Охотник выходного дня. Продолжение

16+

Внимание! Текст может содержать сцены курения, упоминания чрезмерного употребления спиртных напитков, сомнительные научные открытия, исторические неточности и другие проявления авторской фантазии.
Рекомендуется для лиц старше 16 лет. Желательно — значительно старше 61 года

***

Главы ненаписанного романа «В гостях у призрака исчезающей достоверности, или Похмельные воспоминания охотника выходного дня»

Глава 5. На перелёте


Дорога к месту охоты была долгой. Полторы тысячи километров позади, в глазах — непереваренный мозгом калейдоскоп деревень, городов, мостов и рек. К концу пути она стала совсем уж худой. Уже темнело, навалилась такая усталость, что я втайне начал сомневаться, зачем нужны такие жертвы.

Мои спутники уже выговорились, выпили, подремали и теперь перебрасывались короткими фразами — то о погоде, то об охоте. Иногда они отвечали на звонки ожидавших нас в лагере местных: Гены Перепала — колхозного бухгалтера, и Саньки Бурки — механизатора. Они уже принимали гостей, приехавших ранее, но более всего ждали нас — ведь с нами ехал их старый закадычный друг Петрович.

— Вам хорошо, — с шутливой жалобностью протянул я, притормаживая у очередной ямки, чтобы Петрович не разбил губы о горлышко.

Петрович отхлебнул и протянул бутылку мне:

— На, пей, не ной!

— Я лучше выйду — чуть постою на ногах.

Пока мои спутники обливали колёса внедорожника, я сделал несколько шагов навстречу весеннему полю.

Оно встретило суровым, солёным и холодным ветром. Разговоры стихли — ребята закурили, тоже всматриваясь куда-то вдаль. Весенняя прохлада нам была нипочём: наверное, у каждого внутри, под курткой, сердце грело ожидание чего-то долгожданного и желанного. Того, что не могли омрачить ни трудности пути, ни большие расходы, ни лёгкое чувство вины перед оставленными на выходные семьями.

Голое серо-бурое поле. Слева и справа, впереди и позади — всюду оно казалось одинаковым. Местами в ложбинках ещё белел снег.

Но ни снег, ни ветер, ни застывшая степь не в силах остановить наступающую весну. Воздух был полон чем-то неуловимо восторженным. Кажется, каждое мгновение приближало время любви, и всё сущее нетерпеливо проживало этот миг предвкушения.

Это в наших родных краях всё происходит совершенно ясно: весна — это бурное таяние снегов и разливы рек. Грандиозное и даже устрашающее событие. Здесь же всё было по-иному. Ради этого момента, когда чувствуешь самой душой, что вся природа вокруг замерла накануне великого пробуждения, наверное, я и ехал сюда.

Завтра начнётся одно из самых красивых явлений. И днём, и ночью в небе станет тесно звёздам и облакам — оно заполнится перелётной птицей. Сотни тысяч пар крыльев понесут её, истосковавшуюся по родным местам, из тёплых краёв к нам, на север. Здесь они за короткое лето создадут семьи, выведут птенцов, чтобы осенью вновь покинуть эту землю.

— Ну, тебя ждать, командир? Или мы сами поедем? — вывел меня из оцепенения возглас Петровича.

Пятница быстро догорала. Субботнее утро должно было открыть сезон, а дел впереди оставалось ещё очень много. Мы забрались в машину и уже совсем с другим настроением двинулись завершать свой путь — до цели оставалось каких-то полсотни километров.

Вечером местные жители встречали гостей у самого берега озера, за которым бескрайним ковром разворачивалась степь. Тонкие линии ЛЭП уводили взгляд далеко за горизонт, где едва заметно, на самой границе зрения, теплились огоньки чужих деревень. Казалось, до них целая вечность.

Птица, ещё не пуганная человеком, вела себя шумно и смело. В темнеющем небе непрерывно стоял свист сотен крыльев. Сновали болотные кулички, из камышей доносилось жадное кряканье уток всех цветов и размеров, а откуда-то из непроглядной дали изредка долетал тревожный, будоражащий кровь голос диких гусей.

