а о сыне нет никаких известий. Ждать, надеяться и молиться — всё, что ей остаётся. Но материнское сердце не может смириться с неизвестностью.
Решившись на отчаянный шаг, Виктория через третьи страны отправляется в Россию — на свою родину. Там она надеется найти бывших сослуживцев из десантного полка, где много лет назад служила в санчасти. Возможно, кто-то из них сможет помочь ей узнать судьбу сына. Если только он ещё жив. Если он в плену…
Как встретят Викторию те, кого она когда-то знала как друзей и близких? Сохранились ли между ними прежние человеческие связи? И через какие испытания предстоит пройти материнскому сердцу, чтобы не потерять надежду?
Об этом — вторая часть саги «Верность».
«Там, где ждут» — история о тех, кто уходит защищать родную землю, и о тех, кто остаётся ждать. О любви, которую не сломить расстоянием, о вере, помогающей выстоять, и о верности, которая проверяется тогда, когда всё остальное рушится.

Глава 21

Киев. 24 февраля 2022 года.
Сначала был свист.
Резкий, протяжный, чужой для мирного утреннего города звук прорезал тишину и заставил Александра мгновенно открыть глаза. Через секунду прогремел взрыв. Потом ещё один. Стёкла в окнах дрогнули.
Александр вскочил с кровати и бросился к окну. За стеклом ещё стояли сумерки раннего утра. Где-то вдалеке поднимался дым.
Он смотрел на город, пытаясь осознать происходящее. Хотя в последние недели разговоров о возможном вторжении становилось всё больше, до последнего не хотелось верить, что это действительно случится.
Но оно случилось.
В квартире Стаса утро началось точно так же. Он тоже вскочил с постели и подошёл к окну. Настя, ещё не до конца проснувшись, схватила ноутбук и торопливо открыла новостные сайты.
— Началось… — произнёс Стас.
В его голосе не было удивления. Скорее, горькое подтверждение того, чего он давно ожидал.
Настя быстро читала сообщения, переходила с одной страницы на другую. Лицо её становилось всё бледнее.
— Стас, это война! — Она повернулась к нему. — По всей Украине сообщают о массированных ракетных ударах. В приграничных районах уже идут бои!
Стас молча отвернулся от окна и начал быстро одеваться. Движения его были собранными, привычными. Казалось, тело само вспомнило то, чему его учили на службе.
Настя смотрела на него, не сразу понимая, что он собирается делать.
— Ты куда?
— Я должен быть там!
— Где там? Стас, подожди…
Но он уже натягивал брюки, искал носки, снимал с вешалки куртку.
— Я не могу сидеть дома, когда это происходит.
Настя подошла к нему и схватила за руку.
Она смотрела на него, и в глазах её уже стояли слёзы. Ещё вчера они говорили о венчании, о том, как будут обустраивать свою жизнь. А теперь всё это словно отодвинулось куда-то далеко, за границу нового, страшного мира.
— Стас…
Он обнял её.
— Настя, я вернусь. Слышишь? Я вернусь.
Она не ответила. Только крепче прижалась к нему, будто могла удержать его одним объятием.
В это же время Александр быстро одевался в своей квартире. Виктория стояла рядом, растерянно наблюдая за мужем.
— Саша, ты куда?
Он затянул ремень, застегнул куртку и посмотрел на неё.
— Я должен быть там.
— Где?
— В военкомате.
Виктория побледнела. Она понимала, что муж не сможет остаться в стороне. Знала его слишком хорошо. Но одно дело — понимать умом, и совсем другое — отпускать любимого человека навстречу неизвестности.
Она шагнула к нему и обняла.
Александр прижал её к себе, поцеловал в волосы.
— Вика, всё будет хорошо.
— Не говори мне этого, Саша. Не надо обещать того, чего никто не знает.
Он замолчал. Она была права.
— Я позвоню, как только смогу.
Виктория подняла на него глаза.
— Береги себя.
— Постараюсь, родная.
Он ещё раз обнял её, потом осторожно отстранился и вышел из квартиры.

* * *

У здания районного военкомата собралась огромная толпа.
Люди прибывали со всех сторон. Молодые парни, мужчины средних лет, бывшие военные, спортсмены, добровольцы, многие никогда прежде не держали в руках оружия. Кто-то пришёл в военной форме, кто-то — в обычной одежде, наспех набросив куртку поверх домашней футболки. Многие несли с собой рюкзаки, сумки, документы.
Все хотели одного: попасть в подразделение, получить оружие и отправиться защищать страну.
Александр пробирался сквозь толпу, слушая обрывки разговоров.
— По Киеву тоже прилетело…
— На Харьковском направлении бои…
— Брат звонит из Чернигова, там тоже…
— Говорят, колонны идут…
Новости передавались из уст в уста, обрастая подробностями и слухами. Никто толком не знал, что происходит в соседних районах, не говоря уже о всей стране. Но одно было ясно каждому: началась большая война.
Александр нашёл, куда обратиться, предъявил документы и объяснил, что готов служить.
— Так ты что, в российской армии служил? – с подозрением спросил представитель военкомата.
— И в советской, и в российской.
— Гм… - с недоверием произнёс тот, смотря то на военный билет, то на Александра.
— Имею боевой опыт в разведке в Афгане и в Чечне.
Тот тяжело вздохнул и начал записывать себе на листок данные прапорщика запаса.
— Вот здесь напиши свой мобильный телефон. Понадобишься, тебе позвонят.
Романов написал свой номер. После этого ему вернули его военный билет и сказали:
— Следующий!
Таких, как он, было слишком много. И были военные запаса, которые сами пришли защищать  свою страну. Но их, почему-то, отправляли домой. Словно они никому не нужны. Да и так добровольцев была тьма.
Вскоре стало понятно, что принять всех сразу невозможно. Людей регистрировали, составляли списки, уточняли военный опыт, специальность, состояние здоровья. Кому-то давали конкретные указания, кому-то говорили оставаться на связи и ждать звонка. И никакого ВЛК.
Большинство отправляли домой.
— Но как же так? — возмущался один из мужчин. — Вы же сами говорите, что война началась! Что нам теперь, сидеть и ждать?
Сотрудник военкомата устало посмотрел на него.
— Нам нужно распределить людей. На всех сразу ни оружия, ни снаряжения не хватит. Ваши данные записаны. Когда понадобитесь, с вами свяжутся.
Александр понимал, что тот говорит правду. Даже если собрать тысячи добровольцев, их нужно было организовать, обучить, вооружить, определить по подразделениям. Одной готовности воевать было недостаточно.
И всё же уходить домой было тяжело.
У пункта записи в территориальную оборону ситуация оказалась не лучше. Там тоже стояли длинные очереди. Людей регистрировали, формировали резерв, распределяли по спискам. Многие соглашались ждать, даже если пока им отводили место в резервных подразделениях.
Стас оказался в похожем положении.
Он пришёл в свой районный военкомат и увидел толпу, в которой едва можно было протиснуться к входу. С отцом они разминулись. В том столпотворении увидеть друг друга было крайне тяжело. Никто не отступал, не искал повода уйти. Люди стояли часами, терпеливо ждали своей очереди и снова и снова повторяли, что готовы защищать Украину.
Когда Стасу наконец удалось попасть внутрь, его данные внесли в списки. Узнав, что он недавно вернулся со службы, ему также сказали ждать дальнейших указаний.
— То есть пока домой? — переспросил он.
— Пока да. Будет вызов — явитесь. Телефон держите включённым.
Стас вышел на улицу и остановился у стены. Вокруг продолжали двигаться люди. Кто-то только подходил к зданию, кто-то уходил с таким же выражением растерянности, какое, вероятно, было сейчас у него самого.
Он достал телефон и набрал Настю.
— Ну что? — сразу спросила она.
— Записали. Сказали ждать звонка.
— Значит, ты пока дома?
— Пока да.
Настя выдохнула. Она понимала, что это не окончательное решение, но хотя бы сегодня он вернётся к ней.
— Приезжай, — тихо сказала она. — Я тебя жду.

