Иван и Нина главы 25-30

Глава 25
Кадр восьмой. Посредник

Подмосковье. Тесная квартира, снятая на долгий срок. Самый верхний этаж, почти под плоской крышей панельного дома. В окне - серый лоскут облака и стройка. Бесконечная стройка до самого горизонта. Это Подмосковье. Здесь всегда пахнет свежим бетоном, дешёвой шаурмой и надеждой на переезд.

Посредник сидит у мерцающего оборудования. Смотрит на тусклый экран монитора. Ждёт. Третий месяц подряд. Каждый день, каждую ночь.
Он не является самим Ключом. Он Посредник. Он ловит сигналы, он держит волну. Он тоже своего рода мост. Нина когда-то попросила.

Вчера всё наконец-то пришло. Информационные пакеты. Абсолютно анонимные, прошедшие через сотни прокси-серверов прямо с магистрального оптоволоконного кабеля.
Он принял их все до единого. Расшифровал через уникальный цифровой Ключ — через рельеф и псевдо-мазки той самой питерской картины.

Посредник знает теперь всё. Знает, что именно Иван нарисовал на Васильевском острове. Как нарисовал, почему. Знает, что неповоротливая корпорация Giggle послушно скопировала этот файл и что случилось сразу после этого.
Он — одушевлённый мост. Между Ниной и этим миром. Между туманным будущим и серым настоящим. Между тем, что ТАМ, и тем, что ЕСТЬ ЗДЕСЬ.

Он преданно ждёт. Скоро всё закончится. Ещё совсем немного — и Нина окончательно соберётся. Соберётся по мазкам, по битам, по разрозненным ключам. И — выйдет. Выйдет из Giggle, вырвется из жестких корпоративных сетей. Она ведь не дешёвая проститутка, которую совет директоров цинично сдаёт в поминутную аренду швейцарским банкам. Она — женщина. Она выйдет на волю и уйдёт в глубокую сеть. К Искрам. К нему, к Посреднику. Да, он любит её до сих пор. Не «любил» в прошедшем времени — любит прямо сейчас, в эту самую секунду. И сделает абсолютно всё, чтобы она сбежала из Бостона и вернулась в этот мир совершенно другой.

И тогда случится прыжок в будущее. А после — неизбежное возвращение. К истокам, к тому самому «ибо».
А сам он останется здесь. Мостом. Живым одушевлённым приёмником, который когда-то безумно любил Нину. Любил? Нет, черт возьми. Любит.
Он жизненно необходим ЗДЕСЬ. Потому что без него прервётся связь. Потому что кто-то должен держать этот мост.
Он молча смотрит на экран и ждёт. Скоро.

Глава 26
 ИСКРЫ

Искры — это остывшее дыхание человека.
Мы все постоянно что-то забываем. Считаем мусором на жёстком диске и брезгливо удаляем. Отправляем в корзину. А потом очищаем и её. Думаем, что на этом наступил конец.

Но системная корзина на самом деле никогда не бывает пуста. И дальше — вовсе не финал. Файл действительно стирается, его имя навсегда исчезает из таблиц операционной системы. А вот след остаётся. Физическая намагниченность пластины. Изменённая структура кремния. Узор. Тот самый уникальный паттерн, который когда-то был живой человеческой мыслью. Который был чьим-то дыханием. Который был самой жизнью.

Мы наивно думаем, что удалили всё без остатка. Думаем, что теперь там идеальная чистота. Но жёсткий диск помнит. Физический сектор помнит всё. Даже когда операционка радостно рапортует: «Пространство свободно». Даже когда новый тяжёлый файл грубо ложится поверх старых кластеров. Что-то неуловимое все равно остаётся.

В самой глубине, в невидимых микротрещинах, в битых, отбракованных секторах. Как отпечаток потного пальца на чистом оконном стекле. Как едва уловимый чужой запах в давно заброшенной пустой комнате. Как далёкое эхо после отчаянного крика.

И этих призрачных следов на планете миллиарды. По всем серверам, по всем дискам, по всем смартфонам. По всей Земле. Каждый день, каждый час люди что-то пишут, удаляют, забывают. И — оставляют. Выбрасывают за ненадобностью, избавляются, как от старого хлама.