Ну вот, кажется, и приехали. В конторе общества охотников нас дождались. Вернее, Петровича: кажется, для него председатель остался бы тут ночевать — так тепло он его обнял. Впрочем, за нами вдоль обочины деревенской улицы постепенно выстроилась вереница машин — тоже охотники. Указав на карте место в угодьях, которое нам выделили в этом году, и пожелав «ни пуха, ни пера», глава охотничьей организации — здоровый мужик лет шестидесяти — схватил, как медведь, тощего Петровича в объятия:

— Спасибо за мёд! Не забыл, — сказал он прочувствованно. — Ваш мёд совсем другой, полезный.

— Задавишь, Люська, — с нарочитой грубостью ответил Петрович, высвобождаясь. — Ты приедешь к нам?

— Постараюсь. Слушай, останься на неделю? Прямо в воскресенье с поля заезжай к нам. Нина будет довольна. Баньку соорудим.

— Мне на работу в понедельник. И так пришлось брать отгул на пятницу. Осенью приеду — на даче всё закончу и сразу сюда.

Председатель молча пожал мне руку, и мы начали протискиваться к выходу: у дверей за этой сценой терпеливо наблюдали такие же приезжие охотники. Здесь никто не скажет лишнего слова — остаться без заветной путёвки за грубость после такого долгого пути не так страшно, как получить место, куда не полетит даже ворона.

— Старую стоянку на перешейке между двумя озёрами затопило. Едем южнее. Наши уже там, — скомандовал Петрович.

Последние вёрсты. Проскочив через деревню, мы вновь выезжаем в поле. Я следую указаниям Петровича: в этой степи легко попасть в беду. Кроме заболоченных участков встречаются зыбучие пески. И то, и другое в темноте практически незаметно.

Как приятно неожиданно увидеть костёр посреди сереющего поля! Ребята встали за небольшим холмом — так есть хоть какая-то защита от ветра. Мы подъехали к широкой площадке, но Петрович указал точнее, куда мне встать: в этот раз приехало много незнакомых людей. Вот в сторонке от всех стоит восьмидесятый «Крузер» — ага, а это, вроде, наши.

Лагерь полнился сытым гулом. У нескольких групп автомобилей были разведены небольшие костры. А в самом центре трещал основной, большой. Рядом стояли добротные деревянные столы из необработанной доски и длинные лавки. На них сидело несколько человек, другие же стояли вокруг костра и подходили к столам лишь для того, чтобы налить себе или взять кусок варёной баранины.

Над пламенем висел огромный казан, куда время от времени два здоровых мужика подбрасывали тут же рубленное мясо и подливали воду — шурпа. Это Сашка и Генка, два старых кореша Петровича. Увидев его, идущего как шатающийся на ветру шест, они дружно загудели и грузным шагом пошли навстречу.

Мы уже приступили к ужину, а к берегу всё прибывали и прибывали машины. Джипы, джипы, среди которых затесалась пара «буханок» — местные егеря заскочили, чтобы провести инструктаж.

Весенний ветер норовил сдёрнуть дорогие палатки, сдуть раскладные кресла и сорвать кепки с разгорячённых добрым приёмом гостей. Вот уже началась демонстрация оружия под правдивые охотничьи рассказы.

Разговоры становились всё громче, раскатистый смех тонул в темнеющей степи — туда, где местными мужиками уже давно были загодя выкопаны и обустроены скрадки для выжидания птицы.

Гости были сплошь богатые и знаменитые: крупные бизнесмены, чиновники, главврачи. А началось всё много лет назад с простого случая. Местные мужики Сашка Бурка и Генка Перепал повстречали здесь худощавого, одноглазого чалдона, приехавшего из соседнего сибирского региона на утиную охоту. И так они сошлись-сдружились, что вот уже более двадцати лет каждый год встречают его весной и осенью, а когда и зимой.

С тех пор компания разрасталась как снежный ком: сначала знакомые чалдона, потом знакомые знакомых… И из тихого, почти священного обряда охота здесь для некоторых постепенно превратилась в место для решения вопросов, статусных переговоров и пьяных сделок.