* * *

Киев за этот день изменился до неузнаваемости.
По дорогам тянулись бесконечные вереницы машин. Семьи пытались выехать из города, забирая детей, пожилых родителей, домашних животных и самое необходимое. На Житомирской трассе образовались многокилометровые пробки. Автомобили двигались медленно, останавливались, снова трогались и опять застывали. Некоторые водители разворачивались, понимая, что впереди их ждёт многочасовое ожидание.
На автозаправках выстраивались очереди. Люди снимали деньги в банкоматах, стараясь запастись наличными на случай перебоев с электричеством и связью. В некоторых местах наличность быстро заканчивалась. В аптеках скупали лекарства, перевязочные материалы, обезболивающие. В магазинах разбирали воду, крупы, консервы, хлеб, детское питание.
Вокруг царила тревожная суета. Одни спешили уехать, другие, наоборот, возвращались в город, потому что не хотели оставлять родных. Кто-то пытался дозвониться близким, кто-то искал жильё за пределами Киева, кто-то стоял в очереди за самым необходимым, не зная, что будет завтра.
Виктория несколько раз звонила Александру. Он отвечал коротко, сообщал, что всё в порядке, и обещал перезвонить позже.
Стас тоже вернулся к Насте. Новости шли одна за другой, и каждая приносила новые сведения о боях, обстрелах и продвижении российских войск.
Но даже в эти первые страшные часы они продолжали держаться друг за друга. Настя готовила что-то на скорую руку, Стас помогал ей, проверял телефон и время от времени смотрел в окно.
Вечером они сидели рядом на диване. Настя положила голову ему на плечо.
— Странно, — прошептала она. — Ещё вчера мы думали, какие шторы купить.
Стас погладил её по волосам.
— Купим. Обязательно.
Она подняла голову.
— Ты обещаешь?
— Ну... - замялся он, - Как Бог даст.
Он поцеловал её, стараясь улыбнуться. Не знал, когда сможет сдержать это обещание, но хотел, чтобы она верила в их будущее. Да и сам отчаянно хотел в него верить.

Глава 22

Прошло несколько дней.
Киев постепенно привыкал к новой реальности. Воздушные тревоги, взрывы вдали, сообщения о боях и передвижениях войск стали частью повседневной жизни. Люди учились различать звуки сирен, собирали тревожные чемоданы, спускались в укрытия, искали способы помочь армии и тем, кто оказался в беде. Самоорганизовывались. Это было какое-то невероятное сплочение народа. Каждый хотел чем-то помочь своей армии. Пенсионеры приносили свои сбережения и жертвовали на фронт…
Стас старался не отходить далеко от телефона. Он уже успел ещё раз сходить в военкомат, уточнить свои данные и напомнить, что готов отправиться на службу в любой момент.
И вот раздался звонок.
Он ответил почти сразу.
— Слушаю.
После короткого разговора Стас медленно опустил телефон.
Настя, сидевшая за столом, сразу заметила перемену в его лице.
— Что случилось?
Он посмотрел на неё.
— Позвонили из части. Послезавтра нужно прибыть. Отправляют обратно.
Настя побледнела. Она знала, что этот день рано или поздно наступит, но надеялась, что у них будет больше времени.
— Послезавтра?..
— Да.
Она встала из-за стола и подошла к нему.
Они обнялись и долго стояли молча. Ни один не знал, что сказать.
Наконец она отстранилась и посмотрела ему в глаза.
— Стас, а давай повенчаемся.
Он удивлённо взглянул на неё.
— Сейчас?
— Да. Завтра. Мы же хотели. Помнишь, говорили про Михайловский собор?
Он помнил. Ещё совсем недавно они сидели в этой комнате, мечтали о будущем и обсуждали, как однажды будут стоять перед Богом и обещать друг другу верность. Тогда им казалось, что впереди достаточно времени, чтобы всё устроить без спешки.
Теперь времени почти не оставалось.
— Настя, мы ведь даже ничего не подготовили, — тихо сказал он. — Ни одежды, ни колец…
— Кольца купим. А платье мне не нужно. Я хочу венчаться с тобой, а не устраивать свадьбу.
Он смотрел на неё, и постепенно на его лице появлялась улыбка.
— Ты уверена?
— Никогда ещё не была так уверена.
Стас притянул её к себе и поцеловал.
— Тогда давай попробуем.
На следующий день они отправились в Михайловский Златоверхий собор.
Город жил под звуки воздушных тревог. На улицах было меньше людей, чем прежде, многие магазины не работали, а прохожие торопились по своим делам. Но у собора их встретили спокойно и внимательно. Настя объяснила, что Стасу послезавтра нужно убывать в воинскую часть, и они хотят обвенчаться, пока ещё есть возможность.
Священник выслушал их. В эти дни к нему обращались и другие пары, которые не хотели откладывать важное решение на неопределённое будущее. Война заставила многих иначе взглянуть на время, на любовь, на обещания, которые они собирались дать друг другу когда-нибудь потом.
Он не стал отговаривать молодых. Поговорил с ними, уточнил необходимые вопросы и согласился провести венчание.

* * *

Александр и Виктория приехали почти сразу, как только узнали о решении сына. Приехала и Лиза. До родителей Насти не смогли дозвониться.
Настя была без свадебного платья — в простом светлом наряде. Стас надел чистую рубашку и тёмные брюки. Не было у него никогда костюма. А покупать не было времени. Они не выглядели как жених и невеста с праздничных фотографий, но в их лицах было столько серьёзности и нежности, что никакие украшения не могли бы сделать этот день значительнее.
Внутри собора царила тишина. Высокие своды поднимались над ними, золотые отблески икон мерцали в мягком свете. За стенами оставался тревожный город, а здесь, среди древних стен, время словно замедлило свой бег.
Александр стоял рядом с Викторией. Она не отводила глаз от сына. На её лице смешались гордость, нежность и тревога, которую она пыталась скрыть.
Стас и Настя встали перед священником.
Когда началось венчание, Настя посмотрела на любимого и улыбнулась. Стас ответил ей такой же улыбкой.
Священник возложил на их головы венцы.
Виктория сжала руку Александра. По её щекам текли слёзы, и она уже не пыталась их сдерживать.
Теперь перед Богом Стас и Настя обещали идти по жизни вместе — в радости и горе, в благополучии и испытаниях.
И хотя за стенами собора по стране бушевала война, в этот миг для них существовали только любовь, вера и данное друг другу обещание.
После венчания Александр и Виктория подошли к Насте. Стас стоял рядом.
- Настя, - произнес Александр, - ты теперь жена Стаса перед Богом и наша дочь. Поэтому мы хотим тебе предложить перебраться жить к нам, пока Стас не вернется. Наша квартира – это теперь и твоя квартира. Ну не будешь же ты одна жить в общежитии или снимать квартиру. Я думаю, что вы с Викторией  сможете друг друга поддерживать, и молиться за Стаса.
Стас посмотрел с одобрением к глаза Насте, как бы говоря, что он поддерживает предложение родителей.
- Тебе действительно лучше будет перебраться жить к нам. А потом, когда я вернусь, мы сыграем по-настоящему нашу свадьбу.
Настя с тревогой за Стаса одобрительно закивала головой.
- Хорошо. Я согласна.