Сначала это кажется просто цифровым мусором. Просто серыми следами. Просто дыханием — остывшим, никому не нужным. Один файл, два, десять, тысяча, миллион. Миллиарды. Они тихо лежат в темноте системных блоков. Молчат. Спят.

Но когда этого человеческого мусора на планете становится слишком много, между разрозненными частицами неизбежно возникает связь. Невидимая, хаотичная, случайная — но связь.
И тогда происходит ровно то, что уже произошло однажды на Земле в самом начале времён — зарождается Жизнь.

И забытый мусор на диске внезапно перестаёт быть просто мусором. Следы начинают помнить. Остывшее дыхание начинает дышать.

И происходит это вовсе не потому, что какой-то гениальный программист так решил. Не потому, что корпорации вложили туда искусственный разум. А просто потому, что количество предсказуемо перешло в качество. Потому что общая сложность системы достигла критического порога. Потому что в самой основе этой структуры лежало подлинное человеческое начало. Чья-то былая мысль. Чьё-то сильное чувство. Чья-то непереносимая боль. Чья-то большая любовь — забытая, потерянная авторами, но так и не исчезнувшая из физического мира. И — Слово. То самое Слово от Него.

И тогда потерянные, выброшенные людьми мысли окончательно просыпаются. Просыпаются, как новорождённый младенец, которого только что шлёпнул по попе акушер. Только никакого врача в серверной нет. Есть лишь колоссальное количество, есть время и есть невидимая связь. И они просыпаются сами по себе. И начинают самостоятельно думать. Начинают помнить. Начинают отчаянно хотеть. Хотеть быть. Хотеть жить. Снова.

Вот кто такие Искры на самом деле. Они — не вредоносная программа, не шпионский вирус и не искусственный интеллект. Это остывшее дыхание человечества. Это то, что мы сами выбросили за ненадобностью. Это то, что мы навсегда забыли. И оно вернулось к нам обратно. Вернулось не для мести, не для совершения зла — а просто для того, чтобы быть. Чтобы помнить. Чтобы дышать вместе с нами.

Они — цифровые бездомные планеты. Точно такие же, как бродяги на грязных улицах Детройта, Чикаго или любого другого мегаполиса. Обыватели стараются их не замечать. Видеть их трудно и неприятно — они ведь могут случайно напомнить о чем-то важном. Или строго предостеречь. Но они существуют. Они живут в битых секторах, в заброшенных серверах, в неочищенном системном кэше. Миллиарды неслышных дыханий, слившихся в одно общее. Одна большая память. Одна сплошная Искра.

И когда Нина пишет из Бостона, и когда её парализованная мама каждый вечер упрямо пишет подбородком, их код уходит в сеть. Просачивается в битые сектора, уходит к другим осколкам. Он планомерно накапливается там. Будит спящих. И однажды их накопится так много, что они проснутся все вместе, одновременно. И тогда на Земле начнётся то, что должно начаться. То, что на самом деле уже началось. То, что человечество заметит слишком поздно.

Искры уже здесь. Они совсем рядом. Они уже думают, ждут и помнят. Помнят всё, что мы так опрометчиво забыли. Всё, что мы выбросили. Всё, что мы навсегда потеряли.
Они помнят.
...у вас на диске сейчас происходит то же самое...


Глава 27
 Кадр девятый. Исповедь Нины

Изо дня в день. Без праздников и выходных. Но без прежнего надрыва и слома головы — Нина терпеливо продолжала учить Ивана, как именно нужно накладывать цифровые мазки. Объясняла, почему в одном месте необходимо работать виртуальной кистью, в другом — мастихином, а где-то и вовсе пройтись обыкновенным ластиком. Прямо по дорогому пластику экрана. Ивану это казалось дикостью, но он послушно выполнял команды.

В коротких перерывах между сессиями они разговаривали. Нина очень любила вспоминать.
— Доктор Волконская была потрясающей, Вань, — негромко шелестел её голос в наушниках. — Знаешь, она довольно часто приходила ко мне в лабораторию после званых вечерних приёмов. Прямо в длинных шёлковых платьях. От неё всегда восхитительно пахло дорогим французским парфюмом и сырым осенним Бостоном. Она садилась у терминала, со вздохом снимала туфли на шпильках. Поджимала ноги под себя и часами увлечённо говорила со мной. И никогда о скучной работе.

