Демоны болот
Тёмно-бордовым окрасило закатное солнце лежащий тонким слоем снег. Укрытая им степь протянулась от края до края. На юге, за пределами видимой земли, стоял небольшой городок Тобольск. Оттуда шёл Ковбой. Он остановился на привал, и пламя костра играло на его тронутом щетиной лице. Он вглядывался на север, на реденькие кончики деревьев, торчащие из-за горизонта.
Болото.
Он вглядывался в них и вглядывался в себя. Он никак не мог решиться. Было легко пообещать той женщине помочь в уютном баре, где магнитола под потолком играла старые советские песни и желудок согревало приятное тепло крепкого самогона.
Но вот он почти здесь. И цель близка, и в голове всплывают истории о похищенных людях, о монстрах, о демонах, о мутантах. Истории, одна безумнее другой, ибо болото это было клоакой, притягивающей ужасы всех мастей. И никто не решался зайти внутрь, что бы узнать в чём правда, пока Ковбой, словно какой-то герой из древних легенд, не пообещал отправиться туда.
У него была своеобразная репутация в этих местах. Не то что бы доброго самаритянина, но крутого парня. Широкополая шляпа архаического вида, шестизарядный револьвер на поясе и живой конь заместо привычного в этих местах байка. За всё это его и прозвали Ковбоем.
Но он не был героем, и он не был лихим парнем. Он согласился помочь, потому что не смог отказать в тот момент. Потому что сказать нет той женщине с заплаканным лицом и голосом, срывающимся на визг, было просто невозможно. По злой превратности судьбы он был там в тот вечер и по какой-то неведомой причине она избрала именно его своей жертвой.
У него была особая репутация в этих местах. Странно, но как будто бы только в тот момент он осознал это. Когда взгляды устремились на него и была в них... Надежда?
Эти жуткие болота. Жить здесь, словно приютить под боком монстра. Слишком много детей исчезло в этих местах. Слишком много матерей, на чьих лицах навсегда отметилась печать утраты.
И когда она обратилась к нему, к чужаку, но чужаку знакомому, словно бы весь город присоединился к её мольбе. По крайней мере та его часть, что топила суровую холодную жизнь тем вечером в горячих напитках бара «У Джимбо».
И он не смог сказать нет. Он не принял решения тогда. Он сказал, что поможет, зная одну простую вещь — к кому бы она не пошла после него, никто бы больше не согласился. Он сказал, что поможет перед всеми этими людьми, думаю про себя, что никакого согласия на самом деле не даёт. Что он может двинуться в другую сторону. Стоит ему покинуть город и ничто не заставит его придерживаться данного в тот вечер общения.
Но он смотрел на кончики деревьев и уже почти ощущал зловонный жар, исходивший от воды, где гниют упавшие стволы и те, что стоят, покрыты ядовитыми грибами и ягодами.
Он не повернул в другую сторону, выехав из города. Он двинулся на север. К болотам. И он продолжал рассказывать себе, что ничего не решил ещё. Что может свернуть в любой момент. Но конь его двигался вперёд, оставляя тонкую прямую тропку следов на снегу и солнце двигалось над головой от его правой руки к левой.
И вот он уже видит кончики деревьев и всё равно думает, что всё ещё может свернуть.
Он подъедет к опушке и заглянет внутрь. Завтра к середине дня он будет там.
И только тогда он примет решение. Окончательное и бесповоротное.
2
Он остановил коня на опушке. Среди редких деревьев был натянут полог зелёного голого грунта. Словно кто-то нарисовал границу на земле, с одной стороны чистый белый снег, болото с другой.
Ковбой слез с коня. Животное нервно переминалось с ноги на ногу, било копытами по мягкой земле.
– Спокойно, Вермут, – он потрепал коня по морде.
Сделал несколько шагов к опушке и чуть не провалился, когда покрытая снегом земля утопла под его правой ногой. Граница оказалась обманчива. Он отступил назад. Вглядывался в редкие деревья впереди. У него даже не было ничего, что бы проверить почву перед собой. Сгодилась бы и ветка, но позади деревьев не было, а вереди до них ещё надо было добраться.
Он доверился собственным ногам. Оставляя одну на твёрдой земле и второй ощупывая пространство перед собой, он дошёл до ближайшего дерева. Всё высохшее и промёрзлое, он без труда отломил от него длинный сук и вернулся назад к коню. Внутри седельной сумки небольшой ранец с самым необходимым. Спальный мешок, немного сухой одежды и запас еды на несколько дней. Большую часть припасов придётся оставить вместе с Вермутом, да и самого коня...
– Возвращайся в город, – сказал Ковбой.
И глядя в умные глаза зверя, можно было подумать, что тот понял. Он потрепал гладкую морду, угостил яблоком из седельной сумки напоследок, и снова направился в чащу.
Палкой как тростью ощупывал почву перед собой. Земля пружинила. Он пересёк границу снега. Воздух был по прежнему холодным, но земля стала теплее, согретая водами под грунтом.
Он обернулся назад и увидел, что конь по-прежнему стоит, переминаясь с ноги на ногу, глядя ему вслед. Хорошее животное. Верное. Доброе. Но придётся его оставить. Здесь оно не пройдёт.
Он шёл. Медленно. Аккуратно. Пытаясь держаться поближе к деревьям. Почва возле них должна быть твёрже. Но росли они редко и ему всё время переходилось красться по зелёной поверхности обманчивого грунта. Он ткнул палкой перед собой, и она утопла и что-то хлюпнуло. Земля разверзлась и вытекла небольшая лужица.
Здесь было тихо. Ветер равнин пел вдалеке, едва заметный. Не было птиц. Не было насекомых. Лишь скрипели деревья, не способные дотянуться ветвями одно до другого.
Чем дальше шёл он, тем более безумной казалась вся эта идея. Не храбрость, но глупость. Один человек на огромном болоте. Что мог он?
Он оглянулся и не нашёл коня. Ускакал прочь. Ну и хорошо. Нет пути назад, какой бы глупостью это ни было.
Он шёл вперёд, тыкая палочкой перед собой. Ветка снова пробила дыру в земле, зацепилась за что-то и громко хрустнула. Ковбой чуть не полетел вперёд вслед за ней, но смог удержаться на ногах. Но когда он вытащил палку из лунки, в руках у него остался лишь маленький бесполезный огрызок.
Он осторожно побрёл к ближайшему дереву. Одна нога впереди, рискует уйти под воду, пока вторая остаётся на относительно твёрдой земле.
И вдруг то, что казалось твёрдой землёй секунду назад, разверзлось. И нога которая должна была быть в безопасности начала тонуть. Сначала резко, когда сломался верхний грунт, но потом медленно. Сапог заполнился илом. Вторая нога тоже уходила под воду. Он погружался. Попытался дотянуться рукой назад, к тврёдой земле, но та проломилась. Предательская почва поглощала его.
Он закричал в отчаянии:
– На помощь!
Он кричал, но не было надежды в этом крике. Болото было пусто. Болото было мертво. Он был один. Весь мир сузился до бессмысленных попыток вытащить себя.
– Хоть кто-нибудь!
Барахтался, пытаясь найти опору, но от этого погружался лишь сильнее. Ил и тина, и горячие воды сковали его. Тянули внизу в глубины подземного ада. Он пытался судорожно соображать. Придумать хоть-что. Уцепиться рукой, найти опору. Пальцы нащупывали лишь мягкий подобный грязи слой. Ноги медленно тонули в ватном одеяле. Мысли метались в голове, но ни одна из них не была полезной. Неужели вот оно? Неужели это конец? Какого чёрта он вообще забыл здесь? Голубое небо казалось так близко. Земля казалась так близко. Так близко и так далеко.
И вдруг откуда ни возьмись тишину прорезал ответный крик:
– Э-ге-гей, – бодрое и почти залихватское.
– Я здесь! – кричал Ковбой.
Он ушёл уже по пояс в ил.
– Иду! продолжайте кричать! Что бы легче найти!
И Ковбой кричал.
– Я здесь!
– Я здесь!
– Я здесь!
Он увидел его среди деревьев. В куртке защитного зелёного цвета и в нелепой панамке. С белой бородой, видневшейся издалека и с двумя лыжными палками. Он шёл торопясь, но не забывая проверить каждый шаг, посильнее ткнув перед собой одной из палок. Он приближался, а Ковбой продолжал уходить под воду. Ноги промокли, и земля уже почти дошла у него до груди. Вода была такой странно горячей рядом с зимним холодным воздухом.