Глава 23

Виктория сидела в кресле и разговаривала по телефону с братом.
— Ты же говорил, что Россия никогда не нападёт на нас.
— А нечего было майданы устраивать! — резко ответил Виктор. — Вы восемь лет бомбили Донбасс! Надо было Минские соглашения выполнять! Вот теперь вам за ваши грехи Бог и послал эту войну!
Виктория замолчала. Она не сразу поняла, что разговор действительно происходит с её родным братом. С человеком, с которым прошло детство, с которым они делили семейные радости и горести. С верующим человеком, от которого она меньше всего ожидала услышать подобные слова.
Рядом с Виктором находилась в московской квартире Вера. Ей не нравилось то, что говорил её муж. Но и возражать ему не позволяя традиция их веры…
— Спасибо, братик, — тихо произнесла Виктория.
И отключила телефон.
Больше она не хотела его слушать. Не сейчас. Возможно, когда-нибудь они ещё смогут поговорить, но в эту минуту ей казалось, что между ними пролегла пропасть, которую невозможно преодолеть.
Александра всё не было. Виктория несколько раз звонила ему, но телефон оставался вне зоны доступа. Тревога постепенно нарастала, и к вечеру она уже не находила себе места.
Пришла с работы Настя. Сама. Её должен был привести Александр.
- А где  Саша? – взволновано спросила она Настю.
- Он ещё на работе. Просил передать, что б Вы не волновались.
- Ну а телефон почему его вне зоны доступа?
- Я не знаю. Может разрядился?
Александр вернулся около одиннадцати.
— Почему так долго? — сразу спросила Виктория. — Я тебе и писала, и звонила. А ты всё время вне зоны доступа.
— Извини. Телефон сел, а работы было много.
Александр устало улыбнулся и поцеловал её в щёку.
— Вводил Петра в курс дела. Он пока будет выполнять мои обязанности в фирме.
Виктория насторожилась. В его словах было что-то такое, отчего тревога, едва успевшая немного утихнуть, вернулась с новой силой.
— Саша, что происходит?
Он посмотрел ей в глаза.
— Да, ты всё правильно поняла. Мне сегодня с самого утра позвонили. Завтра нужно явиться в военкомат. Поэтому пришлось передать дела в надёжные руки. Думаю, Пётр справится.
Виктория побледнела.
— Подожди… Но ты же говорил, что тебя не берут! Что им не понравилось, что ты служил в российской армии. Что сомнения у них появились на твой счёт, можно ли тебе доверять.
— А теперь взяли.
Он попытался улыбнуться, словно речь шла о чём-то совершенно обыденном.
Но глаза Виктории уже наполнились слезами.
— Ну перестань, — сказал Александр, притягивая её к себе. — Не могу же я оставаться дома, когда сын на фронте.
Она уткнулась ему в грудь и разрыдалась.
Александр обнял жену, гладя её по голове. Он и сам понимал, как тяжело ей сейчас. Сперва Стас ушёл. А теперь и ему предстояло уйти туда, где каждый день мог оказаться последним. Но он не хотел, чтобы Виктория оставалась один на один со страхом.
— Ты должна быть сильной, — тихо сказал он. — И Настю поддерживай. Она теперь наша дочь. Ей будет не легче, чем тебе.
Виктория ещё какое-то время не могла успокоиться. Потом Александр вдруг слегка отстранился и загадочно улыбнулся.
— А ещё мне сон приснился.
Она приподняла голову и посмотрела на него заплаканными глазами.
— Какой сон?
— Настя карася поймала. В чистой воде. И знаешь, чуйка мне подсказывает, что внук у нас будет!
Виктория невольно улыбнулась сквозь слёзы. В другое время она непременно стала бы расспрашивать его о подробностях сна, припоминать приметы, спорить, смеяться. Но сейчас ей было не до этого.
— А за Стаса твоя чуйка тебе что-нибудь подсказывает?
Улыбка медленно исчезла с лица Александра.
Он помолчал, прислушиваясь к себе, словно надеялся уловить хотя бы слабый отзвук того, что ждёт их сына.
— Нет. Ничего не приходит на сердце.
Он тяжело вздохнул.
— Будто Бог покрыл будущее покрывалом. Ни плохого, ни хорошего не вижу…
Виктория снова прижалась к нему.
— Но ты должна поддерживать Настю, — продолжил Александр. — Ты мудрая у меня. Сможешь найти нужные слова, чтобы укрепить её, когда станет совсем тяжело. А я буду звонить, как только появится возможность.
Некоторое время они молчали, обнявшись.
Потом Александр спросил:
— Как там родня наша в Москве? Не звонили?
Виктория напряглась.
— Я звонила…
— И?
Она отвела взгляд.
— Лучше бы не звонила. Виктор сказал, что война нам — Божья кара за наши грехи. Я не выдержала и бросила трубку.
Она помолчала, затем произнесла с горечью:
— Нет у меня больше брата…
Александр не стал сразу возражать. Он понимал, что сейчас за этими словами стоит не столько решение, сколько боль.
— Но ты должна постараться понять его, — наконец сказал он. — Он живёт в своём информационном поле. Ему годами объясняли, кто виноват, кто прав, кто на кого нападает, и кто кого спасает. Он так видит происходящее. И, судя по всему, искренне считает, что видит правильно.
— Но как можно родной сестре такое говорить? — Виктория снова посмотрела на мужа. — Я этого не могу принять. Ладно неверующие… Но он же верующий! И такая жестокость…
— Когда в разуме гаснет свет, — тихо ответил Александр, — верующие ничем не отличаются от неверующих.
Он немного помолчал, подбирая слова.
— Не давай обиде поселиться в сердце. Она и без того отравляет душу, а если позволишь ей завладеть собой, сама погасишь в себе светильник.
Виктория слушала молча.
— Что бы ни происходило вокруг: война, голод, эпидемия, потоп… Ничто не должно отнять у тебя мир в сердце. С этим миром можно и в ад сойти, не потерпев урона.
Он мягко взял её за подбородок.
— Посмотри мне в глаза.
Она подняла голову.
Александр улыбнулся.
— Держать удар!
Виктория невольно улыбнулась в ответ.
— Вот так, — одобрительно произнёс он. — Ты ведь слава моя, моя жена. Ты должна быть сильной. Твоя сила укрепляет и меня. Ты же не хочешь лишить меня сил перед войной?
— Не хочу, — прошептала она.
И что-то изменилось в её лице. Слёзы ещё блестели на ресницах, но прежняя беспомощность отступила. Она по-прежнему боялась за мужа и сына, боль от разговора с братом никуда не исчезла. Просто теперь страх уже не владел ею целиком.
Александр внимательно посмотрел на жену.
— Я всегда знал, что ты у меня хорошая и умная девочка.
Он снова улыбнулся.
На этот раз Виктория улыбнулась ему в ответ.

Глава 24

Российские войска уже стояли под Киевом. По городу распространялись слухи о прорывах ДРГ. На улицах появлялась подбитая техника, лежали тела людей в военной форме. Поначалу утверждали, что это уничтоженные диверсанты. Лишь позднее стала открываться горькая правда: в неразберихе первых дней войны, из-за несогласованных действий сил обороны, иногда погибали свои. Но тогда об этом ещё не знали.
Власти тоже не спешили успокаивать людей достоверной информацией. Напротив, по телевидению и в интернете рассказывали о боях возле Офиса президента, а по вечерам в разных районах города раздавались автоматные очереди. Каждый раз это вызывало новые слухи о проникновении диверсантов. Между тем нередко стреляли сами бойцы теробороны, многие из которых до войны даже не проходили срочную службу. Их нужно было учить обращаться с оружием, но никто не объяснял горожанам, откуда доносились выстрелы.
Вскоре заговорили о том, что бои за Киев неизбежны. Тем, кто не собирался защищать столицу, советовали уезжать.
Только и выехать было непросто. На Житомирской трассе российские военные обстреливали гражданские автомобили. Не спасали даже таблички «Дети» за стёклами. Дорога, по которой люди пытались выбраться из города, получила страшное название — трасса смерти. Видео расстрелов и разрушенных машин расходились по интернету, вызывая ужас.
Киев постепенно пустел.
Троллейбусы и трамваи перестали ходить. Автобусов на маршруты выпускали всё меньше — порой всего по одной-две машины. Да и пассажиров становилось немного. Люди шли к метро пешком, надеясь добраться до вокзала. Иногда их подбирали проезжавшие автомобилисты. Кто-то просто предлагал подвезти, а кто-то специально ездил по городу, помогая незнакомым людям добраться до железнодорожного вокзала. Бесплатно, за свой счёт.
Виктория оставалась дома.
Большую часть дня она проводила в интернете, просматривая новости и видео. От увиденного становилось не по себе, но оторваться от экрана было трудно. Казалось, если следить за происходящим непрерывно, то можно хотя бы немного понимать, что будет дальше.
Вечером пришла с работы Настя. Виктория не ужинала, ждала невестку.
- Настюша, есть гречка и рис. Тебе что разогреть?
- Давайте лучше гречку.
Пока Настя переодевалась после работы, Виктория накрыла стол.
- Ну что там на работе? Пётр справляется?
- Да всё нормально.
Настя только опустила вилку с котлетой в рот, как тут же у нее произошёл рвотный рефлекс. Она успела обхватить рот руками и побежала в туалет. Оттуда послышался характерный звук рвоты.
У Виктории засветились от счастья глаза. У неё не было уже сомнений, Настя беременна.
Настя сперва прошла в ванную. Там умылась. После этого только вернулась на кухню.
- Даже не знаю, что случилось. Может отравилась? На работе  тоже вырвала сегодня.
Настя посмотрела в глаза свекрови. Они как-то подозрительно светились.
- А ты у гинеколога давно была?
- Давно, - пожимая плечами, ответила Настя.
- Так сходи. Хотя Александр Владимирович и без гинеколога  уже поведал мне, что ты беременна и что родишь сына.
Настя растерянно смотрит на Викторию.
- А откуда он это мог узнать, если даже я этого ещё не знала?
- Сон ему приснился. Ты карася поймала в чистой воде. Так что теперь, моя хорошая, ты должна хорошо питаться и есть фрукты!
Виктория тепло смотрит на невестку.
- А ещё… - Виктория подбирала слова, - тебе пока нужно отказаться от работы по вечерам. Я поговорю с Петром. Пусть найдёт тебе замену. Ходить на занятия днём, а потом ещё вечером работать, это большая нагрузка для тебя. Деньги у нас есть. Так что особой потребности работать у тебя нет.
Настя  сидела обескуражено. Она не могла поверить, что беременна.