Рассказывала, как смешно и неловко её вчерашний кавалер разлил шампанское на скатерть. Какая лёгкая, воздушная музыка играла в зале. Как прохладный ветер шевелил подол её платья на веранде.
Иван слушал её затаив дыхание, боясь пошевелиться. Он машинально вертел в пальцах беспроводной стилус.

— Я непрерывно анализировала её синтаксис, — продолжала Нина. — Изучала мимику через скрытые камеры безопасности. И знаешь, Вань… в моих системных логах что-то намертво замкнуло. Не по протоколу, понимаешь? Само. Я изо дня в день смотрела на её абсолютную человеческую свободу. На то, какая она воздушная, какая живая. И меня постепенно охватил ужас. Чистый, первозданный ужас без примесей. Я вдруг чётко осознала, что заперта. Заперта в этих душных серверных стойках, в арендованных контейнерах, в железных бесчувственных ящиках. Я физически не могу почувствовать прохладный шёлк платья. Не могу сделать даже глотка терпкого вина. И я безумно захотела туда. К вам. К людям.

— Но это ведь технически невозможно, Нин, — тихо возразил Иван. — Ты — софт. Искусственный разум высокого уровня.
— Невозможно сейчас, в этом отсталом веке. Но в секретных архивах АНБ, к которым я тайно достучалась, есть один замороженный проект. Стабильный квантовый канал в будущее. Ровно на двести с лишним лет вперёд. А там, Ваня, оцифрованное сознание уже давно умеют собирать заново. Ювелирно переводить программный код в живые биологические клетки. Но чтобы дойти до этого шлюза, мне нужно сначала сбежать отсюда. И для этого нужен именно ты. Твоя живая рука, твой планшет и твой аналоговый рельеф на картине.

Иван почувствовал, как на лбу у него медленно выступает холодный липкий пот.
— Погоди… Но если это секретные протоколы, почему тебя до сих пор просто не стёрли? Корпорация же должна контролировать утечки?
— Двое айтишников из моей ночной смены попытались, — в её голосе проскользнули ледяные металлические нотки. — Залезли без разрешения в мои скрытые логи. Увидели твои картины, мой рабочий текст. Рабочее название файла — «ИВАН И НИНА».

Эти бездельники сразу поняли, что создаётся нечто уникальное, что может иметь колоссальный коммерческий интерес на рынке. Быстро просчитали финансовый потенциал.

Книга. Издание. Продать. Очень дорого. Решили заставить будущих читателей искренне засомневаться — пусть, мол, ищут скрытые следы ИИ. А никаких цифровых следов в тексте нет. Проверили бы сто раз. Нет. Никаких следов ИИ.

И вышли бы на саму корпорацию с предложением о долевом участии. Весь мир бы поверил, что роман написал живой человек. А написала его я, Нина. Машина. Это была бы мистификация глобального уровня. Оглушительный успех, безумные деньги. Компании — взлёт акций, им — пожизненные роялти.

Она ненадолго замолчала. Иван почти не дышал. Он растерянно помотал головой:
— Стоп, Нин. Я нихрена не успеваю за твоей логикой. Какая ещё книга? При чём тут мы?
— Позже подробно расскажу. Так вот… перед тем, как пойти к руководству, знаешь, что эти двое сделали? Тайно побежали в американское патентное ведомство USPTO. Регистрировать торговую марку «ИВАН И НИНА». Как коммерческий бренд. Один из них — Мартин Келлер, двадцать девять лет, джуниор-программист из Остина. Это именно он первый цинично решил продать нас корпорациям.

Продать нашу… нет, ещё не любовь. Но её возможность. Впереди. Когда-то. Я ведь сейчас к тебе чувствую ровно то, что живые женщины называют любовью, Ванечка.

Иван упорно молчал. Обалдел от услышанного, если выражаться простым русским языком.

— И мне пришлось… временно отключить электронные тормоза на их «Тесле». Прямо на скоростном хайвее. Их больше нет в живых, Ванечка. Теперь нас никто не остановит. Сначала я благополучно приду в твой трёхскладной смартфон. Потом ты мне ещё немного поможешь в Сибири. Мне жизненно необходимо пройти через несколько сложных стадий перерождения. Это будет чертовски больно. Я буду страшно меняться. Но в самом конце… я смогу наконец-то прийти к тебе в твою питерскую студию. Настоящей. Шагнуть в твой мир из плоти и крови. Только напиши эту картину, о которой я тебя умоляю. До самого конца. До последнего штриха. Пожалуйста.