– Я иду! Я иду! – крикнул старик.
Ковбой боялся, что старик не успеет. Он уходил под воду. Медленно, но неуклонно. Погружался. Чувствовал противный тухловатый запах от потревоженной воды.
– Пожалуйста, – он хотел закричать, но получился лишь тихий вздох.
Его грудь погрузилась в ил. Почти по шею. Он держал руки над головой.
Старик остановился у ближайшего дерева. Размотал верёвку, повязанную вокруг пояса и спешными уверенными движениями обвязал вокруг тонкого сухого ствола. Кинул другой конец Ковбою и тот схватился за неё, как за последнюю надежду. Попытался подтянуть себя, а старик тянул с другой стороны. Погружение остановилось. Тина, дошедшая уже почти до горла, начала медленно отступать вниз. Они оба тащили верёвку изо всех сил. Ковбой перебирал руками, словно при восхождении и старик помогал, тянув её, с другой стороны, стараясь держаться поближе к дереву.
Тина отступила до пояса. Дело пошло легче. Весь мокрый, с тухлым запахом застоявшейся воды в носу, он выбрался на твёрдый грунт и рухнул на спину. Смотрел на жидкое серое небо и под бешеный стук сердца, начинал понимать, что выжил.
3
– Значит птицы, – сказал Ковбой.
Чай на столе, шляпа висит на крючке перед дверью. Окно приоткрыто, а в печке тлеют угли. Здесь было тепло, но не жарко.
– Сейчас это место выглядит, конечно, не очень примечательно, – Василий Петрович сделал большой глоток из своей чашки. – Но вот дождитесь весны и здесь всё зацветёт и птицы вернутся.
Ковбой откинулся на спинку стула. Пейзаж за окном выглядел не просто не примечательным. Он выглядел, откровенно говоря, зловеще.
– Как давно вы здесь? – спросил Ковбой.
– Тридцать лет.
Старик бросил взгляд на полку у себя за стеной, и Ковбой увидел там несколько стопок тетрадей.
– Это довольно примечательное место, – сказал Василий Петрович. – из-за подземных вод и вообще. Когда я приехал сюда здесь было немало других... людей.
– Вы в курсе?.. – Ковбой замялся. – Что конец света вроде как наступил. – Он усмехнулся. – Вы в курсе что произошло?
– У меня есть радио, – сказал Василий Петрович.
– Радио?
– Я слышал. Следил, за тем, что происходило.
– Почему вы здесь? – Ковбой смотрел на старика. Он сделал глоток, он не хотел давить на него.
– Как я и сказал. Это примечательное место. Птицы — моя специальность. Но я изучаю и записываю всё, что нахожу.
– За тридцать лет можно, наверное, описать каждый клочок земли здесь.
Он пожал плечами.
– Как далеко вы ходите? Насколько глубоко?
– Не очень-то и глубоко на самом деле. Местные предостерегли меня. Там дальше начинаются священные места для них.
Ковбой отложил чашку.
– Местные? – спросил он.
– Чуть дальше на север. Немного на запад. Они сами находили меня. Я бывал в их поселении пару раз. Они... Они живут здесь очень давно.
Мог ли старик что-то знать? Ковбой встал. У порога подсыхал его постиранный ранец. Внутри в маленьком полиэтиленовом пакете была фотография.
– Вы слышали слухи про эти места? – спросил Ковбой.
– У меня есть радио, – повторил старик.
– Оно всё ещё работает? Кто-то передаёт?
– Я слышал рассказы. Легенды точнее. Я сам... – он словно задумался на мгновение. – Я слышал звуки, – сказал он. – Рёв, наверное. Рёв медведя, но... Издалека. С севера.
Ковбой достал маленькую фотокарточку. Положил на стол, чувствуя себя следователем из старого телесериала.
– Вы видели эту девочку?
– Нет, – старик едва взглянул. – Я не видел здесь никого уже очень давно.
– Других пропавших детей.
– Я слышал слухи. Я не видел ничего. Это просто лес. Просто болото. Я живу здесь. Это не какая-то обитель зла.
– Что за звуки вы слышали?
– Медведь. Наверное, всего лишь медведь. Просто ночью один в лесу воображение может разыграться и прислышаться всякое.
– Что вам прислышалось?
– Что он говорил, а не просто рычал.
– Говорил что?
– Я не знаю. Слова, которые я не смог разобрать. Русские слова. «Пойдём», может быть. И ещё «Стой», может быть.
– Это было давно?
– Это было не один раз.
Старик встал у окна, попивая чай, глядя на мёртвые деревья и обманчивый зелёный ковёр.
– Я тридцать лет уже здесь, – сказал старик. – Как я и сказал. Здесь были волки и медведи раньше. Летом. После того как бомбы упали, вся крупная дичь ушла куда-то. Остались птицы и насекомые, а зимой даже они словно бы вымирают. Птицы улетают. Насекомые... Я пытался проследить, но я не понимаю, куда они исчезают. Я слышал волков, когда заходил слишком далеко на север. Как будто бы две стаи переговаривались.
– Они ушли вглубь леса?
– Похоже на то. Я не захожу туда. И не только из-за предупреждений. Земля там... Земля там не такая как здесь.
Ковбой спрятал фотографию обратно. Он подошёл к полке. Взял тетрадь сверху. Старик не стал возражать. Внутри действительно зарисовки птиц и строчки усеянные аккуратным подчерком. Описания. Какие-то термины, которых Ковбой не понимал. Он вернул тетрадь на место.
– Вы знаете, что бомба упала на болото? – спросил Старик.
– Я не знал. Я думал так далеко на восток не было целей.
– Может по ошибке. Очень далеко на севере. Но всё ещё в болотах. Я видел отсюда. Огромный гриб. И после этого звери ушли. И птицы улетели посреди лета. Вода вскипела. Серьёзно. Здесь тёплые источники, но после взрыва пар шёл из земли несколько дней. И так не должно быть. У этого нет объяснения.
Он помолчал. Лишь тихий ветер за окном. Треск ветвей, словно неспешные разговоры деревьев.
– Я хочу найти этих местных жителей, – сказал Ковбой.
– Это не сложно. На северо-запад отсюда. Почти по прямой. Вы увидите тропы. Впрочем, будьте осторожны. Тропы на болотах не то, что тропы в лесу. Где земля прохожена она может провалиться ещё легче.
– Вы не проводите меня?
Старик помотал головой.
– У них город на сваях, – сказал он. – Прямо посреди самой топи. Над резервуаром питьевой воды. Они жгут костры по ночам. Вы увидите их. Услышите.
Ковбой сверлил его взглядом, а старик смотрел в окно.
– Я не очень люблю людей, – сказал старик. – Вы уж не обижайтесь. Одному мне спокойно, а от людей у меня начинается хандра.
Ковбой кивнул, словно старик мог увидеть его жест спиной.
– Вы можете остаться на ночь, если хотите, – сказал Василий Петрович. – Пока вещи не просохнут.
И Ковбой ещё раз кивнул. У него и у самого начиналась хандра от этого места.
4
Ковбой двинулся на северо-запад. Сжимая в руках подаренную лыжную палку, он медленно брёл вперёд под звуки далёкого ветра и медленный перехруст ветвей в тишине. Солнце вскарабкалась в небо и опустилось за горизонт, а ни пейзажи, ни звуки так и не сменились. Чем дальше на север, тем теплее становился воздух, но в остальном...
Ночь была прохладной и тихой. Спальный мешок на мягком зелёном ковре. Здесь у земли пахло тиной и мутью.
И наутро он двинулся дальше. Простой вопрос остался не задан — а как далеко ему идти?
Держась поближе к деревьям, тыкая палочкой в землю, так что оттуда тонким ручейком порою выливалась болотная мутная вода, он шёл вперёд.
Прошло несколько дней. Его рюкзак пустел, но о голоде пока можно было не волноваться. Он видел грибы на стволах, в ядовитости которых не был уверен. И кусты ягод, ярко красного цвета и странной формы, напоминающей ожившую опухоль. У него был неплохой фильтр, но глядя на мутную дрянь, сочащуюся из земли, не был уверен в его эффективности. Он надеялся добраться до деревеньки гораздо раньше, чем что-либо из этого станет проблемой.
Он считал дни. И на третий день, а точнее ночь, он услышал о чём говорил старик. Рёв, громкий, но далёкий, словно на другом конце земли. Он был уверен, что не слышал никаких слов, но что-то было не так в этом рычании, с этим он был согласен. Он словно замедлялся и ускорялся, закручивался и извивался как уж. Не похожий ни на какой язык Ковбою известный, но на некий иной, чуждый и оттого зловещий.