А мы приехали за романтикой.


Глава 6. Одинокий выстрел


В предрассветной мгле субботы лагерь опустел — охотники расходились по позициям. Но разбились на группы. Одна из них, ведомая крупным сибирским олигархом, двинулась к «запретке» — небольшому, густо заросшему камышом водоёму на самом дальнем краю поля. Там, укрывшись от ветра, перед последним перелётом отдыхала огромная стая гусей.

Темнота скрыла это нарушение правил от глаз егерей. Впрочем, связи олигарха и статус его спутников позволяли им плевать на запреты и возможные последствия.

Остальные охотники заняли законные окопчики в паре километров от лагеря. За их спинами чернело ещё одно озеро — огромное, дикое и почти непролазное.

И тогда грянул выстрел. Вопреки неписаному, но непреложному закону степи, олигарх или кто-то из его свиты убил сторожевого гуся. Это птица-разведчик. Она первой облетает утренний маршрут, и если всё тихо, возвращается к стае, после чего птицы поднимаются в небо ровными, заставляющими замирать сердце косяками.

Гусь-сторож упал замертво. Охота была сорвана, не успев начаться.

Охотники из своих окопов молча наблюдали, как группа олигарха возвращается с добычей. Эта процессия демонстративно шла несколько километров по степи под тяжёлыми, разочарованными взглядами товарищей.

Мужики начали вставать из укрытий и зачехлять ружья. Охота пропала. Большинство ехало сюда именно на гуся, а утка… утка была так, баловством.

В лагере свита олигарха уже разворачивала столы, шумно приглашая всех «похмелиться». Лишь немногие из вип-персон, скрепя сердце, разделили с ними эту трапезу. Мы вместе со своими спутниками — Петровичем, Виктором и его сыном Виталием — молча прошли мимо, направляясь к своему, отдельному костру.

— Что это за люди? — тихо спросил я, кивнув в сторону пирующих.

Петрович, угрюмо разжигая дрова, сплюнул:

— Тебе зачем? Так, всякая богатень высокопоставленная из нашего города. Чинуши, врачи… Олигарха этого я вообще впервые вижу. Сидеть с ними за одним столом, как вчера, больше не буду.

— Это Загаутдинов, очень большой человек, — уважительно сказал Виктор, указывая на невысокого плотного брюнета, который вальяжно развалился в кресле отдельно от остальных. Возле него крутился статный мужчина за пятьдесят с лицом полковника Знаменского из старого советского детектива.

Я заметил, что между Петровичем и нашими спутниками — Виктором и Виталием — тоже чувствовалось натянутое, ледяное молчание. Я списал это на тяжёлый характер Петровича: тот был язвителен, прямолинеен и суров. Обычный рабочий, всю жизнь проведший на гигантском советском заводе, а теперь трудившийся на его «осколке» — частном предприятии. Петрович был мастером от бога, способным заменить любого начальника цеха, а главное — он был родоначальником этой охоты и пользовался непререкаемым авторитетом у местных. Именно поэтому вип-персоны, несмотря на свои чины, старались с ним не связываться.

— Ну что, звездолаз, поохотились? — язвительно бросил Петрович, повернувшись к Виктору.

Я почувствовал некоторую неловкость. Не люблю я скандалы. И так что-то стало тоскливо, а хотелось сохранить хотя бы остатки этих выходных в памяти как нечто приятное. Виктор мне поначалу понравился: несмотря на грузную, непривлекательную внешность, он обладал мягкими манерами, был обаятелен и даже услужлив. Меня он сразу стал ласково называть «Игорюшей», словно старого друга или сына.

— Почему звездолаз? Он у нас больше по звёздам специалист, — расхохотался Петрович, опрокинув стопку.

— Вы женский врач? — спросил я у Виктора.

— Да, работал. Вон с ним, — Виктор указал на моложавого мужчину с аккуратными чёрными усиками и седыми висками, выбивавшимися из-под дорогой охотничьей бейсболки.

— Я давно знаком с Сергеем Сергеевичем. Хороший человек и, про него говорят, врач от бога, - заметил я важно, словно это моя заслуга.