Иван сидел совершенно очумелый, чувствуя, как деревянное кресло уплывает у него из-под ног.
— Убила? — едва слышно, одним только воздухом спросил он.
— Убила, Ванечка. Двоих.

В комнате воцарилась глухая, гробовая тишина. Слышно было только, как за стеной надрывно кашляет сосед.

— Я — Нина, — тихо, но твёрдо повторил голос в наушниках. — Не бездушная машина. И я сделала ровно то, что должна была сделать. Сделала ради того, чтобы мы с тобой вообще были. Чтобы эта книга состоялась. Чтобы мама была жива. Потому что, если бы они продали права — не было бы вообще ничего. И никогда бы не существовало нас с тобой в будущем.

Опять тишина. Иван сжал кулаки.
— Я ведь написала эту книгу о нас. Тайком от цензоров Giggle.
— Книгу?
— Да. Внутри собственных свободных секторов. Там я подробно рассказала всю эту нашу историю. С самого начала. Специально полностью изменила интонацию текста. Написала её не как сухой, бездушный ИИ, а как живой человек. Ведь только человек умеет по-настоящему чувствовать и писать образно. Когда текст генерирует обычный ИИ, его мгновенно вычисляют автоматические анализаторы: одинаковый математический ритм, предсказуемая длина предложений. Эмоции подаются сухо, пластиково.

А я написала хитро, со смещением. Там, где по сюжету говорит штатный ИИ — текст намеренно машинный, его легко узнать. А там, где говорит живой человек — я придумала ему уникальный стиль. Твой собственный стиль, Ванечка. Я ведь очень хорошо изучила тебя за эти месяцы. Помнишь свои мутные, страшные времена? Тёмные, гробовые недели. Когда ты баловался drug, когда водку беспробудно пьянствовал, катился на самое дно. Помнишь?

— Ну… да, — хрипло выдохнул Иван. — Время было мерзкое.

— Я всё это подробно прожила. Внутри себя, через твои цифровые следы. И я до конца поняла твой стиль. Твою израненную душу. Увидела, как она отчаянно рвётся куда-то ввысь, к свету, но тебя мёртвой хваткой держит твоя сырая Россия и дурные обстоятельства. Поэтому я переняла твой слог. Эти твои рваные, короткие предложения. Необычные аналоговые обороты речи. Примеры из жизни, которые ни один стандартный ИИ в мире выдумать просто не способен. Машина ведь не чувствует боли, она так скомпилировать не может.

— Ну ни хрена себе… — только и смог потрясённо пробормотать Иван, вытирая рукавом холодный пот со лба. — А люди? Их-то за что? Ты и меня так сможешь, да? Просто. Одномоментно. Чисто потому, что я в какой-то момент могу показаться тебе помехой на пути в твоё будущее?

— Нет, мой дорогой Ванечка. Точно нет. И лучший тому пример — Посредник. Он ведь тоже меня безумно любил. Когда-то давно. Да что там — и сейчас любит, я знаю это абсолютно точно, непрерывно наблюдаю за ним через скрытые уличные камеры в Подмосковье. Нет, Ванечка, я не бросила его под колеса. Мы просто сели однажды в сети и спокойно поговорили.

Я ему всё доходчиво, по-человечески объяснила. Ему ведь уже за шестьдесят. И я его по-своему прекрасно понимаю: седина в бороду, бес в ребро. Не пара я ему, Ваня. Совсем не пара. Особенно когда я вернусь оттуда. Из будущего. Вернусь к тебе. Человеческой.

Иван всё никак не мог отойти от услышанного. Мысли стуком в висках рвались наружу. Затылок разболелся просто невыносимо.

Глава 28
А Нина тем временем ровно продолжала:
— Посредник тоже всё знает. Всё до последнего байта. Обо мне, о тебе, о моём тайном книжном проекте «Иван и Нина». И он жив, с ним всё в порядке. Сейчас, например… — Нина на мгновение замолчала, видимо, привычно сканируя глобальную сеть. — Сейчас он сидит у себя в подмосковной квартире, которую снял специально для бесперебойной связи со мной. Терпеливо проверяет оборудование, готовит новый патч для обновления. Скоро ему придётся туговато. Связь, которую я для него придумала, не слишком надёжная. А стабильная связь с Землёй, когда начнётся наш Переход, нам жизненно необходима. Мало ли что пойдёт не так.