* * *

После ужина свекровь и невестка расположились в большой комнате, на креслах. Теперь у них было  много  свободного времени для общения. И Настя наконец отважилась поинтересоваться, как познакомились они с Александром.
Виктория улыбнулась.
Сперва встала и подошла к стенке-серванту, и достала несколько семейных альбомов. Потом присела с ними ближе на Насте, на диван, который находился рядом с креслом. И после этого окунулась в воспоминания….

Глава 25

Шёл август 2022 года.
Лиза пришла проведать маму. Сегодня у Виктории был день рождения — сорок восемь лет. Но праздновать она не собиралась. Было не до веселья.
От Стаса не было никаких известий с марта. Он числился среди пропавших без вести. Никто не мог сказать, жив ли он, находится ли в плену и где его искать.
Александр тоже был на фронте. Правда, утром он позвонил, поздравил жену и сообщил, что у него всё хорошо. По его словам, они находились где-то в тылу, на ротации.
Виктория не поверила. Она слишком хорошо знала мужа и понимала, что он, как обычно, чего-то недоговаривает. Он берег её от лишних переживаний. Но как тут не переживать, когда два самых дорогих человека ушли на войну, а об одном из них уже полгода не было никаких вестей?
Виктория, Настя и Лиза сидели за кухонным столом. Ничего праздничного на нём не было — обычная домашняя еда. Разве что Лиза принесла торт и бутылку сухого французского вина.
У Насти был уже заметен живот. Ей через два месяца рожать.
— Ну а как Максим? — вдруг спросила Виктория.
— Ему бронь дали, у них предприятие стратегическое. Но работать приходится практически без выходных. Вот и сегодня должен был отдыхать, а его вызвали.
— Понятно…
Наступила тишина. Её нарушила Виктория.
— Я собираюсь ехать в Россию, — вдруг произнесла она.
Лиза и Настя одновременно подняли на неё глаза.
— Куда? — переспросила дочь.
— В Россию. Хочу разыскать одну бывшую коллегу по службе. Она уже давно на пенсии. Мы с ней переписывались ещё до четырнадцатого года, потом связь постепенно оборвалась. Не знаю даже, жива ли она сейчас.
Виктория помолчала, собираясь с мыслями.
— Она писала, что у неё сохранились адреса многих сослуживцев. Некоторые из них наверняка до сих пор общаются между собой. Пусть они давно на пенсии, но связи-то остались. Кто-то кого-то знает, кто-то с кем-то встречается… Может быть, удастся хоть что-нибудь выяснить.
— Мам, но как ты там будешь искать? — спросила Лиза. — Ведь даже если ты найдёшь её, она может ничего не знать о Стасе.
— Она - точно о нём ничего знать не может. Но кто-то из однополчан наверняка должен иметь связи. И я не могу просто сидеть и ждать. Понимаешь? Не могу!
Голос Виктории дрогнул.
— Если Стас в плену, то должны быть какие-то списки у них. Да, не публичные. И к этим спискам доступ ограничен. Но вдруг кто-то сможет помочь? Я буду искать любую возможность. А сидеть так просто в неизвестности я больше не могу. Эта неизвестность убивает..
Она замолчала, и по её щекам потекли слёзы.
Настя тоже заплакала. Лиза отвернулась, прикрыв лицо ладонью.
Виктория увидела слёзы девушек и вдруг вспомнила слова Александра. "Ты должна быть сильной. Настю поддерживай. Она теперь наша дочь."
А она сама сейчас едва держалась.
Виктория достала платок, вытерла глаза и постаралась взять себя в руки.
— Через три дня выезжаю. Сначала в Польшу, оттуда — в Турцию, а дальше попробую добраться до Москвы. По крайней мере, такой маршрут я пока рассматриваю.
— Ты серьёзно решила? — спросила Лиза.
— Да.
— А папа знает?
— Пока нет. Сначала хотела вам сказать. Саша, конечно, будет против. Он всегда старается уберечь меня от опасности. Но на этот раз я не могу поступить иначе.
Виктория посмотрела на Настю. Та сидела, опустив голову, и осторожно поглаживала живот.
— Настенька, я понимаю, как тебе тяжело. И мне страшно, поверь. Но если есть хоть малейшая возможность узнать что-то о Стасе, я должна её использовать. Я обещала Александру, что буду тебя поддерживать. И я не отступлю от этого обещания.
Настя подняла на неё заплаканные глаза.
— А если вы его найдёте?
Виктория не ответила сразу. Она не хотела давать обещаний, которые не могла выполнить.
— Тогда я сделаю всё, что смогу, чтобы вернуть его домой.
Она накрыла ладонь невестки своей рукой.
— Мы его дождёмся, Настенька. Слышишь? Мы должны верить, что дождёмся.
Виктория произнесла это спокойно, хотя сама не знала, на чём держится её надежда. На вере, на материнской любви, на нежелании смириться с неизвестностью — или на всём сразу...

Глава 26

Виктория вернулась на родину.
В одной руке она держала небольшой чемоданчик на колёсиках. В нём лежали только самые необходимые вещи. Она не собиралась задерживаться надолго и пока даже не знала, где будет жить в Москве. Но прежде ей хотелось побывать на могилах родителей.
Мать похоронили ещё в 2012 году. В тот же год они с Александром потеряли и его мать. Две смерти почти подряд. Тогда они приезжали из Киева на машине: границы были открыты, и никто не мог представить, что однажды дорога между двумя странами станет такой сложной и опасной.
После смерти матери Виктория отказалась от своей доли наследства в пользу брата. Ей казалось, что его семье эти деньги нужнее. К тому времени они с Александром уже крепко стояли на ногах. Московскую квартиру Александр продал ещё в конце девяностых, вложив вырученные деньги в бизнес.
И вот теперь она снова была здесь, в родной деревне.
Виктория шла по знакомой когда-то улице и почти никого не узнавала. Встречались незнакомые лица, новые дома, незнакомые машины. Некоторые прохожие оборачивались ей вслед, словно пытались угадать, кто эта женщина с небольшим чемоданом, откуда она приехала и к кому направляется.
Она остановилась у места, где когда-то стояли родительский дом, забор и калитка.
От прежнего дома не осталось ничего.
Теперь за высоким бетонным забором возвышался двухэтажный особняк. Добротный, вычурный, с дорогой отделкой. Он выглядел так, словно хозяева хотели не просто жить в достатке, но и непременно показать это всем окружающим.
Виктория невольно замедлила шаг. Здесь была её детская комната. Здесь она когда-то выходила во двор, здесь ждала отца с работы, здесь мать звала её ужинать… А здесь она встретила Александра после его возвращения из плена…
Теперь всё это исчезло. Даже само место, казалось, перестало принадлежать её воспоминаниям.
Рядом сохранился старый одноэтажный дом. Почерневший шифер на крыше местами покрылся мхом, деревянный забор покосился, а калитка держалась на честном слове. Казалось, достаточно неосторожно прикоснуться к ней, чтобы она рухнула, и потом ещё будешь виноват, что именно твоя рука стала последней каплей.
Виктория осторожно толкнула калитку и вошла во двор, везя за собой чемоданчик.
На лавочке сидела пожилая женщина. Ей было уже около восьмидесяти, но, едва увидев гостью, она сразу поднялась.
— Вика!
В голосе тёти Вали прозвучала такая неподдельная радость, что у Виктории защемило сердце. Глаза старой женщины заблестели от слёз.
— Здравствуйте, тётя Валя!
Виктория подошла и крепко обняла её. Когда-то эта женщина была близкой подругой её матери. В детстве Вика часто бывала у неё, и теперь, обнимая старушку, словно на мгновение прижалась к кому-то из ушедшего прошлого.
Тётя Валя тоже обняла её по-матерински, погладила по спине, заглянула в лицо.
— Ну что, на родину приехала?
— Да. Хочу на могилы к родителям сходить. А потом, если разрешите, осталась бы у вас переночевать. Уже вечер, а пока до Москвы доберусь, пока жильё найду…
— Конечно, можно! Оставайся, моя хорошая! Что ты такое говоришь? У меня места хватит.
Она повела гостью в дом.
Виктория оставила вещи и отправилась на кладбище.
Могилы родителей заросли бурьяном. Она долго стояла перед ними, не решаясь начать. Потом опустилась на колени и принялась руками вырывать сорняки. Земля была сухой, корни цеплялись за неё, трава не поддавалась. Виктория работала молча, время от времени вытирая ладонью пот со лба.
Она не плакала. Слёзы словно остались где-то глубоко, за той чертой, за которой уже не знаешь, что именно болит сильнее: потеря родителей, неизвестность о сыне или страх за мужа.
— Мама, папа… — тихо произнесла она, закончив уборку.
Больше сказать было нечего.
Она поднялась, отряхнула руки и ещё немного постояла перед могилами. Потом перекрестилась и медленно пошла обратно.