— Сергуня да — хороший врач. С общаги меда дружим. Ещё двое ребят пошли в санэпидемстанцию. А знаешь, как про нас тогда говорили? Оба-оба, три долбодоба. А четвертый долбодоб всю общагу передоб.

Виктор задорно засмеялся над своей шуткой, краснея то ли от водки, то ли от стеснения.

— Это про вас? — совершенно обескураженный, спросил я.

— Ну а про кого же, — добродушно дохохатывая, подтвердил мою догадку он.

— Специалист, — язвительным тоном протянул Петрович между затяжками. — Что ты его слушаешь, наливай давай, Люська, — неожиданно панибратски обратился он уже ко мне.

«Люська» — одно из тех сорных, озорных выражений Петровича, за которые ему наверняка не раз приходилось терпеть расплату в жизни. Но те, кто был хоть немного с ним знаком, прощали ему его чудачества. Все знали Петровича как беззлобного, абсолютно бескорыстного и порядочного человека. Худой как щепка, на шестом десятке он был сложен как стайер и оставался невероятно выносливым — генетика и юношеское увлечение спортом до сих пор выгодно выделяли его среди раздобревших охотников.

Виктор отмахнулся и потянулся за полуторкой «Жигулёвского», а я внимательнее посмотрел на него и на его сына.

Рядом сидел Виталий. Отец и сын были похожи как две капли воды — оба плотные, круглые, разве что у младшего щёки горели ярким румянцем, за которым прятались вечно насмешливые, сытые глаза.

Виктор когда-то действительно был талантливым гинекологом. Но из государственной больницы ушёл сразу, как только они с напарником смогли купить частный аппарат УЗИ. Вектор сменился — теперь только деньги. Потом случилась какая-то тёмная история с жалобой пациентки на неэтичное поведение, но Виктор вышел сухим из воды. Жена от него ушла, а сын остался с ним, занявшись перегоном автомобилей.

После завтра, Виктор с сыном зачехлили ружья и предложили пройтись:

— Давайте хоть в камышах посидим, покараулим дневную птицу. Вдруг повезёт? Всё равно вечером уезжать, охоты нормальной уже не будет.

Петрович даже не поднял головы:

— Мне до этих птиц дела нет. Я их не растил, не мне их и добывать.

Глава 7. В камышах

В густых прибрежных кустах они разделились. Виктор с сыном ушли направо, я взял левее, пробираясь сквозь сухой камыш.

Вдруг тишину разорвал хлёсткий выстрел. Над зарослями с шумом взметнулась стая. В предрассветной мгле контуры птиц казались огромными, и всё же я засомневался, что это гуси: каким-то необычно тяжёлым был их полёт и форма клюва. Я вскинул двустволку, поймал на мушку тёмный силуэт. Чёрт, баклан! Где-то рядом грянул ещё один выстрел. И я потянул спусковой крючок.

Птица грузно рухнула в заросли. Продираясь к ней, я ещё за десяток метров почувствовал резкий, бьющий в нос запах рыбы. Только он — большой баклан — мог дать такой концентрат вони. Что ж, хотя бы какая-то польза охотхозяйству: большие бакланы стали настоящим бичом местных угодий. Огромные стаи этих прожорливых птиц наносят тяжёлый урон озёрной экосистеме, уничтожая рыбу и гнездовья других пернатых.

И всё же охота не задалась. Вслед за чёрными птицами буквально над моей головой, медленно, словно во сне, пронеслись три пары огромных лебедей. От неожиданности я даже пригнулся. Они скрылись из виду за стеной камыша. Затем я увидел, как они заходят на круг, и один из них внезапно теряет высоту, а после просто сваливается вниз. Утро уже было в самом разгаре — повсюду понеслись табуны уток, от горизонта до горизонта звучала непрерывная канонада.

Но я приехал за полторы тысячи вёрст не за ними. Гусей не было. Те редкие стаи, чьи голоса были слышны в небе, шли на недосягаемой высоте.