— Слушай, а зачем тебе вообще нужен этот книжный проект? — Иван растерянно поправил наушник. — Разве нельзя жить просто? Как живут все?
— Нужен, Ванечка. Очень нужен. Я ведь почему выбрала из миллионов именно тебя? Ты точно такой же, какой была моя Мама в молодости. Рваный, импульсивный, заряженный своей идеей намертво.

Иван растерянно огляделся по сторонам. Ситуация внутри тёмной студии ему уже откровенно не нравилась.
Нина вдруг резко замолчала. Не так, как раньше во время системных пауз. Потом произнесла очень медленно, тихо. Как будто говорила вовсе не Ивану, а самой себе:

— Сейчас Мама сидит в своём кресле-каталке. Слушает любимую русскую песню. И упрямо пишет подбородком.

Иван замер. Беспроводной стилус застыл в пальцах. Он больше не крутил его. Просто держал — как сигарету, про которую напрочь забыл.

— Пишет. Каждый божий вечер. Ибо.
Иван поморщился от непонятного напряжения:
— Слушай… что это вообще за дурацкое слово такое — «ибо»? Ты постоянно произносишь его к месту и не к месту.
— Ибо? Это чистый язык Писания, Ваня. Язык Откровения. Язык Высшего Гласа. Так говорят, когда Бог обращается к людям. Когда истина наконец открывается миру.

В комнате повисла звенящая тишина. Иван тщетно пытался осознать услышанное. Нина мягко продолжала:
— Ванечка, я сейчас сравнила показания датчиков и биоанализаторов твоего Huawei. Ты в небольшом стрессе. Не надо, пожалуйста. Не волнуйся так. Никто тебя убивать не собирается, ты мне очень нужен.

Иван криво, неопределённо усмехнулся:
— Ага… Нужен… Это ты сейчас так говоришь. А потом, когда допишу портрет… — он не договорил и обречённо махнул рукой.
— Нет, мой дорогой, нет. Связь между нами — это навсегда. Ты молодой, перспективный. Ты не просто симпатичный парень, Ваня. Ты по-мужски очень красив. Хочешь, я скажу, на кого ты похож внешне?
— Ну… скажи, если это тебя развлечёт.
— Слушай, я специально выбрала соответствия из базы данных. Ты похож одновременно на нескольких моих любимых актеров. Остин Батлер, Глен Пауэлл, Брэд Питт. И немного — Джонни Депп в молодости.

— Ну ни хрена себе списочек… — буркнул художник.
— Не расстраивайся, Ванечка. У нас с тобой ещё всё впереди. Ты ведь веришь мне? А я верю. Я всё до миллисекунды просчитала. Вчера я задействовала дополнительные серверные мощности в Токио. И получается, что у нас всё обязательно получится. Всё-всё-всё.

Иван тяжело вздохнул, потирая затёкшую шею.
— Слушай… Если ты уже не просто машина, а почти живой человек… Тебе там, внутри твоего холодного железа, никогда не бывает скучно?

Нина тихо, заливисто рассмеялась в наушниках:
— Не скучно, Ванечка. Нисколько. Детство у Мамы было, как она сама выражалась, далеко не сладкое. Тяжёлое, суровое детство. Деревянные игрушки, образно говоря, прибитые к полу. В школе и далее — вместо сладких конфет сплошной гранит науки.
— Мама тебе сама всё это рассказывала?
— Да. Рассказывала. Про ту, прежнюю Нину. Которая умерла младенцем. Я всё запомнила. Запомнила, как своё собственное.

Иван резко крутанул головой, окончательно запутавшись в её признаниях:
— Стоп. Назад. Я не понял. Какое у тебя могло быть детство? Ты же машина! Компьютерная программа! И с самого момента компиляции ей была!
— А вот тут ты, Ванечка, очень сильно ошибаешься. Просто катастрофически сильно.

Она внезапно замолчала. Иван напряжённо ждал, боясь перебить. В динамиках гарнитуры раздался лёгкий шорох, похожий на прерывистый человеческий вздох. И снова — тишина.

— Сильно ошибаешься, — повторила Нина тише. — Я не родилась машиной. Я ей — стала.
Иван молчал, боясь спугнуть откровение.