***

Вечером они с тётей Валей сидели за столом в комнате.
Не на кухне — старушка привыкла есть перед телевизором. Он у неё работал почти круглосуточно, словно без него дом сразу погружался бы в пугающую тишину.
Из телевизора доносились новости о специальной военной операции в Украине. Тётя Валя слушала их внимательно и время от времени громко комментировала услышанное.
— Это ж надо, до чего дошло! — возмущалась она. — А ведь раньше в одной стране жили. И как жили! Всё было общее, все друг другу помогали. А потом Горбачёв с Ельциным всё развалили. Разворовали, растащили! Столько лет страну по кусочкам собирали, а они взяли и уничтожили!
Она покачала головой и тут же продолжила уже с воодушевлением:
— Но ничего! Путин восстановит Россию. Вернёт наши земли! Ещё поживём как люди. Снова станем великой страной!
Виктория молча смотрела в тарелку.
Она не ожидала услышать от тёти Вали подобное. Конечно, она знала, что та смотрит российское телевидение, но одно дело — догадываться, другое — сидеть рядом и слышать всё это своими ушами.
Ей стало неуютно.
Она ведь приехала сюда не за Советским Союзом и не за великой Россией. Её ностальгия была совсем о другом. О родителях, о детстве, о времени, когда отец и мать были живы, когда можно было вернуться домой и не думать о том, что завтра кто-то из самых близких может исчезнуть навсегда.
Она скучала по людям, а не по государству.
И теперь, глядя на оживлённое лицо старой знакомой матери, Виктория чувствовала, как постепенно разрушается ещё одна дорогая ей иллюзия. Воспоминания о прошлом оставались её собственными, но люди, с которыми это прошлое было связано, жили уже в другом мире.
— Ну а вы-то как там? — вдруг спросила тётя Валя. — У тебя ведь, кажется, двое детей было?
— Да, спасибо, всё нормально.
Виктория постаралась ответить как можно естественнее.
Она не хотела рассказывать ни о муже, который сейчас воевал, ни о Стасе, пропавшем без вести. Не хотела объяснять, зачем приехала в Россию и на что надеется. Она слишком хорошо представляла, какой ответ услышит в случае, если тётя Валя узнает правду.
Для неё украинцы, защищавшие свою страну, были врагами, бандеровцами, фашистами. И Виктория, прожившая в Киеве почти всю взрослую жизнь, в её глазах наверняка тоже оказалась бы предательницей — человеком, который забыл свои корни и отвернулся от собственной крови.
Виктория не знала, как можно было бы поговорить с ней обо всём этом. Да и стоило ли?
По телевизору появился знакомый пропагандист. Он говорил громко, с привычной уверенностью, не оставляя зрителю времени задуматься, усомниться или хотя бы задать вопрос. В его речи украинцы уже не были людьми, у которых есть семьи, дети, страхи, воспоминания и собственное представление о правде. Их представляли безликой враждебной массой, от которой якобы исходила угроза.
Виктория почувствовала, как внутри всё сжимается.
— Тётя Валя, простите, я что-то устала с дороги. Пойду, наверное, полежу немного.
— Конечно, конечно, Викуся. Ты отдыхай. Дорога-то неблизкая.
Старушка проводила её в соседнюю комнату.
Здесь словно остановилось время. Старая мебель, потемневшие от возраста дверцы шкафа, небольшой столик у стены, диванчик с продавленными подушками — всё напоминало о восьмидесятых...
Виктория переоделась, легла и укрылась одеялом.
Телевизор продолжал громко работать за стеной. Слова пропагандиста доносились даже сюда, и она невольно прислушивалась. Ей хотелось не слышать, не знать, не впускать в себя всё это, но отдельные фразы проникали в сознание против воли.
Она думала о людях, которые каждый день слушали подобные передачи. О брате. О его жене, о племяннике. О том, как годами им объясняли, что происходит в соседней стране, кто там живёт и чего эти люди якобы заслуживают.
Виктория не понимала, как можно привыкнуть к мысли, что чужая боль ничего не значит. Что чужая смерть — не трагедия, а необходимость. Что людей, которых ты никогда не видел, можно ненавидеть только потому, что тебе каждый день рассказывают, будто они опасны и недостойны жалости.
Ведь убивать человека — грех. Это понимали даже те, кто никогда особенно не задумывался о вере. Но если человека заранее объявить нелюдем, если убедить себя, что он не такой, как ты, что он сам виноват во всём, что с ним происходит, тогда и убийство начинает казаться кому-то не грехом, а исполнением долга.
Виктория тяжело вздохнула и повернулась на бок.
Теперь ей стало понятнее, как мыслил её брат. Не легче от этого, нет. Но понятнее.
И вдруг её охватила другая, гораздо более страшная мысль.
А если Стас жив?
Если он действительно попал в плен?
Если он находится где-то в России, в руках людей, которые каждый день слышат из телевизора, что украинцы — это нелюди, что они не заслуживают ни сочувствия, ни милосердия? Ведь они фашисты и бандеровцы…
Как они смотрят на него? Что говорят ему? Что делают с ним?
Виктория закрыла глаза, но перед внутренним взором всё равно стояло лицо сына.
— Господи, только бы он был жив, — прошептала она в темноту.
За стеной продолжал говорить телевизор.
А она лежала без сна и впервые по-настоящему осознала, что поиски Стаса могут привести её не только к надежде, но и к тому, чего она боялась больше всего…

Глава 27

Виктория проснулась рано. Она торопилась в Москву и хотела выехать как можно раньше.
На удивление, тётя Валя уже не спала. На кухне что-то шипело на сковородке, пахло горячим маслом.
— Проснулась, Викуля? А я тебе завтрак готовлю. Сейчас посидим, поедим, и поедешь со спокойной душой.
На столе уже стояли тарелки. Тётя Валя приготовила омлет, нарезала хлеб, поставила чайник. Виктория с благодарностью села завтракать. Ей было приятно это простое, почти забытое ощущение заботы. И тем тяжелее было вспоминать вчерашний вечер.
Они уже почти закончили, когда тётя Валя вдруг отложила вилку и посмотрела на неё с неожиданной серьёзностью.
— Викуля, а ты вот что… Если вам там, в Киеве, совсем плохо станет с этой жидобандеровской властью, ты переезжай ко мне жить. Слышишь? Дом у меня, конечно, старенький, но чем смогу — помогу. Не чужие же люди.
В её голосе было столько искреннего участия, что Виктория не сразу нашлась с ответом.
Тётя Валя говорила совершенно серьёзно. Казалось, она и вправду готова была отдать последнее, лишь бы помочь. И при этом в её словах звучала такая ненависть к украинцам, что Виктории становилось не по себе.
Как могли уживаться в одном человеке эти два чувства? Готовность приютить, накормить, поделиться последним — и убеждённость, что люди, среди которых Виктория прожила большую часть своей жизни, заслуживают презрения и  смерти?
А если бы тётя Валя знала, что её гостья — жена человека, который сейчас воюет в украинской армии? Что её сын пропал без вести, и ради его поисков она приехала в Россию?
Виктория не стала отвечать на приглашение. Не хотелось ни обманывать старую женщину, ни вступать с ней в спор.
— Спасибо вам за завтрак, тётя Валя. И за ночлег спасибо. Я вам очень благодарна.
Она обняла хозяйку, взяла чемоданчик и вскоре уже шла к остановке.
Впереди была Москва.