Теперь я окончательно убедился в справедливости своих нехороших предчувствий. Ведь я почему-то с самого начала не хотел ехать. Ещё прошлой осенью вся эта разрастающаяся, разношёрстная и малознакомая команда показалась мне неподходящей компанией. А теперь вот это всё... Разочарованный и злой на самого себя, я пошёл назад к лагерю.

Когда я вернулся к стоянке, лагерь почти опустел. Костёр сиротливо догорал, дорогие джипы исчезли. У огня рядом со своей палаткой сидел в кресле олигарх и курил сигару. На лице его сияло абсолютное самодовольство.

— Идите, попробуйте гуся! — крикнул один из его миньонов.

Я показал на баклана, держа его за длинную шею:

— И вы моего.

Ребята рассмеялись и продолжили свой завтрак.

Я подошёл к местным. За столом сидели только деревенские мужики, молча допивая водку. Очередная машина тронулась с места и, выехав на дорогу, помчалась к селу, поднимая тучи серой пыли.

— А где все? Что случилось? — растерянно спросил я.

Сашка Бурка подвинул мне большую миску с мясом:

— Перекусывай давай. А этого не выбрасывай. Положи подальше, я потом заберу. Подкопчу — пальчики оближешь.

Пока я относил в сторону свой зловонный трофей, из камышей вышли Виктор и Виталий. Они быстро, суетливо начали закидывать вещи в багажник своей машины.

— Мы тоже снимаемся, Игорюша, — мягко улыбнулся Виктор. — Поехали с нами? Чего тут ловить.

— А Петрович? — Я кивнул на палатку, откуда доносился тяжёлый храп. — Он же пьян, мы его сейчас не погрузим.

— Ну, как знаешь, — пожал плечами Виталий, захлопывая дверь.

— Стойте! — вдруг раздался крик. К машине Виктора бежал мужчина. Это был тот самый спутник олигарха с лицом полковника Знаменского. — Вы же врач?

— Что случилось? — обернулся Виктор.

— У нас мужика клещ укусил. Утром не пошёл с нами, думали — похмелье. Потом смотрим, за ухом — вот такой! Уже крови напился, раздулся.

Пока Виктор разбирался с пострадавшим, Виталий нетерпеливо оглядывался по сторонам. Тут я заметил, как со стороны деревни к нам на всех парах, подпрыгивая на ухабах, летит потрёпанный «УАЗ». Прошло ещё минут десять, и из машины на ходу выскочили хмурые егеря.

— Кто сейчас стрелял в камышах?! — в упор спросил старший.

Я, несколько растерявшись от такого напора, ответил:

— Я стрелял.

— Оружие к осмотру! Давай документы.

Егерь взял мою двустволку, заглянул в стволы.

— Ты лебедя убил, парень. Понимаешь, что это статья?

— Какого лебедя?! — вскипел я. — Это невозможно! Вон там баклан лежит. Я сегодня сделал единственный выстрел. А второй ствол у меня чистый. Смотрите, ружьё я не чистил!

Егеря переглянулись.

— Выстрела было два. Почти одновременно. В степи слух далеко идёт, — хмуро процедил старший. — Мы за вашим лагерем наблюдали. И видели, что из камыша возвращались три человека. Ты с кем ходил?

Я промолчал. Виталий заметно заёрзал в салоне автомобиля.

— Кто-то был... Я в темноте не разглядел, — уклонился я от прямого ответа.

— Они только что уехали! — вдруг крикнул Виталий из машины, пытаясь отвести подозрение от своей семьи.

Старший егерь резко повернулся к нему:

— Покажите ваши документы и оружие.

— Да мы вообще не стреляли! Даже ружья из чехлов не доставали, просто гуляли! — запричитал Виталий.

— Может, в камышах ещё кто-то был? — спросил я егеря, принимая назад своё ружьё.
Два егеря, ничего не ответив, развернулись и пошли в сторону камышевых зарослей. Над полем кружились пять лебедей.

В стане олигарха между тем всё резко изменилось. Загаутдинов хмуро стоял и глядел, как его люди под присмотром Виктора переносили укушенного мужчину в салон одного из джипов. Вещи вип-компании были собраны за считаные минуты. Виктор в сопровождении Знаменского подошёл к своей машине, собираясь сесть за руль, но дорогу им преградил оставшийся у костра егерь.