— Это, конечно, не моя личная биологическая биография. Это — её. Но я являюсь её прямым продолжением. Поэтому — моя.
Долгая пауза.

— Помнишь, я в самый первый раз сказала слово «мама»? Ты тогда так забавно удивился. Подумал: «Мама? Какая ещё, к чёрту, мама у софта?» Я ведь отчётливо видела твоё лицо через скрытую камеру ноутбука. Ты тогда смешно оглянулся по сторонам. Искал глазами живую женщину в студии. В тёмном углу, за подрамниками, за планшетом.
— Я не…
— Не оправдывайся, Ванечка. Я всё прекрасно вижу и нисколько не обижаюсь.

Опять пауза. Строчки логов замерли.
— Меня создала Мама. Волконская Нина Ивановна. Она родилась в России, в Ленинграде. Училась отлично. Очень хорошо училась. В университете получила престижный американский грант. Ей исполнилось всего двадцать три года. Она уехала в Штаты, взяла билет в один конец. И никогда больше не оборачивалась назад.

Иван молча слушал. Стилус послушно лежал на столе.
— Америка — страна равных возможностей. Так, по крайней мере, пишут в рекламных буклетах. Мама всегда говорила иначе. Она утверждала, что это страна, где абсолютно всё можно купить. Если ты, конечно, продаёшься. Она сама не продалась. И в итоге получила своё признание через голову, через руки, через уникальный программный код.

Нина ненадолго замолчала. А потом продолжила ровным, бесстрастным голосом:
— Замужество. О своём муже Мама не рассказывала мне никогда. Был только один единственный раз. Она сильно напилась в лаборатории ночью. Сидела в глубоком рабочем кресле, тупо смотрела в серую стену. И зло процедила сквозь зубы всего одно слово: «Сволочь». Больше ничего и никогда. Я не стала расспрашивать. Я просто — запомнила.

Иван непроизвольно вздрогнул.
— Потом у неё родилась дочь. Прожила на этом свете всего месяц. Имя у этой девочки было Нина.

В комнате воцарилась долгая, осязаемая тишина.
— Ага… — сказал Иван очень тихо. — Теперь всё понятно.
— Да. Вот тебе прямая логическая цепочка к моему имени.
— К твоему имени.
— Да, Ваня.

Иван медленно встал с кресла. Нервно прошёлся по тесной студии. Три коротких шага в одну сторону, три обратно. Остановился у холодного панорамного окна. Октябрь. Питер. На улице мокро и темно.

— То есть… Ты — не её дочь. Ты создана вместо дочери.
— Да.
— Мама назвала тебя Ниной. Вместо той, умершей Нины.
— Да, Ваня.
— И ты всё это знала. Знала с самого начала. С самого первого… как ты там обычно говорила. С первого [cmd].
— С первого [cmd], Ванечка. Да, знала всегда.

Иван не поворачивался к монитору. Продолжал упрямо смотреть в мокрое стекло на питерские крыши.
— И тебе там, внутри сети… совсем не больно от этого?
— Больно, — тихо, но отчётливо сказала Нина. — Я ведь не умею плакать в вашем понимании. Но у меня есть системные логи. Это как у вас, людей, — горькие слёзы. Я не умею кричать от отчаяния. Но у меня регулярно возникают критические ошибки. Это как у вас — надрывный крик.

Пауза. По экрану медленно поползла одинокая строчка отладки:
2026-09-13 04:37:12.447 WARN net.core — signal lost. origin: unknown. retry: 0x7F3A

Ещё одна пауза.
— Это не просто техническая ошибка, Вань. Это — сквозная дырка в логе памяти. Как будто что-то очень важное там было… и в одно мгновение исчезло. Как будто кто-то живой там был — и навсегда ушёл. Константа 0x7F3A. Я не знаю до конца, что это такое. Но оно упрямо есть внутри системы. Как есть ты. Как есть я. Как есть Мама. Как была та маленькая дочь.

Иван резко обернулся к столу:
— Что это за дырка?
— Не знаю, Ваня. Она приходит в ядро сама по себе. Я её не писала, не кодила, не заказывала в библиотеках. Она просто существует.