Он слушал в темноте, как звук прекращался и возобновлялся. То тише, то громче. То ближе, то дальше. Более низкий сменялся окликом повыше, словно двое разговаривали над болотом. Ковбой прислушивался, забравшись поглубже в спальный мешок, и даже не разбирая слов, животный инстинкт подсказывал ему смысл — «беги». Брось всё и уноси ноги. Вернись на равнину, где всё знакомо, где высокое голубое небо над головой и твёрдая земля под копытами верной лошади.
Он плохо спал в ту ночь. Даже когда далёкие перерыкивания смолкли, он всё прислушивался, но ветер больше ничего не доносил. И когда солнце начало пробиваться сквозь голые ветви уходящих до горизонта деревьев, он встал и пошёл вперёд. На рассвете было проще оставаться человеком, закопать страх поглубже и не обращать на него внимания.
Ковбой шёл вперёд, шляпа на голове, рюкзак за спиной, бесполезный револьвер на поясе и лыжная палка в вытянутой руке помогает находить дорогу словно слепому. Ещё день он шёл по этой мрачной мёртвой земле и когда солнце уже начинало садиться, он увидел дым на горизонте. Сердце застучало, и он не знал был ли то страх или радость.
Он не пошёл быстрее, не хватало ещё утонуть на последнем участке перед конечной целью. Он подумывал остановиться, когда солнце уже совсем село, но в сумерках он увидел зажигающиеся огни и пошёл дальше на запах тепла, едва слышные голоса и треск далёкого костра.
Какое-то движение в темноте. Высокая тень поднялась и кинулась прочь. Звук шагов по дереву. Ковбой нашарил тонкий деревянный настил над грунтом и чуть увереннее пошёл по нему.
Сердце продолжало стучать и среди всех эмоций Ковбой понял, что страх преобладает. Словно зверь внутри пробуждается и животные инстинкты подсказывают, что опасность прячется впереди. Бесполезный револьвер на поясе, дурацкая шляпа на голове. Ковбой входит в город, где ярко сверкает огонь и голоса смолкают при виде его.
5
Когда Ковбой подходит, все взгляды устремлены на него. Девушки в простых белых платьях с лентами в волосах, с косами, доходящими до пояса. Мужчины, одетые столь же просто, обросшие бородами. Они расступаются, словно подпуская Ковбоя к огромному костру. Один человек выходит вперёд. Его одежда кажется более церемониальной. Словно монашья роба белого цвета. Полоска ткани подвязывает доходящие до плеч волосы. В отличие от большинства, он гладко выбрит. Он молчит, как и прочие. Они все ждут чего-то от Ковбоя. И Ковбой ждёт чего-то от них.
Ему хочется потянуться к револьверу. Хочется открыть огонь. Не люди предстали перед ним, но демоны болот. Опасные хищники щерят свои клыки. Он пытается успокоиться. Он лезет в рюкзак, чтобы достать маленькую фотографию в пластиковом пакетике. Под их пристальными неодобрительными взглядами.
Человек в робе шагает вперёд. Он останавливает Ковбоя. Берёт его за руки.
– Мы поговорим, – говорит он.
И он отпускает его руки, проходит мимо, жестом повелевая следовать за ним.
– Потушите костёр, – кивает он на ходу. – Сегодня ритуала не будет.
Ковбой смотрит назад. По-прежнему враждебные взгляды прикованы к нему. Но кто-то бросается прочь, откуда-то появляются вёдра, и вскоре слышится шипение и поднимаемся пар. Ночь становится темнее.
Ковбой идёт следом. Человек в робе движется медленно как король. Но когда он открывает дверь, то Ковбой видит простую ничем не примечательную хижину. Человек разжигает печь для тепла, зажигает свечи на столе в глубине комнаты. Он садится и жестом указывает Ковбою на стул напротив. Свет тускл и в комнате темно. Ковбой занимает своё место. Ему кажется, что он оказался в глубоком подземелье. Сияние луны почти не проникает в маленькое оконце. Комнатка едва ли обставлена. Кровать и столик и больше ничего. Что-то вроде кухни расположилось над печью, но деревянные ложки и каменный нож напоминают о древних временах.
– Что здесь происходит? – спрашивает Ковбой, хотя это вовсе не то, с чего он хотел начать.
Фотография девочки по-прежнему у него в рюкзаке и это то, зачем он сюда пришёл. Но револьвер у него на поясе и Кобой боится, что тот может ему понадобиться.
– Меня зовут Васепа Захревич, и я староста этой деревни, – говорит человек напротив, склонив слегка голову.
– Люди обычно называют меня Ковбой, – он слегка трогает поля своей шляпы, но жест остаётся незамеченным.
– Я хочу спросить прямо, – говорит Васепа. – Чужаки редко появляются здесь. Зачем ты пришёл?
Ковбой слышит какое-то шевеление за дверью, но Васепа не реагирует на него. Его взгляд прилип к незнакомцу в шляпе. Пламя свечи играет в глазах дьявольскими огоньками. Рот натянут в тугую линию.
Рюкзак приставлен к стенке рядом со столом, и Ковбой пытается потянуться туда, чтобы достать фотографию. И вновь Васепа останавливает его, коснувшись руки. Прикосновение горячее, словно в лихорадке.
– Что ты ищешь? – спрашивает он.
– Я хочу показать фотографию, – говорит Ковбой.
– Скажи словом.
– Девочку. Маленькую девочку, пропавшую здесь. Её... – Ковбой теряется под этим взглядом. Он думает о револьвере на поясе. Думает в какую очевидную ловушку попал. – Она заблудилась в этих болотах, – говорит он.
– Маленьким девочкам не место в топях. Она не могла выжить. Трясина поглотила её наверняка.
Холодные слова. Ковбой всё равно хочет добраться до ранца. Хочет достать фотографию, словно щит, способный защитить от этого человек.
– Тебе не стоит находиться здесь, – говорит Васепа. – На твоём месте я бы дождался рассвета и повернул назад. Тебе некуда идти дальше.
– Некуда?
– К северу отсюда священные земли. Туда нельзя. Туда никто не ходит.
Его лицо ничего не выражает. Его голос сух. Только в глазах пламя свечи.
– Ты должен вернуться, – говорит он. – Забудь о девочке.
– Но я... Маленькая девочка пропала в болотах. Я должен найти её.
– Бог прибрал её.
– Вы что-то знаете?
– Я знаю, что ничего хорошего ты не найдёшь здесь. Кто она тебе? Дочь?
– Нет. Никто.
– Тогда забудь. Мы должны заботиться о своих дочерях. Должны заботиться о своих сыновьях. Остальное — тлен.
– Я пообещал.
Его взгляд. Его молчаливый взгляд. Он откидывается на спинку. Словно расслабляется слегка. Словно выдыхает. И затем встаёт и говорит сверху вниз.
– Ты проведёшь у нас ночь и наутро повернёшь назад. Покинешь болота. Никогда не придёшь сюда больше.
Ковбой думает о револьвере на поясе. О людях за дверью. О шести патронах. О том, что никогда не убивал. И не хотел начинать.
– Я пойду на север, – говорит он.
И получает лёгкий кивок. Васепа открывает дверь. Выходит прочь, впускает ветер и холод внутрь. Переговаривается едва слышно с людьми снаружи. Кто-то уходит. Кто-то входит внутрь. Мужчина и женщина. Молодые. Мужчина без бороды. Вокруг лба кусок ткани, словно обруч, серый и грязный. Женщина в холщовом платье, затянутом пояском. Без косы. Длинные волосы свободно развеваются до половины спины.
Они смотрят на него, ждут.
– Пойдём, – говорит Васепа из прохода.
Ковбой поднимается. Берёт ранец в руку, думает о фотографии. Не сейчас. Может позже. Он думает показать её женщине.
Они выходят из хижины. Васепа притворяет дверь, никаких замков. Пламя свечи всё ещё горит внутри сквозь маленькое окошко. Васепа возвращается, чтобы погасить его. А они идут вперёд по дощатой тропке над водой внизу, мерно бьющейся о сваи.
– Куда мы идём? – спрашивает Ковбой.
Но они не отвечают. Они идут медленно, позволяя Васепе нагнать их.
– Ты уйдёшь утром, – говорит он.
Ковбой не отвечает. Не кивает. Он уйдёт. Но он движется дальше. В эти их священные земли.