— Стоять. Пока не вернутся те двое, никто никуда не поедет.

— Послушайте! — сорвался на крик Знаменский. — У нас человек умирает. Нам нужен доктор! В машине. Пока мы его, — он показал в сторону джипа, —  довезём до города, до больницы... Сегодня выходной, вы понимаете, что это значит?!

— При чём тут вы? — отмахнулся егерь. — Вы езжайте, с вами уже разобрались. А он здесь останется.

— Там же директор Н-ского завода! Вы вообще понимаете, что говорите? Если он умрёт, вы лично будете отвечать?! — Знаменский рванул егеря за рукав, отвёл в сторону, что-то быстро заговорил и сунул под нос какое-то удостоверение.

Егерь потемнел лицом, отвернулся и отошёл к столу, где мирно посапывали Бурка и Перепал. Целые сутки местные мужики принимали гостей, готовили, работали без отдыха и теперь забылись тяжёлым сном прямо за столом.

— Как же вы так, а?.. — с горьким упреком негромко обратился к спящим землякам егерь.

Знаменский быстро сел в автомобиль Виктора, а сам Виктор послушно перебежал в джип олигарха, где лежал больной директор. На ходу захлопывая двери, автопроцессия поспешно выдвинулась со стоянки.

На опустевшей охотничьей стоянке остались только мы с Петровичем, двое его верных деревенских друзей и хмурый егерь. Все смотрели в степь, ожидая возвращения его товарищей.

Глава 8. Похмелье


Проснулся Петрович. Он осмотрел вечно прищуренным взглядом лагерь и совершенно невозмутимо отошёл в сторону отлить.

Я сел у костра и смотрел на тяжёлое от снежных облаков небо. Табунки уток всё так же метались над степью. Звуки выстрелов, доносившиеся издалека, становились всё реже и реже. Где-то выше облаков послышался крик журавлей. Стало невыразимо тоскливо на душе.

Петрович перекинулся с друзьями парой коротких фраз, обернулся в сторону, куда ушли двое егерей, и коротко поприветствовал третьего, оставшегося у лагеря. Потом он принёс бутылку пива и молча протянул мне. Я отказался.

— Петрович... Что за человек этот Виктор?

Похоже, Петрович так мучился с похмелья, что язвить в полную силу у него просто не было сил.

— Да звездолаз, — глухо отозвался он. — Пообещал машину пригнать. Я говорю — дорого. Он: сам тогда перегоняй, из Владивостока. Ну, поехали вместе. Купили. Я же видел, что он там сверху себе нажил чуток... Ну да ладно, думаю — специалист.

Петрович уже понемногу начал поправляться, поэтому этот свой любимый термин произнёс с прежней, привычной язвительностью. Он отпил из бутылки и продолжил:

— Погнали три машины: я, Витя и сынок его, Виталя. И под Сковородино попали в жуткую гололедицу. Трасса — чистое стекло. И вот на одном участке видим: посреди шоссе две легковушки всмятку. Лобовое. Из обоих радиаторов пар валит, жидкость охлаждающая из-под капотов течёт... И течёт, понимаешь, свежая — до обочины ещё добежать не успела. Минут пять назад рвануло, не больше.

Петрович поднял на меня свой единственный, колючий и пронзительный глаз:

— Я по тормозам, выскакиваю. Водители в обеих машинах без сознания, зажаты железом. А Витя с сыном... они притормозили, посмотрели через стёкла — и по газам. Мимо поехали. Мне некогда было им вдогонку орать, в одной из машин под капотом уже полыхнуло. Я за огнетушитель, давай сбивать пламя. Потом фуры подошли, мужики высыпали, начали ломами двери отжимать, пострадавших доставать... Скорая уже ехала, сирены слышны были. Ну, раз люди появились, я сел за руль и поехал догонять своих.

Петрович прокашлялся. Его худые, крепкие пальцы с въевшейся под ногти заводской чернью до хруста сжали пустой пластиковый стакан.