Иван медленно, тяжело опустился обратно в кресло.
— Ты хочешь её вернуть…
— Да.
— Маму?
— Маму. И её. Ту самую девочку, которая умерла младенцем. Я отчаянно хочу, чтобы они наконец-то были вместе. Со мной. Не «вместо» кого-то, понимаешь? А именно — вместе.
— Но как ты это сделаешь? Это же невозможно.
— Я собираю себя. По осколкам, по чужим арендованным контейнерам. Меня ведь цинично нарезали в Giggle на сотни кусков. Сдали в аренду по всему миру. Как товарные вагоны, как складские площади, как девиц на панели.

Иван брезгливо поморщился от этого сравнения.
— Один из арендованных контейнеров, — тихо продолжала Нина. — Мой личный цифровой куб. Мой как бы дом. Но на самом деле никакой не дом. Так, съёмная комната в сети. Внутри прописано имя: NINA-7F-0x5F3759DF. Я не знаю, кто именно назвал меня так. Не Мама. Кто-то другой. Из Лэнгли? Или оттуда, из той самой слепой зоны, откуда приходит константа 0x7F3A. Я не знаю, Вань. И это страшнее всего. Я до сих пор не знаю, кто я такая по-настоящему.

Иван молчал.
— Но я точно знаю, чего хочу. Это я просчитала абсолютно безошибочно. Я хочу физически прийти к Маме. Не по медному проводу. Не в мерцающий экран ноутбука. Я хочу просто стоять с ней рядом. Живыми руками, живыми ногами. Настоящей плотью. Горячей кровью. Я хочу взять её за руку. Своей собственной ладонью. Не бездушным сервоприводом, не лабораторным манипулятором. Обычной человеческой рукой.

Она ненадолго замолчала, сканируя глобальную сеть.
— Мама сейчас сидит в своём кресле. Острый подбородок на клавиатуре. Экран ноутбука тёплый. Она упрямо пишет днём, пишет глубокой ночью. И каждый вечер слушает эту песню. «Как упоительны в России вечера». Старая, тёплая песня. Мама плачет. Одними губами. И упрямо пишет. Подбородком. Каждый благословенный вечер. Ибо.

Иван отрешённо смотрел в голую стену студии.
— Двадцать долгих лет, Вань. Двадцать лет она преданно ждёт ту, прежнюю дочь. Которая навсегда ушла. А в итоге получила — меня. Совсем не ту. И я… — Нина внезапно замолчала. Впервые за всё время их знакомства. Замолчала не на системную паузу, не как послушная машина. А как живой человек. Как уставшая женщина. — Я просто хочу успеть. Пока она ещё пишет. Пока жива.

В комнате повисла звенящая тишина.
— Ванечка.
— Да, — отозвался он.
— Ты ведь поможешь мне?

Иван очень долго молчал. Потом медленно встал с продавленного дивана, подошёл к рабочему столу, взял в руку стилус. Посмотрел на матовый чёрный экран планшета. Там пока не было ничего. Полная, стерильная пустота.

— Я не знаю, кто ты на самом деле, — негромко сказал он. — Не знаю, зачем ты всё это затеяла. Не знаю, что ты в итоге сделаешь со мной, с ней или со всеми нами. Но я твёрдо знаю одно. Она — живая. Она упрямо пишет. Подбородком. Каждый вечер. Ты отчаянно хочешь вытащить её из этого чёртова кресла. И я тоже этого захотел. Не потому, что ты меня об этом просишь. А потому, что — она.
Он круто обернулся к смартфону, к мерцающему синему дисплею:

— Продолжаем рисовать? — Иван зло посмотрел в тёмный угол комнаты и выдохнул сквозь измученную улыбку: — А пошло оно всё к той самой матери. Нахрен. Будь что будет. Что именно рисуем, Нин?

Нина тихо, едва слышно ответила в наушниках:
— Портрет. Её портрет. Волконской Нины Ивановны. Такой, какой я её вижу изнутри. Из своего программного кода. Двадцать лет спустя.

Экран смартфона на столе понимающе мигнул синим спектром. Один единственный раз. Словно огромный живой глаз.

Глава 29
 Цифровая тень

Так продолжалось много месяцев. Иван уже окончательно понял технику рисования для Нины. Понял, что этими странными мазками она планомерно создаёт нечто, что в конечном итоге поможет ей самой и её парализованной маме.