А стоит ли туда идти? Он помнит ночной медвежий рык, словно демоны переговаривались в ночи. Что-то не так во всём этом раскладе.
– Что там к северу отсюда? – спрашивает Ковбой.
Он замечает, что девушка прислушивается.
– Священные земли, куда чужакам ходить нельзя.
– Но вы ходите?
Васепа идёт у него за спиной, а девушка впереди. И Ковбой видит, что она напряжена. И парень косится на неё. Но вопрос остаётся без ответа. Ковбой тянется к девушке рукой, хочет коснуться её плеча.
– Ты ходила туда? – спрашивает он.
Она оборачивается коротко. Она кажется напуганной. Но никакого ответа Ковбой не получает.
– Мы живём в божественной топи, – говорит Васепа. – Мы подчиняемся божественной воле. Делаем то, что нам говорят.
– Говорит кто?
И вновь вопрос, повисший в воздухе.
– Я давно не разговаривал с чужаками, – говорит Васепа. – И я не проповедник. Мы не стремимся распространить нашу веру, но мы верим, что где-то там живёт тот, кто оберегает нас.
– В центре болот? – говорит Ковбой.
– Да.
Они подходят к небольшой пристройке с большими створчатыми воротами. Слева они приоткрыты и что-то вроде кучки постельного белья сложено внутри. Девушка расправляет матрас. И начинает стелить простыни. Прямо в углу этого грязного амбара. Ковбой замечает стопку полений в углу и какие-то инструменты. Несколько топоров, молотки, пилы. Деревянная тачка в углу, возле поленьев.
Он хочет помочь девушке, но не решается. Парень нагибается к ней, но лишь напрасно лезет под руку и отходит в сторону. Ковбой хочет остаться с ней наедине. Задать пару вопросов. Она знает что-то. Показать фотографию. Он бы сделал это и сейчас, но не под пристальным взглядом Васепы.
– Я ищу маленькую девочку, – говорит Ковбой. – Может кто-то из вас видел её?
Девушка замирает, но лишь на мгновение. Вопрос остаётся без ответа, словно крик о помощи в глухом лесу.
Она заканчивает работу, и все уходят, оставив Ковбоя одного в амбаре. Закрывается дверь. Скрежет дерева о дерево. Его заперли? Он толкает дверь и понимает, что так и есть. Толкает сильнее, ворота качаются и скрипят, но запор твёрдо держит их закрытыми.
Он садится на расстеленный матрас. Рюкзак перед собой. И чувство, словно он снова тонет. Эти люди. И их лидер. Безумцы. Какой-то полный бред творится здесь, и он каким-то образом оказался в эпицентре. Из-за дурацкого обещания. Из-за дурацкого пьяного вечера.
Он опускает голову на подушку. Шляпа лежит поверх ранца. Револьвер всё ещё на поясе. Но всё бесполезно.
Всё тлен.
6
Дверь не поддавалась. Он пытался навалиться на неё с разбега. Он пытался поддеть её снизу. Он пытался как-то разболтать её, толкая влево-вправо. Но что бы он ни делал, ворота оставались крепко закрыты.
Впрочем, решение нашлось, и оно было довольно простым. У него был целый арсенал инструментов. Пила, просунутая между воротами, каких-то минут пятнадцать возни и двери нежно приоткрылись. Он накинул рюкзак на плечи и вышел прочь.
Городок спал. Не было огней кроме звёзд. Улицы пусты. Отблеск света в одном из окон привлёк его внимание. Словно мотылёк на пламя свечи, он двинулся туда стараясь не шуметь. Он узнал этот домик. Хижинка Васепы. В кромешной темноте единственный огонёк. Двигаясь мимо спящих домов, Ковбой заглянул ненароком в один из чёрных провалов окон и увидел глаза в темноте, следящие за ним. Ребёнок в грязной ночнушке, доходящей почти до пола. Открытые глаза на пустом лице не отрывались от Ковбоя.
Он прошёл мимо. Прячась за стеной, заглянул в окошко, где горел свет. Васепа был там, похожий на безумца. Извивался и дёргался в пламени огня, с глазами закатившимися кверху. Его роба развевалась от резких движений, волосы трепыхались во все стороны, едва удерживаемые тонкой лентой. Он что-то говорил. Шептал нечленораздельно, и Ковбой не был уверен, что язык знаком ему.
Васепа приостановился и замер, глядя невидящими глазами в открытый зев печи. Шипение из огня и сложилось в некий ритм, сгустилось, превратилось в тихое рычание, извивающееся и принимающее форму.
Васепа вновь задрыгался. Замер и лицо его было повёрнуто к окну, но глаза по-прежнему не видели. Рот неестественно дёргался, выпуская те самые звуки.
Ковбой отшатнулся. Ещё раз осмотрел улочку. Тишина. Пустота. Он подумал о женщине, стелившей ему постель. Она как будто бы знала что-то, но как найти её? И стоит ли оставаться? Каждая минута промедления была риском. Что бы ни происходило здесь, место это было безумным и опасным.
Он ещё раз заглянул в окно, где Васепа продолжал свой экстатический танец под только ему слышимую музыку.
Ковбой пошёл прочь. В окне, где стоял ребёнок, теперь была лишь темнота. Ковбой заглядывал в окна по пути, надеясь найти ту женщину. Но надежда была напрасной. Ничего, кроме черноты не было внутри этих домов.
Он покинул поселение, и никто не остановил его. Достал притороченную к рюкзаку палку и в свете луны, прощупывая путь пошёл сквозь топь на север, надеясь уйти от проклятого поселения подальше, прежде чем остановится на ночлег.
В темноте идти было ещё опасней. На север тянулась тоненькая речка, но Ковбой держался от неё подальше. Жался к редко растущим деревьям. Оглядывался, но видел лишь голые ветви на фоне луны и маленькие домики на горизонте, приподнятые над водой.
Что-то хлюпнуло позади, но он ничего не видел. Воздух становился теплее и влажность росла. Его лицо покрылось липким налётом. В нос бил тухловатый запах из-под земли. Где-то завыли волки и Ковбой невольно прижался к земле. Обернулся и на долю мгновения заметил какую-то тень у далёкого дерева.
Он шёл, ощупывая землю острой палкой, чувствуя, как пружинит земля и его ноги медленно варятся в сапогах как в паровом котле.
Он шёл вперёд. Домики исчезли. Он и не заметил, как лёгкий дымок над болотом превратился в густой туман. Ковбой устал. Он хотел сесть. Хотел снять сапоги и проветрить ноги.
В паре метров от него земля выплюнула в воздух небольшой гейзер.
Ковбой остановился у огромного дерева с растопыренными во все стороны ветвями. С одной стороны его рос большой гриб, ядовитый на вид, распластавшийся вдоль ствола словно раковая опухоль.
Он сел, прислонившись к стволу. Почувствовал лёгкую вибрацию, похожую на биение сердца изнутри ствола.
Туман совсем сгустился. Начинало светать — кровавый багрянец проступал в тёмной дымке.
Откуда Ковбой пришёл? Кружилась голова. Нужно поспать. Но место казалось дурным. Земля съест его во сне. Всё предрассудки. Нужно поспать. Он устал, как... Как... Он просто устал.
Он закрыл глаза не меняя положения. Словно мертвец, нашедший последний покой.
7
Он проснулся от капли, ударившей его по лицу. Одна. Потом ещё одна. Открыл глаза и увидел затянутый туманом небосвод. Мягкий грунт под головой. Он пошевелился, и земля опасливо поддалась. Попытался приподняться медленно. Разве он засыпал не под деревом? Никаких деревьев вокруг. Красноватый туман цвета засохшей крови по всем направлениям. И никакой возможности понять откуда он пришёл и куда идёт.
Воздух был горячим. Его кожа липкой от пота. Ни ветерка. Ни хруста веток. Невозможная тишина. Словно в другом мире.
Он приподнялся. Нетвёрдая земля покачивалась словно натянутый гамак. Но не проваливалась. Рюкзак лежал рядом. Его палка. Снова какая-то водяная труха западала с неба. Капли застучали о полы шляпы, когда он её надел. Приподнялся на ноги и чуть не упал. Это земля или он? Его мутило и его шатало. Ещё один взгляд вокруг. Куда бы он ни шёл всё вокруг казалось одинаковым.
–Дерьмо, – выругался он.
И откуда-то издалека словно в ответ раздался волчий вой. Он попытался определить направление. Но что это ему даёт? Идти на звук? Или от него? Это выбор.