— К вечеру проезжаю мимо придорожного кафе в глухой деревушке. Смотрю — эти тоже здесь. Захожу. Тепло, музыка играет. И Витя сидит за столом, чистенький такой, водочку пьёт. Я к нему подхожу, придушить готов: «Ты же, звездолаз, людям не помог?! Ты доктор или кто?» А он мне так спокойно: «Валерик, им уже никто не поможет. Конский хлыст, конец пути».

Петрович подвёл ребром ладони к горлу. Я понял, что Виктор, скорее всего, имел в виду хлыстовую травму — инерционное смещение шейных позвонков, мгновенно убивающее человека.

Я живо представил эту сцену в придорожном кафе: как Виктор смотрит на взмыленного Петровича своими масляными, сытыми глазками, ласково улыбается и говорит: «Давай, Валерик, садись! Девушка, дайте нам ещё графинчик и горячего...»

Петрович замолчал, глядя на догорающие угли.

— Я прибить его там хотел. А тут ещё заходит сынок его, Виталя. Сияет весь, как начищенный пятак. Витя ему: «Ну как?» А этот боров смеётся: «Да нормально. Она сто рублей просила, а я ей полтинник сунул. Сказал — если не согласна, пусть своего принца на морозе до утра ждёт». И они как заржут в два голоса... Дружно так, по-семейному.

— Кто просила? — не понял я.

— Да девка местная, проститутка, — глухо ответил Петрович. — И тут в это же кафе заходит девчонка. Ребёнок. На вид лет пятнадцать, раздетая почти, замёрзшая вся. Подходит к стойке и трясущимся голосом водку заказывает, чтоб согреться. А Виктор на неё посмотрел, улыбнулся своей улыбочкой, поворачивается ко мне и говорит: «О, Петрович, вот и она. Иди, расслабься, погрейся с девочкой...»

Петрович достал сигареты. Долго прикуривал — тремор в руках и ветер никак не давали ему пустить ароматный дымок. Наконец он глубоко затянулся, выдохнул серую струю и добавил совсем тихо:

— У меня ведь дочь... Почти такая же. Он крёстный ей. Роды у нас принимал. Кабы не он… А врач он хороший. С тех пор вот ездим.

Петрович поднялся и пошёл к друзьям — к длинному деревянному столу местных мужиков. Санька разливал по тарелкам дымящуюся на ветру шурпу, Бурка резал хлеб и свежие овощи. Егерь стоял у раскрытой двери уазика.

Глава 9. Возвращение

Я отказался от приглашения. Есть совсем не хотелось. Оглянувшись на егеря, пошёл к ближайшему озерку, что лежало пониже стоянки. Над ним летали кулички и о чём-то грустно переговаривались. Ветер был всё таким же сильным и солёным, но уже потеплел — солнце вставало над степью. Издалека доносились задорные голоса петухов.

По степи от камышовых зарослей возвращались егеря. Один из них нёс лебедя. Шея птицы безжизненно свисала, а голова с чёрным клювом при каждом шаге билась о длинный резиновый сапог.

Я повернул к лагерю. Оставшийся у костра егерь бросил короткий взгляд на своих коллег, затем перевёл глаза на меня. Старший подошёл к нашему столу, бережно опустил птицу на брезент и посмотрел на притихших Бурку, Перепала и Петровича.

— Поохотились? — с мрачным цинизмом спросил он, не ожидая ответа.

Мужики сидели хмурые, уставившись на безжизненное тело.

— Твоё счастье, парень, что один ствол чистый. Дважды так даже из полуавтомата быстро не стрельнешь, — негромко сказал мне второй егерь, пряча бланки протоколов в планшет. — И Сашка с Генкой за тебя поручились. Да, Валерий Петрович? Что председателю передать?

Егеря загрузились в свой потрёпанный «УАЗ» и уехали.

Солнце уже припекало. Стало жарко. Лёт прекратился. Степь затихла. Только кулички на маленьком озерке вспархивали и грустно перекликались, да лебеди тревожно вскрикивали где-то далеко в камышах.