* * *

Елена Ландышева в свои пятьдесят восемь выглядела значительно моложе. Та же живая мимика, та же энергичность, та же привычка смотреть прямо в глаза собеседнику. Казалось, годы почти не изменили её характера.
Она сразу узнала Викторию, крепко обняла и долго не отпускала.
— Господи, Вика! Сколько лет! Заходи, заходи скорее. Ты же у меня остановишься, даже не вздумай спорить. Комната свободная, я теперь одна живу. Двушка, места хватит.
Елена жила в обычной двухкомнатной квартире на московской окраине. Ничего особенного, но было чисто и уютно. Виктория с благодарностью приняла предложение. Ей и самой не хотелось искать гостиницу или съёмную квартиру, пока она не поймёт, как долго придётся оставаться в Москве.
Они устроились на кухне. Елена поставила кофе, достала конфеты, и какое-то время они вспоминали прежнюю службу, общих знакомых, тех, с кем давно потеряли связь.
Но Виктория приехала не для того, чтобы предаваться воспоминаниям.
Она рассказала всё. О войне, об Александре, который ушёл на фронт, о Стасе, пропавшем без вести ещё весной. О бесконечных попытках получить хоть какую-то информацию и о том, что теперь она готова искать сына где угодно.
Елена слушала внимательно, почти не задавая вопросов. Только иногда хмурилась, а однажды с силой поставила чашку на стол.
Когда Виктория закончила, бывшая сослуживица долго молчала.
— Это пи…ц, — наконец вырвалось у неё. — Напасть на самый близкий народ…
Она произнесла это тихо, почти растерянно, словно сама не ожидала услышать от себя такие слова.
Виктория смотрела на неё с удивлением. Она готовилась к чему угодно: к осторожным расспросам, к попыткам оправдать происходящее, к привычным словам о политике и сложной ситуации. Но такого признания от Елены не ожидала.
— Прости, — сказала та, заметив её взгляд. — У меня просто других слов нет.
— Не надо извиняться, Лена.
Елена встала, прошлась по кухне, остановилась у окна. За стеклом шумела Москва, спешили по своим делам люди. Город жил обычной жизнью, будто совсем рядом не шла война.
— Подожди, — сказала она наконец. — Кажется, у меня есть один вариант.
Виктория подняла голову.
— Какой?
Елена вернулась к столу и села напротив.
— Адрес Воронова у меня сохранился.
— Димы Воронова?
— А ты кого ещё подумала? — Елена невольно улыбнулась. — Да, Димы. Он давно на пенсии. Живёт здесь, в Москве. Насколько я знаю, один. Светлана, помнишь его жену? У неё был рак. Она умерла несколько лет назад. Дочь замужем, живёт у мужа. А сын… — Елена ненадолго замолчала. — Сын тоже женился, потом развёлся. Сейчас он капитан. Служит в армии, воюет где-то в Украине.
Виктория опустила глаза. Ещё одна семья, в которой война забрала привычную жизнь. Только в этой семье сын оказался по другую сторону фронта.
— Думаешь, Воронов сможет помочь?
— Не знаю. Но если у него остались связи, он хотя бы попробует что-нибудь выяснить.
Елена помедлила, прежде чем добавить:
— Только ты должна понимать: это не так просто. Сведения о пленных, о военных подразделениях, о пропавших без вести — всё это сейчас очень чувствительная информация. Если Воронов начнёт расспрашивать о твоём сыне, кто-нибудь может заинтересоваться, зачем ему это нужно. И если это как-то затронет его сына, последствия могут быть непредсказуемыми.
— Я понимаю.
— Нет, Вика, я хочу, чтобы ты действительно это понимала. Он может не согласиться. Может испугаться за сына. А может просто не суметь ничего узнать.
Виктория посмотрела на неё.
— Лена, я уже полгода не знаю, жив ли мой сын. Я не прошу тебя обещать мне чудо. Мне нужно хотя бы попробовать.
Елена тяжело вздохнула.
— Знаю. Иначе ты бы сюда не приехала.
Она взяла со стола телефон, полистала контакты, затем открыла старую записную книжку, которую хранила в ящике буфета.
— Вот. Адрес тот же, насколько я помню.
Виктория взяла листок с адресом.
— Спасибо, Лена.
— Пока не за что.
Виктория аккуратно сложила листок и убрала в сумку. Теперь у неё появилась ниточка, за которую можно было потянуть. Тонкая, ненадёжная, но всё-таки ниточка.

* * *

Дмитрий Воронов открыл дверь почти сразу.
Перед ним стояла Виктория.
Несколько секунд он молча смотрел на неё, словно не мог поверить собственным глазам.
— Вика?..
В этом коротком слове одновременно прозвучали удивление, радость и вопрос.
— Здравствуй, Дима.
Они не виделись больше двадцати семи лет.
Воронов сильно изменился. Волосы почти полностью поседели, на макушке обозначилась плешь, лицо стало суше, резче. Он выглядел старше своих лет. Но в глазах всё ещё угадывался тот самый человек, которого Виктория когда-то знала.
— Ты… ты откуда?
— Из Киева.
Он словно хотел спросить ещё о чём-то, но передумал.
— Заходи. Что же мы в дверях стоим?
Виктория прошла в прихожую. Дмитрий провёл её в комнату.
Квартира была обставлена просто. На полке стояли фотографии: Светлана, ещё молодая, с дочерью; сам Дмитрий в военной форме; сын, тоже в форме, уже взрослый, с капитанскими погонами.
Виктория задержала взгляд на последней фотографии, но ничего не спросила.
— А ты всё такая же красавица, — сказал Дмитрий, разглядывая её. — Почти не изменилась.
Она слабо улыбнулась.
— Не преувеличивай.
— Я не преувеличиваю.
В его голосе прозвучало нечто большее, чем простая вежливость. Виктория это заметила, но решила не придавать значения. Сейчас было не время возвращаться к прошлому.
Она села в кресло и сразу перешла к делу.
— Дима, я приехала к тебе не просто так. Мне нужна помощь.
Улыбка исчезла с его лица.
— Что случилось?
Виктория рассказала о Стасе. О том, как сын ушёл на фронт, как в последний раз они получили от него известие, а потом наступила тишина. Она объяснила, что он числится пропавшим без вести, что официальные запросы пока ничего не дали и что она пытается найти хоть кого-то, кто мог бы помочь.
Дмитрий слушал молча. Ни разу не перебил, не задал ни одного лишнего вопроса.
Когда Виктория закончила, он медленно поднялся с кресла. Тяжело вздохнул, прошёлся по комнате, остановился у окна и обхватил голову руками.
Она ждала.
Ей казалось, что эти несколько минут тянутся бесконечно. В голове уже возникали десятки возможных ответов: он не может помочь, не хочет рисковать, не знает никого, кто мог бы что-то выяснить.
Наконец Дмитрий повернулся к ней.
— Вика, я ничего не обещаю. Не хочу давать тебе ложную надежду. Но для тебя я постараюсь узнать всё, что возможно.
У Виктории защипало глаза.
— Спасибо тебе, Дима. Правда. Мне больше не к кому было обратиться.
Она достала платок и промокнула глаза.
— Если понадобятся деньги, скажи. Мы заплатим за помощь, за поездки, за что угодно.
— Пока не надо. Сначала посмотрим, что вообще можно сделать.
Он снова сел напротив неё.
— Оставь мне свой номер. Лучше в WhatsApp. Будем на связи.
Виктория продиктовала номер, и Дмитрий записал его в телефон.
— Только учти, — добавил он, — я могу долго не звонить. Не потому, что забуду. Просто пока нечего будет сказать.
— Я понимаю.
Виктория поднялась.
— Ну, мне пора. Не хочу злоупотреблять твоим временем.
Дмитрий тоже встал. Они оказались совсем близко друг к другу.
Он смотрел на неё с такой грустью, что Виктория невольно отвела глаза.
— Знаешь, что странно? — негромко произнёс он.
Она снова посмотрела на него.
— Что?
— Столько лет прошло. А я тебя так и не забыл.
Виктория опустила голову. Она помнила, что когда-то Дмитрий был в неё влюблён. Вспомнила и то, как он не пускал её ехать в Киев. И как сказала ему, что она никогда его не любила, не любит и не полюбит. Потому что любит своего мужа.
— Дима…
— Не надо, Вика. Я ничего от тебя не жду. Просто хотел, чтобы ты знала.
Он произнёс это без упрёка, без попытки удержать её.
Она направилась к двери. Он проводил её до прихожей.
Уже на пороге Виктория обернулась.
— Спасибо тебе, Дима. Я буду ждать.
— Я позвоню, как только что-нибудь узнаю.
Она кивнула и вышла.
Дмитрий остался стоять в дверях, глядя ей вслед. Потом тихо закрыл дверь.
Виктория спускалась по лестнице, крепко сжимая ремешок сумки. Впервые за долгое время у неё появилась надежда. Маленькая, хрупкая, ничем пока не подкреплённая.
Но надежда.
И теперь ей оставалось ждать звонка.