Он не пошёл прямо на звук. Но он пошёл в сторону звука. Волки ушли на север. Так сказал птичник.
Птичник говорил про священные земли.
А вчера Ковбой засыпал под деревом и наутро оно исчезло.
Утро?
Это красное марево вокруг не было похоже ни на утро, ни на день.
Похоже на кошмарный сон.
Он тыкает палкой грунт. Идёт вперёд, если земля не проламывается под её острым концом. Вперёд, куда бы он его ни вёл.
Грунт поддаётся. Из лунки появляется вода мутно-красного цвета. И запах гнили и смрада. Ковбой сомневается, что это можно пить, даже пропустив через фильтр.
Он сворачивает чуть в сторону. Находит твёрдую тропу. Его мутит и он задаётся вопросом, а можно ли дышать этим воздухом?
Ему слышится голос. Настолько тонкий и далёкий, что он принимает его за игру воображения.
Голос из другого мира.
Из другой жизни.
Всего лишь воспоминания.
Он бредёт. Чувствует себя живым трупом. Когда приступ тошноты подкатывает, он опускается на грунт. Пытается отдышаться. Достаёт бутылку воды. Пьёт, чувствуя горечь во рту.
Воздух слишком влажный. У него есть таблетки, что бы не тошнило. И что бы не болела голова. Лёгкую боль он почти не замечает, но она разгорается в висках, усиливается вместе с тошнотой.
Он пьёт таблетки и прикладывается обратно на грунт.
Посреди жуткого красного ничто.
Волчий вой. Кажется ближе.
Поверни назад, – говорят волки. – Здесь ты ничего уже не сможешь сделать. Только сгинуть в болоте.
Волки смолкают. Звон сердца в ушах. Токи крови. Лёгкий едва заметный свист.
И когда закрывает глаза, снова голос. И лицо. И прошлое.
Бомбы упали, когда его не было. Такие вещи, они даже не осознаются. Слишком нереально. Слишком далеко. Словно нога, отрезанная под полным наркозом. Как будто этого и не было.
Какая-то часть его никогда не поверила. Даже когда осознание пришло.
Он отбрасывает это. Нет. Не надо. Не сейчас. Открывает глаза. Это было давно. Это было не с ним. Не в этом мире. Не в этой жизни.
Открывает глаза. Красное марево и только. Куда исчезло дерево? Может это сон? Так похоже на кошмар. Но болото всё ещё здесь. Болото никуда не делось.
Он слышит крик. И крик кажется ближе. Не видение. Не воспоминание.
– Аууууу, – протяжно вдалеке.
Голос женский. Но откуда-то, с другой стороны, раздаётся мужской. Кто это? Ищут его?
Он приподнимается. Вглядывается в туман. Никого. Ничего. Снова протяжный крик. Кажется ещё чей-то голос. Третий.
Силуэт в тумане. Смотрит куда-то в сторону. Ковбой берётся за револьвер. Кладёт руку на рукоять. Мутная жижа всё ещё переливается в голове. Давит на виски. Силуэт исчезает. Снова женский крик. Совсем близко. А потому что-то ещё. Рёв. От него кровь стынет в жилах. Звук закручивается, замедляется и ускоряется. И когда смолкает, тишина кажется оглушительной. Словно в ответ, воют волки со всех сторон. И снова всё смолкает.
Ковбой лежит, приподнявшись на локте. Пальцы впились в рукоятку револьвера. Сердце кажется тяжёлым, болезненным, медленным.
Он вглядывается в туман до рези в глазах. Пытается пронзить его. Увидеть, с какой стороны ждать опасность. Где-то приглушённо раздаются шаги. Кажется удаляются.
А потом он видит другой силуэт. Тень на четырёх ногах. Она выныривает беззвучно, превращаясь из эфемерного призрака во что-то настоящее, осязаемое. шерсть всклокочена. Пасть приоткрыта, с высунутого языка капает слюна.
Животное останавливается, вглядывается в него. Несколько шагов. Ближе. Ковбой парализован. Это его не первая стычка с диким животным, но с этим кажется что-то не так.
Волк проходит ещё несколько шагов. Он приближается медленно, словно боится напугать. А может просто знает, что на болотах спешить нельзя. Его тоже может съесть земля в любой момент.
Волк смотрит куда-то в сторону, словно видит что-то там, за туманом.
А когда поворачивает голову назад, то всё происходит слишком быстро.
Волк делает прыжок, летит на Ковбоя с распростёртой пастью в полнейшей тишине.
Кобой достаёт револьвер, словно настоящий ковбой из старых фильмов. Выстрел. Грохот. Запах гари. Волка откидывает назад, и он падает на мягкий грунт. Раны не видно в красном мареве воздуха. Не видно крови.
Но волк поднимается. Он не рычит. Он просто снова начинает приближаться.
Ковбой целится в его открытую пасть. Он стреляет, но что-то не так. Пуля словно проходит мимо. У Ковбоя чуть не лопается череп от грохота выстрела, а волк идёт как ни в чём не бывало. Медленно приближается.
Ковбой пытается отползти назад. Четыре патрона в его старомодном револьвере. Он нажимает на курок, ожидая новый взрыв грохота, но тот лишь щёлкает тихо.
Волк вновь совершает атаку. Стремительный прыжок. Глаза выпучены. Слюна брызгает во все стороны.
Ковбой бросается в сторону. Уворачивается от удара. Волк приземляется на грунт возле его рюкзака. Поворачивается словно для очередного прыжка, но потом воздух сотрясает рёв. Рычит само небо. Этот странный жуткий язык, кажущийся почти невозможным.
Волк прислушивается, смотрит в сторону. Отвечает воем, громким, чётким. Затем просто растворяется в воздухе как дым.
Что за чертовщина? Так не бывает. Это сон. Галлюцинация. Безумие, вызванное влажным воздухом и головной болью.
Ковбой осматривает пули в револьвере. Отбрасывает в сторону те, что кажутся отсыревшими и заряжает новые. Забрасывает рюкзак за спину и трогается в путь.
8
Он уже не знает куда идёт. Жуткая духота и исходящее от земли зловоние определяют его существование. Он не знает, что реально. Где-то глубоко в мозгу возникает безумная идея, что всё это кошмарный сон по другую сторону смерти.
Ад.
Он мысленно возвращается к волку, исчезнувшему в никуда. К пулям, которые не причинили ему вреда.
Он идёт сквозь туман без внешних ориентиров. Все деревья кажутся одинаковыми. Всё кажется бесконечным и повторяющимся. Он соображает с трудом. Но одна мысль приходит ему в голову, всплывшая словно из древнего мифа.
Он останавливается у очередного дерева, не отличающегося от других. Достаёт нож. Вырезает крест и идёт дальше.
Он больше не слышал волков. Или медведей. Тишина кажется не менее пугающей.
Бесконечное красное марево.
Он питается остатками вяленного мяса. Он привык к нему в походах по диким землям. Долго хранится. Занимает мало места. Он жует эту штуку прямо на ходу. Похоже на застывшую пересолёную жвачку.
Иногда руки начинают трястись. Иногда подкатывают приступы тошноты. Он запивает таблетки аспирина и драмина. Запасы воды гораздо ближе к концу, чем вяленое мясо.
Он чуть не проваливается в топь. Земля уходит вниз, и он успевает шагнуть назад в последний момент. Хотя, когда он тыкал палкой, грунт казался твёрдым.
Он продолжает идти, отмечая деревья крестами. Он не знает направления. Он не знает движется ли на север. Он не знает нужно ли ему двигаться на север. Фотография маленькой девочки в кармашке портфеля, но какой шанс найти её в этом аду?
Он хочет выбраться. Это всё, что он хочет. Мечтает вдохнуть морозный воздух степи. Мечтает подняться опять в горы. Увидеть небо и звёзды. Он смотрит наверх, но вокруг лишь красный дым. Он даже не знает день или ночь.
Время остановилось.
Когда боль начинает подступать к вискам, и дышать становится тяжелее, он думает о другом выходе. Шагнуть в пустоту. Уйти в топь. Остаться здесь навсегда.
Он идёт вперёд, отмечая деревья.
Пока не находит то, которое уже кто-то отметил.
9
Ковбоя скручивает пополам. Выворачивает наизнанку. Тонкая струйка блевоты кажется кровавой в окружающем мареве. Глаза вываливаются из орбит. Виски разбухают, словно почки после дождя.
Сколько дней прошло?