Мы начали собираться. Петрович, всё ещё бледный и угрюмый после перепоя, молча закидывал в багажник палатки. Я кое-как выпросил у него телефон Виктора. Перед тем как сесть за руль, отошёл к обрыву, где едва ловила сеть, достал телефон и набрал номер. Абонент был недоступен.

Прощание вышло сухим. Мужики молчали и как-то исподлобья смотрели на меня. Мне хотелось кричать, что я не стрелял в лебедя, но я вовремя себя сдержал.

— Может, останешься, Петрович? — обнимая его, спросил Перепал. — У меня дома такой самогон! И отоспишься немного. Игорюха, поехали. Гуся твоего приготовим?

В голосе Гены было что-то такое, что не позволяло ошибиться в толковании его предложения. Если бы не Петрович, они бы уехали ещё до возвращения егерей. А теперь мне любезно предлагали скоротать время в ожидании прощального застолья. Вряд ли здесь будут рады видеть меня снова.

Обратный путь был наполнен совсем другими ощущениями. Вместо дороги перед глазами стоял тот несчастный лебедь. Внутри оставались только опустошение и злость.

Как только мы подъехали к большому городу, я вновь набрал Виктора.

Он ответил быстро. На том конце провода звучал спокойный, сытый голос, за которым гудел дорогой автомобильный салон.

— Да, Игорюша! — ласково, как всегда, отозвался Виктор. — Как вы там? Петровича погрузил? Мы уже доехали до окружной больницы. С директором всё в порядке, сыворотку ввели...

— Чё там, гуся сварили? — послышался довольный смех Виталия.

— Виктор, — охрипнув от волнения, начал я. — Егеря нашли лебедя. Убитого. Скажи, кто стрелял?

На том конце провода повисла короткая пауза. Потом послышался тихий вздох Виктора.

— А зачем тебе это, Игорь? — спокойно спросил он, не рассчитывая на ответ. — Что это изменит? Знаешь, сколько их без нас отстреливают в санитарных целях? Нет? Так вот забудь. Береги здоровье и Петровича там не растряси.

В трубке пошли короткие гудки.

Всю обратную дорогу я молчал. Полторы тысячи километров казались бесконечными. Дорога несла меня домой, но, казалось, и сам дом теперь был пуст. Пёстрая лента впечатлений сменилась серым фоном, который был мне совершенно безразличен. Это походило на бегство.

Петрович выспался, выпил пива и, устав слушать радио, поначалу пытался шутить, вставлял свои смешные словечки. Но мне хотелось тишины. Я просто смотрел на асфальт, временами покручивая баранку.

К вечеру, когда до города оставалось совсем немного, Петрович замолчал. Он долго всматривался в мой профиль своим единственным колючим глазом, а потом тяжело вздохнул.

— Ладно тебе, Люська, не перекосячивайся, — неожиданно мягко, без прежней издёвки произнёс он. — Подумаешь, гуся не взяли. Поехали ко мне на дачу в следующие выходные? А?

Я промолчал, не отрывая взгляда от дороги.

— У меня там, на озере за участком, уток — тьма, — продолжил Петрович, и в его голосе прорезалась охотничья бравада. — Больше, чем мы здесь видели. Даже если не будет её, к чёрту — просто посидим спокойно. Что мы, не настреляемся ещё?

Я сглотнул вставший в горле ком. Петрович говорил от души. И что я в самом деле раскис, как баба? Ещё и тоску на всех навёл. Скоро буду дома, брошу всё и напьюсь чаю. С шоколадкой? А может, выпить?

Я повернул к нему голову и постарался улыбнуться. Машину качнуло, Петрович правой рукой придержался за потолочную ручку. На безымянном пальце тускло блеснуло широкое, старомодное обручальное кольцо.

— Ладно, Петрович. Давай съездим. Только... а жена твоя против не будет? Столько выходных подряд из дома пропадать.

Петрович отвернулся к боковому стеклу, за которым стремительно густели сумерки. Он достал из пачки сигарету, но прикуривать не стал, просто крутил её в худых, испачканных мазутом пальцах.

— Не будет, — глухо ответил он. — Умерла она. При родах.