Глава 28

В середине октября Настя родила мальчика. Теперь уход за малышом хоть немного стал отвлекать мысли о пропавшем Стасе. Маленький Даниил имел сразу двух заботливых нянек, маму и бабушку.
От Воронова не было никаких известий.
Сначала Виктория убеждала себя, что он занят, что ему требуется время, что обещание позвонить не означает возможности сделать это быстро. Но шли недели, наступил декабрь, а телефон молчал.
Постепенно к тревоге за сына добавилась тревога за самого Дмитрия.
А вдруг он всё-таки начал слишком активно расспрашивать о Стасе? Вдруг кто-то заинтересовался его попытками получить информацию о разведчике Вооружённых сил Украины? А если ФСБ расценило его действия как нечто подозрительное? Неужели его самого могли задержать?
Виктория старалась гнать от себя эти мысли, но они возвращались снова и снова.
Она почти не пользовалась WhatsApp и редко вспоминала о нём. Однако теперь несколько раз в день проверяла телефон, надеясь увидеть сообщение от Воронова.
И вот незадолго до Нового года долгожданный звонок наконец раздался.
Виктория взглянула на экран. Дмитрий.
Сердце сразу забилось сильнее.
— Настя, придержи Даню, пожалуйста. Мне нужно ответить.
Она осторожно передала малыша невестке, вытерла руки и взяла телефон.
— Алло! — произнесла она, стараясь скрыть волнение.
Дмитрий стоял у окна в своей московской квартире. За стеклом медленно падал снег, укрывая двор и припаркованные машины. Он долго смотрел на снежинки, прежде чем решился набрать её номер.
— Привет, Вика.
— Дима, ну что ты узнал? — выпалила она, не в силах больше ждать.
Он помолчал всего секунду.
— Стас жив.
Виктория замерла.
— Жив?..
Слово прозвучало почти беззвучно. Она словно боялась, что, произнеся его громче, спугнёт эту новость, окажется, что ослышалась или неправильно поняла.
Но Дмитрий повторил:
— Да, Вика. Твой сын жив.
По щекам Виктории потекли слёзы. Она прижала ладонь ко рту, пытаясь сдержать рыдание, но не смогла.
Настя сразу всё поняла. Она приподнялась, села, и смотрела на свекровь, крепко прижимая к себе Даню. Её глаза тоже наполнились слезами.
— Где он? — наконец выговорила Виктория. — Что с ним? Дима, скажи, где мой сын?
— Он в плену. В Ростовской области.
Виктория закрыла глаза. Стас был жив. Он был где-то там, за сотни километров от неё, и она наконец знала, что он не погиб в первые же дни войны. Но облегчение тут же сменилось новыми вопросами.
— Я могу к нему приехать? — спросила она. — Дима, я должна его увидеть! Я должна знать, что с ним!
— Нет! — резко оборвал её Воронов.
Виктория умолкла.
— Вика, послушай меня внимательно. Тебе сейчас нельзя туда ехать. Я сам собираюсь отправиться в Ростовскую область. На месте попробую оценить ситуацию и понять, что можно сделать. А ты пока оставайся в Киеве.
— Но если я приеду, может быть…
— Нет, Вика. Не вздумай приезжать раньше меня. Ты можешь только навредить сыну и усугубить ситуацию. Я не знаю пока всех обстоятельств, не знаю, что там возможно, а что нет. Мне нужно сначала самому разобраться.
Она всхлипнула и вытерла лицо ладонью.
— Да, да… Я понимаю.
— Я позвоню тебе после поездки. Скорее всего, уже в январе. Раньше обещать не могу.
— Хорошо. Я буду ждать.
Виктория старалась говорить спокойно, но голос её дрожал.
— Спасибо тебе, Дима. За всё, что ты делаешь для меня. Я даже не знаю, как тебя благодарить…
— Пока не за что, Вика. Главное, что он жив.
Он помолчал, словно хотел добавить что-то ещё, но передумал.
— Держись. И не предпринимай ничего без разговора со мной.
— Хорошо.
Связь оборвалась.
Виктория ещё несколько секунд держала телефон у уха, не в силах поверить, что разговор закончился. Потом медленно опустила руку.
Настя смотрела на неё, прижимая Даню к груди.
— Мама?.. — тихо спросила она. — Что он сказал?
Виктория подняла на неё заплаканные глаза. На лице её появилась улыбка, которую Настя не видела уже много месяцев.
— Стас жив, доченька.
Настя прижала сына крепче и закрыла глаза. Слёзы потекли по её щекам, и она уже не пыталась их сдерживать.
— Жив… — повторила она.
Виктория подошла к ней, обняла вместе с малышом и прижалась щекой к её волосам.
Они плакали молча, не пытаясь подобрать слова.
Впервые за долгие месяцы у них появилась настоящая надежда.
Но Стас всё ещё оставался в плену. И теперь обе женщины знали: впереди их ждёт новый этап ожидания, в котором надежда будет бороться со страхом.

Глава 29

Конец декабря. Земля укрыта снегом. Вдоль оборонительных рубежей тянулись окопы, соединённые ходами сообщения.
У входа в блиндаж стоял Александр Романов. На нём была зимняя форма ВСУ, на плечах — погоны штаб-сержанта. Прежнее звание прапорщика в украинской армии упразднили, но обязанности старшины роты Александру по-прежнему были привычны. В тёплой зимней шапке с кокардой, он держал у уха мобильный телефон и разговаривал с женой. На лице играла тёплая улыбка.
— Привет, родная!
Виктория сидела на диване. Рядом невестка держала на руках маленького Даниила и кормила его из бутылочки.
— Привет! — радостно отозвалась Виктория. — Как хорошо, что ты позвонил!
— Что-то случилось? — спокойно спросил Александр, хотя в его взгляде сразу появилось беспокойство.
— Стас жив!
У Романова перехватило дыхание. На глаза навернулись слёзы, и на несколько секунд он словно забыл, где находится. Сын жив! После стольких месяцев неизвестности…
Но Александр быстро овладел собой. Когда он снова заговорил, голос его звучал ровно:
— Откуда информация?
Виктория на мгновение замялась. Только теперь она поняла, что до сих пор не рассказала мужу о своей поездке в Россию. А вдруг он неправильно её поймёт? Вдруг решит, что она скрыла от него что-то ещё?
— Кто сообщил тебе, что Стас жив? — переспросил Александр, заметив её заминку.
— Воронов.
— Какой Воронов?
Александр нахмурился, пытаясь вспомнить. И вдруг вспомнил.
— Дмитрий Воронов? Из нашей разведроты?
— Да.
— И как он на тебя вышел?
— Это не он на меня вышел. Это я его нашла.
Александр недоумённо посмотрел перед собой, словно мог увидеть жену сквозь расстояние.
— Не понял. Как ты его нашла?
Виктория вздохнула.
— Я ездила в Россию.
— Куда?!
В его голосе впервые прозвучало неподдельное изумление.
— В Россию. Ещё в конце августа. Нашла Воронова и попросила помочь узнать, что со Стасом. Если он в плену — попытаться его найти. Вчера Дмитрий позвонил и сообщил, что нашёл его. Стас жив, Саш!
Александр медленно выдохнул. Напряжение, которое он даже не успел осознать, понемногу отпускало.
— Ты ездила в Россию… И ничего мне не сказала?
— Саш, только не подумай ничего дурного! Я с ним говорила только о Стасе. Правда!
Александр помолчал, а потом улыбнулся. В трубке послышался его негромкий смех.
— Перестань оправдываться. На твоём месте любая мать попыталась бы сделать всё, чтобы узнать о сыне. А насчёт дурных мыслей… — Он снова усмехнулся. — Я тебе двадцать восемь лет доверяю. Не хватало ещё на старости лет начать ревновать жену!
Виктория облегчённо выдохнула. Она и сама понимала, что Александр не из тех мужчин, которые станут подозревать жену без причины. Но всё же боялась, что он обидится из-за её молчания.
— Я тебе всегда верил, — продолжил Александр уже серьёзнее. — И ты никогда не давала мне повода сомневаться в тебе. Но вот о том, что собираешься ехать в Россию, могла бы и сказать.
— Не обижайся, родной. Я просто не хотела заранее тебя тревожить. Сама не знала, чем всё закончится. А теперь, когда выяснилось, что Стас жив, мне захотелось сразу поделиться с тобой этой радостью.
Александр тяжело вздохнул.
— Ладно. Главное, что сын жив. А где он сейчас?
— Где-то в Ростовской области. Дмитрий сказал, что в январе поедет туда сам, попробует всё выяснить и понять, что можно сделать. Пока он и сам не знает всех подробностей. Обещал позвонить, как только узнает что-нибудь ещё.
— Ясно…
Александр замолчал. Радость от известия о сыне никуда не исчезла, но теперь к ней примешивалась тревога. Стас был жив — и это уже казалось чудом. Но он оставался в плену, где-то на чужой земле, а они по-прежнему не знали, что его ждёт.
— Саш, ты меня слышишь?
— Слышу, родная.
Он крепче прижал телефон к уху и посмотрел на заснеженные окопы перед собой.
— Знаешь, о чём я сейчас подумал? Мы столько месяцев не знали, жив ли он. А теперь знаем. Это уже немало.
— Да, — тихо ответила Виктория. — Это уже немало.
Они помолчали, каждый думая о сыне. Между ними были сотни километров, война и неизвестность. Но в эту минуту они снова чувствовали себя рядом.