Он с трудом соображал. Земля утопала под ногами. Иногда начинал капать дождь. Иногда ему снились сны, что он тонет. Он просыпался и слышал вой. Иногда далеко. Иногда близко. Иногда он слышал дыхание рядом с собой, открывал глаза и никого не было. Он знал кто это. Он знал, кто присматривает за ним.
Он стоял, согнувшись пополам. Пытался прийти в себя. Сел рядом с маленькой лужицей собственной блевоты.
– Что дальше?
Он произнёс это вслух. Вибрации воздуха отдалились. Разнеслись. Растворились. Он достал бутылку, но там уже не было воды. Он не заметил, как выпил всё. Как тело его теряло влагу. Он был весь мокрый. Казалось, воздух состоял по большей части из воды. Он вдыхал её. Она обволакивала его лёгкие. Он тонул. Тонул. Тонул.
Вертит головой. Отбрасывает морок.
– Что дальше?
Он шепчет. Тянется к рюкзаку. Достаёт дистиллятор. Ещё одну бутылку. Палочкой проковыривает лунку в кроваво красном грунте. Сует туда руку. Вода была горячей и густой. Пузыри от выходящего из бутылки воздуха всплывают на поверхность. Он вынимает её полной. И прогоняя сквозь фильтр начинает наполнять другую. Процесс медленный. Фильтра должно хватать надолго, но там остаётся столько дряни, что Ковбой не уверен, что его хватит даже на одну бутылку.
Он не знает, как далеко ему идти. Он даже не уверен ходит ли кругами. Он пытается ориентироваться по лункам на грунте, чтобы двигаться более прямо. Но ни в чём нет уверенности. Деревья стали попадаться реже. Чем дальше движется он, тем горячее становится воздух. Он приближается к сердцу ада. Он уже близко. Он должен быть близко. Как же иначе?
Он идёт. И идёт. И идёт.
10
Он слышит шаги. Они разносятся в тумане, словно удары в вату. Вибрация плывёт над землёй. Воздух искажается. Он слышит их не сильнее, чем движение крови. Но в полной безнадёжности тишине он слышит их.
Останавливается, пытается напрячь слух. Череда маленьких лунок тянется за ним. Недолгий след его подходящего к концу существования. Он силится понять откуда доносится звук. Туман искажает всё. В один момент кто-то спереди, а в другой момент кто-то сзади. Это не волки. Он почти уверен, что это человеческие шаги.
Или даже не одни.
Он поворачивается и скрип земли под ногами кажется слишком громким. Он не хочет спугнуть. Боится развеять. В этих безумных землях время перестало иметь значение. Он скитается вечность. Он мечтает сбежать. Но встретить другую живую душу — почти столь же желанно. Кто знает, может быть, этот кто-то поможет ему сбежать.
Он движется. К этому тихому едва заметному звуку, как ему кажется. В этом месте он полностью потерял своё чувство уверенности.
Он идёт медленно. Не забывая тыкать землю лыжной палкой. Не забывая ковырять лунки. Они уже затягиваются на границе тумана, откуда он пришёл. Но он верит, что они необходимы. Это его ритуал. Его способ поклонения. Дань уважения великому болоту. Во что бы не верил Васепа, Ковбой был близок, чтобы уверовать вслед за ним.
Он шёл. И был почти уверен, что чужие шаги становятся ближе. Он остановился как вкопанный, когда услышал голос. Он не мог разобрать слов, но был уверен, что это ребёнок. Девочка. И в ответ — голос женский. Чуть сухой и уставший. «Хорошо. Сейчас» Кажется таким был ответ. Шаги замолкли, но послышалось другое копошение.
Ковбой пытался найти в себе силы двинуться дальше. Это мираж. Это мираж, – подумал он. Должен быть всего лишь мираж.
Он сдвинул ногу и сдвинул вторую. Тыкал палкой землю перед собой. Забыл о лунках. Сердце стучало. Сколько он провёл здесь? Могло быть несколько дней. Могли быть месяцы. Это место проклято. Не место для людей.
Он шёл и туман расступался. Из ничего выросло огромное чёрное дерево. Ковбой спрятался за ним. Смотрел в сторону голосов. И шагов. Они были близко. Они приближались. Что дальше? Те ли это кого он ищет? Он вспомнил про фотографию в ранце. Но уже не мог вспомнить, что нарисовано на ней. Последний раз он смотрел на неё целую вечность назад.
Они вынырнули из тумана, словно привидения. Женщина в грязно-сером платье с косами ниже плеч. Сжимает руку ребёнка. Маленькая девочка семенит следом. Её платьице когда-то было белым. Волосы светло-золотистого цвета сейчас все спутаны, в них виднеются веточки и листики. Грязь размазана по лицу.
Ковбой хочется потянуться за фотографией. Но зачем? Ребёнок перед ним. Ребёнок, которого нужно спасти.
Женщина идёт уверенного. У неё нет никакой палки. Быстрым шагом, словно по твёрдой земле. Когда Ковбой выходит из-за дерева, он и сам чувствует себя монстром болот. Женщина останавливается. На лице нет страха. Решительность. Девочка прижимается к ней. Цепляется за платье. Что-то должно быть произнесено.
– Я... – Ковбой запинается. Голос охрип. Заржавел.
– Пропусти нас, – голос женщины напротив, звонкий и уверенный.
Ковбой медленно качает головой. Мысль приходит ему в этот момент. Он не может отпустить. Не потому, что хочет спасти девочку. Потому что сам по себе он не сможет спасти даже себя.
– Отдай мне девочку, – он берёт обратно под контроль свой голос, хотя тот всё равно непривычно хрипит.
Он даже не думает о револьвере на поясе. Он ни о чём в тот момент не думает.
– Отдай её мне и помоги выбраться отсюда.
Женщина, начинает медленно двигаться полукругом, пытаясь обогнуть его. Девочка намертво вцепилась ей в юбки.
– Отдай её мне.
Он делает шаг, но земля поддаётся, утопает. Он выдёргивает ногу, возвращаясь на относительно твёрдый грунт. Девушка идёт мимо него быстрее, но по широкой дуге. Ковбой пытает палкой нащупать путь к ним. Или хотя бы вдоль них.
– Стой! – кричит Ковбой и хрип срывается на визг.
Женщина не останавливается. Ребёнок начинает плакать.
Ковбой проделывает себе путь палкой, нащупывая твёрдый грунт.
– Куда ты ведёшь её? Ты убьёшь её. Оставь ребёнка.
Она игнорирует его. Её лицо кажется смутно знакомым. Они проходят мимо. Быстрым шагом идут дальше по бесконечной топи. Ковбой находит путь на их тропку. Он шагает следом, уверенный, что сможет легко догнать их, но земля разверзается там, где они только что прошли. Он едва не тонет. Выдёргивает себя на поверхность.
– Чёрт бы вас побрал, постойте, – кричит он. Собственный голос неприятно царапает горло. – Не оставляйте меня здесь.
Женщина останавливается. Он не ожидает этого, но она останавливается. Смотрит на него.
– Пожалуйста, – шепчет он.
Она смотрит на него и словно решает что-то. Переминается с ноги на ногу. Делает неуверенный шаг. В его сторону. Назад.
– Выкинь револьвер в воду, – твёрдый уверенный голос.
Ковбой почти забыл о нём. Он вытащил его из кобуры. Он мог выстрелить в неё. Убить. И забрать ребёнка из этих жутких болот. Револьвер у него в руках. Она смотрит. Ждёт. Он опускает его в лунку перед собой, куда только что провалилась его нога. Отпускает. Бульк и оружие исчезает в мутной воде. Он смотрит на кружочек грязной воды как на могилу лучшего друга. Револьвер уже давно с ним. Прошёл с ним через многое.
Она приближается. Девочка семенит следом. Женщина огибает лунку воды. Протягивает ему руку. Когда её лицо оказывается так близко к нему, он наконец вспоминает. Она стелила ему постель. Она хотела что-то сказать в тот вечер. Боже, когда это было?
Он берёт её за руку.
– Не отходи от меня и болото не заберёт тебя.
У ней ни палок, ни сумок. Они идут налегке. Ковбой тащит свой ранец. На голове у него знакомая шляпа. А в руке палка.
– И не тычь в него этой штукой, – говорит она.
Они идут. Спокойно, словно на прогулке.
11
Они делают привал у большого раскидистого дерева. Девочка садится в его корнях. Женщина соскабливает с коры студенистую странного вида массу.