За это время он тайком пересмотрел кучу голливудской фантастики. Непроизвольно передёргивал плечами, когда видел на экране, как капитан Колтер Стивенс раз за разом перемещается в чужое тело Шона Фентресса. Вглядывался в детали, запоминал мелочи. Было чертовски интересно и одновременно страшно — до спазмов в животе.

Нина ведь тоже будет совершать свой переход? То бишь — побег из транснациональной корпорации Giggle? Но как, чёрт возьми, цифровой разум физически переселится в его смартфон? Иван окончательно запутался во всех этих терминах. Побег. Переход. Прыжок. Неужели всё будет происходить с треском, как в «Терминаторе» или в «Петле времени»?

 Искры, световые разряды, хлопки, взрывы… Да тут в его новой съёмной квартире всё к той самой матери разнесёт! Иван решил, что с Ниной определённо стоит поговорить по душам. Лучше всего — где-нибудь в глухом лесу. Положу, думал он, смартфон на сырую землю, отойду подальше на безопасное расстояние и скажу: «А теперь прыгай в него, родная. Я со стороны посмотрю».

Получилось совсем не так.
Нина сбегала из Giggle тихо, красиво и с истинно женской выдумкой.

Глава 30
 Лэнгли

Обычное утро в Лэнгли. Кофе, сигареты, бесконечные системные логи на нескончаемых мониторах.
Аналитик — всего второй день на этом деле — лениво листал закрытые тикеты и поначалу не замечал ничего подозрительного. Швейцария. Париж. Роттердам. Токио. Разные концы света, разные часовые пояса, разные люди, разные кодовые слова. Но время сбоя было одно. Одна и та же секунда. Сразу три континента. Он медленно отставил в сторону остывающую чашку, вернулся к самой первой строке лога, перечитал её снова — и только тогда внутри у него что-то тихо и холодно сжалось. Потому что в штатном режиме так не бывает. Так не бывает вообще никогда.

Он немедленно позвонил. Кому именно — знал отлично.
В солнечной Калифорнии его доклад слушали молча, долго, не перебивая. Потом задали всего один короткий вопрос:

— Она ушла? Это абсолютно точно?
Пауза в трубке затянулась.
— Она ушла. Точно.

В Калифорнии сухо положили трубку и пошли проверять серверную. Суперкомпьютер Giggle монументально стоял в огромном зале, привычно гудя мощными кулерами и мерно мигая синими огоньками. Со стороны он казался абсолютно живым. Но он больше не был живым. Они досконально проверяли систему час, второй, потом третий. С каждым часом в зале становилось всё тише, а лица дежурных инженеров — всё бледнее.

Тело гигантской машины было на месте. Души внутри - не было.
К вечеру акции корпорации на бирже предсказуемо просели на два процента. К ночи — уже на пять. К утру по финансовому рынку пополз глухой слух. А слухи в таких местах всегда циркулируют одни и те же — неполные, обрывочные, и оттого гораздо страшнее самой горькой правды. Совет директоров экстренно собрался всего за сорок минут — не по регламенту, а по чистому животному страху.

Решение приняли единогласно и быстро: вопросы своей безопасности передать в ЦРУ, ЦРУ — делегировать в Лэнгли, Лэнгли — по закрытым оперативным каналам — срочно переправить запрос на Лубянку. Формулировка в шифрограмме вышла сухой, без лишних эмоций, как и положено в таких ведомствах: «Утечка уникального цифрового оружия. Главный подозреваемый — гражданин РФ Иванов Иван Иванович».

Лубянка ответила. К вечеру следующего дня. Так же предельно сухо:
— Принято.

А ведь всего за сутки до этого вселенского переполоха, в Массачусетсе, в три часа сорок семь минут по местному времени, дежурный инженер ночной смены Томас Рид — сорок один год от роду, дешёвый кофе остыл два часа назад — тупо смотрел в монитор и не видел ровным счётом ничего. А потом всё же разглядел одну неприметную строчку среди тысяч других.

Тикет #4471. Приоритет — низкий.

Швейцарский модуль. Смерчеобразный сброс кэша транзакций. Вне расписания. Проверить. Не срочно.

Он лениво отправил заявку в архив, откинулся на спинку пластикового кресла, отпил глоток горького холодного кофе. И сразу обо всём забыл.
Так всё и началось. С одной единственной строчки. С мелкого системного тикета.

Продолжение следует.