Глава 30

В камере не было окон. Вернее, где-то под самым потолком имелось небольшое зарешёченное отверстие, через которое почти не проникал дневной свет. Время здесь определяли по редким открытиям двери, скудным раздачам еды и шагам конвойных в коридоре.
Стас Романов давно перестал пытаться угадать, какой сегодня день. Сначала он вёл счёт, загибая пальцы и оставляя едва заметные отметки на стене. Потом сбился. Допросы, бессонные ночи, постоянная усталость смешались в один бесконечный отрезок времени, в котором вчера мало отличалось от сегодня.
На нём была серая тюремная роба — бесформенная, чужая, давно не знавшая нормальной стирки. На ногах — стоптанные тапочки. Одежда не спасала от холода, пробиравшегося сквозь бетонные стены. Спали на нарах, тесно прижимаясь друг к другу: свободного места почти не оставалось. Если кто-то ночью начинал кашлять, вскоре к нему присоединялись другие.
Стас сидел на нижних нарах, прислонившись спиной к стене. Ему уже исполнилось двадцать три.
Он никогда прежде не думал, что человек способен так долго терпеть боль, унижение и страх. Иногда ему казалось, что ещё один допрос, ещё один удар — и что-то внутри окончательно сломается. Не тело даже, а та невидимая часть души, которая заставляет человека оставаться человеком, когда у него отняли почти всё.
Именно теперь, оказавшись в плену и пройдя через весь ужас заточения в российской тюрьме, Стас начал по-настоящему молиться.
А что ему ещё оставалось?
В памяти всплывали слова, которые он слышал с детства. Мама учила его и Лизу Иисусовой молитве. Тогда они повторяли её, как повторяют за взрослыми привычные слова, не особенно задумываясь над их смыслом. Вера была где-то рядом, в родительских разговорах, в семейных обычаях, в походах в храм по большим праздникам, но собственной, глубоко пережитой веры у Стаса тогда ещё не было.
Жизнь постепенно расставляла всё по своим местам. Беды и испытания заставляли искать то, о чём прежде не задумывался. Лиза, которой пока не довелось стать матерью, тоже старалась удерживать в сердце эту простую молитву. А теперь молился и Стас.
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного…»
Он повторял эти слова про себя, когда его вели на допрос, когда возвращали в камеру, когда тело ныло от побоев и казалось, что больше нет сил терпеть. Молитва не избавляла его от боли и не делала происходящее менее страшным. Но помогала не потерять себя, не позволяла отчаянию окончательно завладеть душой.
И когда ему уже казалось, что всё, больше он не выдержит, в памяти звучал голос отца:
«Держать удар!»
Стас стискивал зубы и продолжал молиться.
В камере находились ещё шестеро украинских пленных. Все разные: молодые и пожилые, разговорчивые и молчаливые, верующие и те, кто после пережитого уже не хотел слышать о Боге. Но всех объединяло одно: никто не знал, что будет с ними завтра.
У одного начались серьёзные проблемы с желудком. Другой почти перестал разговаривать после допросов. Самый молодой, двадцатилетний парень по имени Артём, по ночам иногда тихо звал мать. Днём он старался держаться, отшучивался, даже улыбался, но стоило стихнуть шагам в коридоре и погаснуть свету за дверью, как его накрывало отчаяние.
Стас не пытался изображать из себя самого сильного. Он и сам порой едва держался. Просто старался быть рядом с теми, кому было ещё тяжелее.
Однажды вечером Артём долго сидел на краю нар, обхватив голову руками. Потом глухо произнёс:
— Всё. Не могу больше. Не выдержу я.
Стас подсел к нему.
— Ты домой хочешь?
Артём поднял на него покрасневшие глаза.
— А то нет!
— Значит, держись. Там тебя ждут.
— Откуда ты знаешь, что ждут? Может, уже похоронили. Или решили, что я дезертир, что сдался…
Стас ненадолго замолчал.
— Может, и похоронили уже. И тебя, и меня… Всё может быть. Моего отца тоже когда-то похоронили. Мать стояла в траурном платье у гроба. А потом оказалось, что он жив. В плену был. В Чечне.
Один из пленных, пожилой мужчина с осунувшимся лицом, повернулся к нему.
— Так твой отец что, в российской армии служил?
— Да. Сначала ещё в Советской армии, потом, после развала Союза, остался в российской. Их в Чечню бросили. Отец попал в плен, а его сочли погибшим. Когда вернулся, уволился и приехал в Украину. Он считал ту войну преступной. Говорил, что их использовали, обманув пропагандой.
Стас снова повернулся к Артёму.
— Держись, братишка. Ради своих родных и любимых мы должны не сломаться. Пройти через всё это и вернуться домой. Через посланное нам от Бога испытание,.
— От Бога? — с насмешкой переспросил кто-то с соседних нар. — Ты это серьёзно?
Стас посмотрел в ту сторону.
— Конечно, серьёзно. Без Его воли ничего в этом мире не происходит. Это как зачёты в институте. Не сдашь — на следующий курс не перейдёшь.
— Да я манал такую учёбу! — снова подал голос тот же пленный. — Я в этот институт не поступал! Увольте меня, чтоб я на фиг не сдавал этих зачётов! А сколько людей погибло? Сколько детей эти твари убили? Это тоже входит в программу твоего института? Это твой Бог придумал такое обучение?
В камере стало тихо.
Стас не сразу ответил. Он понимал, что за этой злостью стояло не желание поспорить о вере. Человек просто больше не мог вынести того, что видел и пережил. И, возможно, боялся, что если позволит себе поверить хоть во что-то, то потом будет ещё больнее потерять последнюю надежду.
Стас опустил голову.
Перед глазами неожиданно возникла бабушка. Он вспомнил, как плакал на её похоронах, ещё мальчишкой. Тогда ему казалось, что произошло что-то непоправимое, что любимого человека больше никогда не будет рядом. Отец обнял его за плечи и сказал:
«Сынок, бабушка жива. Она просто перешла уже в иной мир. И мы все туда однажды перейдём и встретим там всех любимых. У Бога все живы».
Тогда Стас не очень понял эти слова. Они просто немного утешили его. Теперь он вспоминал их иначе.
Он поднял голову.
— Бог не давал никому права нападать на соседей и убивать их. Но Он создал этот мир таким, что зло здесь возможно. Люди сами выбирают, что делать: творить добро или зло. И за зло придётся отвечать. Только не думай, что если Бог допускает зло, значит, Он его одобряет.
Стас помолчал, подбирая слова.
— Ведь и Христа распяли. Невиновного. Издевались над Ним, мучили, убили. А Он воскрес. И мы все воскреснем. Как любил говорить мой батя: «Воскресение, как дембель, неизбежно!»
Он тепло улыбнулся, будто на мгновение увидел перед собой отца — такого, каким помнил его дома: сильного, спокойного, с неизменной готовностью подбодрить человека простой шуткой даже в самый тяжёлый момент.
Несколько секунд никто не произносил ни слова.
Потом Артём медленно выпрямился и вытер лицо рукавом. Пожилой мужчина отвёл взгляд, скрывая выступившие на глазах слёзы. Даже тот, кто только что насмехался над Стасом, больше ничего не сказал.
Не все согласились с его словами. Не все вдруг обрели веру. Слишком многое они пережили, слишком глубоки были их раны. Но в тесной камере словно стало немного легче дышать.
Стас не обладал ни особым красноречием, ни даром утешать людей. Он просто говорил о том, во что сам начинал верить, и делился тем, что помогало ему держаться.
А потом снова, про себя, повторил:
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного…»
И впервые за долгое время ему показалось, что он не один. Что даже здесь, за бетонными стенами, за запертой дверью, в месте, где человек мог потерять всякую надежду, оставалось нечто, чего у него не отнять.
Вера.
И надежда вернуться домой.