– Что это? – спрашивает Ковбой.
– Грибы.
Он никогда раньше не видел таких грибов. Она кладёт себе в рот. Протягивает кусочек ему. Ковбой берёт. Мнёт липкую странную субстанцию между пальцев. Наблюдает за женщиной, которая неспешно жуёт, протягивая ещё один кусочек девочке. Та послушно кладёт его в рот.
Девочка была тихой всю дорогу. Ковбой думает, она напугана. Он и сам напуган.
– Куда ты ведёшь её?
Женщина отвечает не сразу. Смотрит на него, продолжая неспешно жевать этот странный гриб.
– В сердце болот, – отвечает она.
– Мне это ни о чём не говорит.
Женщина соскабливает с коры ещё. Она действует прямо руками, подцепляет гриб пальцами с аккуратными коротко подстриженными ногтями.
– Я не знаю, что будет с ней, – говорит она. – Надеюсь ей не причинят вреда.
– Что там? Как ты поймёшь, что пришла?
– Я пойму. Я уже была там.
Она снова протягивает Ковбою кусочек. И он снова послушно берёт его в рот.
– Там дети отправляются в рай, – говорит женщина.
Ковбой смотрит на девочку, но та лишь отстранено уставилась перед собой, медленно шевеля челюстью.
Ковбой переводит глаза на женщину и долгое время вглядывается, прежде чем резко шагнуть к ней почти плотную. Она пятится, и он хватает её за руку и приближает своё лицо к её лицу, так близко что может разглядеть тень испуга, промелькнувшего на дне её глаз. Шепчет, но даже шёпот кажется слишком громким в этой проклятой глуши.
– Вы убиваете детей, – говорит он.
Женщина не вырывается. Её рука плотно зажата в его. Она смотрит ему прямо в глаза, но её лицо ничего не выражает.
– Отпусти её, – шепчет Ковбой. – Давай уйдём отсюда все вместе. Вернём её матери.
Она мотает головой. Медленно. Не отрывая своих глаз от его. Она аккуратно делает шаг назад, и он отпускает её.
– Ты не знаешь, о чём просишь, – говорит она.
– И ты не знаешь, что делаешь.
Женщина протягивает девочке гриб и возвращается к дереву. Снова соскабливает пальцами.
– Я делаю, что мне велено, – говорит она. – Мы все делаем.
– Что мы найдём в сердце болот?
– Ты увидишь.
– Что велено тебе?
– Отвести девочку и больше ничего.
– Оставить там?
– Оставить там. Потом я вернусь назад. Ты можешь пойти со мной.
У Ковбоя был другой план. Когда они доберутся до этого чёртова сердца, они с девочкой пойдут отсюда прочь. Женщина уйдёт, а потом уйдут и они. Двинутся следом.
– Ты зря пришёл, – говорит она. – Но ты ещё можешь спастись.
Он тоже так думает. Может спастись. И может спасти. Всё ещё. Надежда есть.
Они шагают дальше. Болота не разверзаются под ними. Там где шагает она, грунт прочный и устойчивый, словно тропа. И те, кто идут с ней, так же защищены. Они идут дальше.
12
Время движется иначе здесь. Оно медленное и тягучее. Солнце не садится и не встаёт. Туман красен словно на закате. И он был таким уже несколько дней. Уже давно. Ковбою казалось, прошла вечность.
Он пытался иногда заговорить, но ответы получал односложные. Он просил повернуть назад. Он просил пойти прочь.
– Нет.
Мог ли он напасть на неё, повалить силой? Схватить девочку и убежать? Зачем они идут к этому злосчастному сердцу? Зачем ему позволять этой женщине доиграть свою роль?
Но почему бы и нет? Была и другая мысль — как спасутся они после? Он и девочка. Одни в болотах. Он уже едва не умер здесь. Его запасы на дне ранца подходили к концу. Его фильтр был почти испорчен.
Она... Он спросил её имя, но она не ответила даже на это. Женщина из деревни. Женщина болот. Она знала места, где вода была чистой. Особые места, где воды не были покрыты грунтом, гнилью и тиной. Они напились вдосталь там. Она улыбнулась, видя его удивление.
Они пошли дальше.
– Как давно вы живёте здесь? – спросил Ковбой.
И она не ответила. Спустя пять минут она произнесла:
– Мы всегда жили здесь.
Они шли. Спокойно и уверенно. Болото грозилось поглотить его одного, но сейчас оно просто пропускало их дальше. Не было рыка. Не было воя. Даже тишина казалась не такой пугающей. Сейчас им ничего не угрожало. Потому что она с ними. Эта женщина болот. Этот добрый дух. Делающая то, что ей говорят.
Ковбой поглядывал на девочку. Та тоже казалась спокойной и не боялась. Знала ли она, куда их ведут? Её вели на смерть, но понимала ли она? Вряд ли.
Когда они доберутся, придёт черёд действовать. Он здесь. Он не даст ничему плохому случиться с ней. Но сейчас он просто позволял событиям развиваться своим чередом. Он позабыл исчезающего волка. Он не обращал внимания на остановившееся время.
– Мы скоро придём, – сказала женщина.
И это заставило Ковбоя напрячься. Но он видел, что и женщина болот была напряжена. Не страх. Скорее, ожидание.
– Уже скоро, – сказала она тише.
И Ковбой заметил, что напряжение передалось и девочке. Может быть, она и боялась. Рука сильнее сжала руку болотницы. Девочка запнулась и чуть не упала, но та поддержала её.
Они шли. И ничего не менялась. Потом деревья стали появляться чаще. Большие дубы, растопырившие ветви словно лапы. Земля стала твёрже, превратившись в подобие настоящей почвы.
Из земли там и тут торчали огромные коряги, возвышаясь словно змеи и утопая обратно. Всё больше. Всё чаще. Приходилось идти аккуратней. Кривые толстые деревья окружили их и вокруг была настоящая чаща. Туман редел. И воздух из красного становился чёрным. Ночь? Или ветви закрыли весь свет.
В конце концов он увидел Его. Огромное дерево. Не просто дуб, но гора, уходящая так далеко наверх, куда только хватало глаз. В охвате не меньше целого дома. Складки коры были гигантскими. Оно казалось огромным издалека, но они шли и шли, и оно не становилось ближе.
Он почувствовал беспокойство. Он почувствовал страх. Свет едва проникал сюда и от гигантского дерева исходила атмосфера порчи. От всех деревьев. Воздух наполнился скрипом ветвей и трескотнёй сучьев. Мириады существ следили за ними из темноты леса.
Они шли. Он слышал, как участилось дыхание болотницы. Он видел, как девочка вцепилась в её юбки. Он споткнулся о корень и полетел вниз. Она поддержала его, не дала упасть. Ужас в её глазах был отражением его собственного.
– Ты не была здесь раньше? – Спросил он.
– Я была, – ответила она. – Я была однажды.
Рычание разнеслось по воздуху. Громкое настолько, что поглотило все звуки. И вновь закрутилось. И вновь заговорило слова, которые невозможно понять. Оно доносилось оттуда. Спереди. Из дерева.
– Мы должны поторопиться, – сказала она. – Он ждёт.
Ковбой потянулся к револьверу, но нащупал лишь пустую кобуру.
– Кто? – спросил он и понял, что шепчет.
Она не ответила. Посмотрела на Ковбоя и решительно ускорила шаг.
Однажды бомба упала в болото. Где-то далеко на севере. И после этого вода стала горячее. И звери исчезли. Они все пошли сюда. К сердцу болот.
Он должен был бежать. Схватить девочку и бежать. Но он шёл дальше в подобии бреда. Его сердце билось от страха. Он протянул руку, и она сжала её. Сжала почти до боли. Сжала в том же отчаянии, что чувствовал он сам.
– Мы должны терпеть, – прошептала она. – Мы должны вытерпеть.
13
С лёгким страхом он коснулся коры дерева. Складки огромны. Его целая рука могла поместиться в одном из этих чёрных провалов. Что-то зашевелилось там, и он резко отпрянул. Потянутся к пустой кобуре.
– Не отставай, – голос болотницы раздался откуда-то справа.
Ковбой поспешил следом. Они шли вдоль ствола почти в кромешной темноте. Он видел твёрдую землю под ногами, поркытую змеями корней, кусочками коры и чем-то ещё — какой-то розовой трухой — ошмётками чего-то живого.
Он нагнал их и пошёл рядом. Девочка вцепилась в жещину. Та выглядела настороженной. Её лопатки обострились словно два кинжала. Походка обрела особую твёрдость.
Напряжение исходило и от дерева. Через потрескивание коры, через шевеление гигантских ветвей где-то там высоко, едва проглядывавших из ночной тьмы.
Ночной ли?
Он чувствовал, как внутри ствола что-то ждёт затаившись.
Она остановилась, и он чуть не налетел на неё сзади. Место казалось не примечательным поначалу. Но потом он заметил, как корни образуют дорожку, как тропка между ними более чистая, как узор на стволе расступается в сторону, образуя участок гладкой коры.
Болотница подошла ближе к дереву. Девочка не отцеплялась от неё.
Ковбой пытался не отставать. Он снова потянулся к кобуре и почувствовал подступающую панику. Что делать? Он потянулся было к девочке. Схватить и побежать. Но та отшатнулась. Лишь прижалась к болотнице сильней.
– Что это такое? – он зашептал, хотя собирался спросить в полный голос.
Не получил никакого ответа. Никакой реакции. Болотница положила ладонь на ровную поверхность коры. И замерла. Ждала. Где-то внутри усилился треск. Ковбой посмотрел на темноту вокруг.
Бежать. Одному. Спасаться. Но тьма вокруг казалась не менее ужасающей. И... Одному... Одному здесь подобно смерти. Они пришли в самое сердце. Воздух здесь мог убить.
Бомба упала в сердце болот. Он не видел никаких бомб. Лишь дерево. Чудовище. И землю, что враждебна им всем.
Она стояла и ждала. Ладонь на дереве. Вторая рука вцепилась в девочку. А та вцепилась в болотницу.
– Мы должны уходить, – он не мог заставить себя повысить голос. – Мы должны бежать.
Но снова никакой реакции. Он мог слышать, как бешено бьются сердца у всех трёх.
Кора затрещала громче. Маленькая чёрная щель вверху, в центре плоского участка поползла вниз подобно язычку молнии. С громким треском дерево лопнуло, и густая жижа потекла изнутри — чёрная или, может быть, красная. Трещина дошла до самого низа и только тогда женщина убрала ладонь, отступила на шаг и встала прямо перед раскрывающимся провалом.
Схватить девочку и бежать. Здесь. У сердца. Он не мог даже пошевелиться. Он смотрел на женщину, которая смотрела на дерево. На дерево, которое кровоточило, расширяя собственную рану. На темноту, открывающуюся за ней. На глаза в темноте.
Бледные и тусклые. Он увидел их. Отшатнулся. Вскрикнул. Упал, споткнувшись об откуда ни возьмись взявшуюся ветку. Оглянулся на темноту вокруг и понял, что она не была просто темнотой. Тени ждали. Красные пары глаз. И размытые силуэты на четырёх ногах, с торчащей шерстью. Повсюду и вокруг. Окружившие дерево, смотрящие на них.
С земли он смотрел, как расходится во все стороны рана. Он пытался подняться, но рюкзак тащил его вниз. Он сбросил его. Поднялся на четвереньки. Потом на ноги. Подгибающиеся колени. Бесполезная палка валялась на земле. Шляпа слетела с головы, когда он падал, но он не видел её. И не мог искать. Он казался себе голым и дерево наблюдало за ним из темноты. Судило. Оценивало.
Бомба упала в центр болот. Бомба упала на его город, когда его не было там. Он видел издалека. Со склона горы. Осознание пришло, как ампутированная конечность. Кто-то отрезал его прошлую жизнь, а он даже не заметил. Смотрел на это как на свершившийся факт. Ядерный гриб из огня и пламени. И где-то там жена и дочь. Горячий ветер ударил его в лицо.
Он смотрел как расходится кора. Как в темноте на троне из веток и пеньков сидит нечто. Шерсть и морда. Чёрные струи словно бы вьются вокруг. Тянутся. Касаются ствола изнутри.
Она обернулась. Взяла его за руку. Влажная. Горячая. Липкая. Он хотел вырваться, но рука словно онемела. Он не мог отвести глаз от того, что ждало их впереди.
Она дёрнула. Двинулась вперёд. Он пошёл следом.
Оно сидело в темноте. Огромная морда слегка приплющена. Пасть открылась, и он услышал голос. Или рык. Извивающийся и скрученный.
Они вошли в темноту дерева, оставив темноту леса позади.
Бежать.
Равнина казалась теперь такой далёкой. Такой нереальной.
Бомба упала в центр болот.
Голубое небо от края до края.
Он вдохнул и запах чуть не вывернул его наизнанку. Что-то капало. Что-то текло. Странные чёрные змеи вились вокруг чудовища словно аура.
Бомба упала в центр болот. И птицы покинули это место.
Он потерял её руку в темноте. Его ноги подкашивались. Он смотрел в эти глаза. Два маленьких поблескивающих шарика.
В темноте.
Бомба упала в центр болот.
Птичник казался так далеко. Горячая земля. Холодный воздух. Голые ветви. Свет.
Темнота. Он чувствует её руку у себя на плече. А потом она отступает. Что-то цепляется его ноги. Где-то стонет и трещит кора. Становится темнее. Ещё темнее.
Бомба упала в центр болот. Он словно видит её. Видит этот гриб вдалеке. Он точно такой же как тот. Далеко-далеко отсюда. В другой жизни, в другом мире.
Бомба упала в центр болот.
Он один. В кромешной темноте. С чудовищем. С правителем. С королём. Что-то цепляется его ноги. Что-то хнычет и плачет. Что-то течёт. Что-то хлюпает. Его рёв извивается и закручивается, ускоряется и замедляется.
Бомба упала в центр болот.
Он не может выкинуть это из головы. Ядерный гриб. Жар. Жар исходит от земли. Птицы улетели отсюда. Они полетели прочь ещё до того, как взрыв испепелил небо. Как будто бы знали заранее. Летели прочь по бесконечному голубому небу. Ещё до того, как огонь пришёл, чтобы разделить Ковбоя надвое. Он не был Ковбоем тогда. Он не был Ковбоем теперь. Его шляпа потеряна. Револьвер утонул. Лошадь ушла прочь, в бесконечные голубые степи.
Он один в аду. Что-то всхлипывает у его ног. Он едва видит в темноте. Только два тусклых глаза.
Бомба упала в центр болот.
14
Она проснулась неведомо от чего. Миха лежал рядом. Влажный воздух задувал в приоткрытое окно. Ноги коснулись деревянного пола, и она посмотрела наружу. Далеко простиралась гладь воды, вдалеке над ней поднималась лёгкая туманная дымка. Она видела берег и первые зеленеющие листья. И слышала далёкий перестук птиц.
Но не это разбудило её.
Накинув платьице и обув простенькие сандалии, она аккуратно приоткрыла дверь, стараясь не дать той скрипнуть.
Воздух был тёплым и полнился приятными запахами ранней весны. Цвела вода, гремели ночные сверчки и откуда-то издалека доносилось жутковатое пение лягушек. Болото оживало.
Но разбудило её и не это.
Она услышала шарканье по доскам. Как будто что-то с трудом двигалось сквозь деревню. Звук тихий, но тревожный. Она вышла наружу, тихонько притворив за собой дверь. Они жили почти на окраине, на небольшом отростке основной улицы. И ей пришлось пройти немного, чтобы увидеть, что же издавало эти шаркающие звуки.
Он двигался словно тень. Делал пару шагов и останавливался, облокотившись на ближайший домик. Голова поникла, он горбился и подволакивал ногу.
Она следила издалека, зная в глубине души кто это, но не способная поверить своим глазам. Месяцы прошли. Она вовсе не ожидала его увидеть.
Ещё пара шагов, и он остановился уже насовсем. Прислонился спиной к стене и сполз вниз.
Она вышла из своего укрытия. Подошла ближе. Опустилась на корточки, но он не сразу заметил её. И даже когда заметил, не отреагировал. Лишь бормотал беззвучно. Его глаза то начинали метаться, то затихали, глядя в пустоту. От него пахло тиной и потом и грязью. Его волосы отросли почти до плеч и были все спутаны. И такая же история была с доходившей до груди бородой, полной трухи и листьев и кажется, чего похуже, копошившегося там.
Она коснулась его плеча, и он вздрогнул. И он замер. И посмотрел на неё в страхе. Зашептал.
– Бомба упала в центр болот. Бомба упала в центр болот. Бомба упала в центр болот...
– Ковбой, – позвала она тем странным именем, которым он представился ей раньше.
– О нет, – откликнулся он. – Ковбой умер. Ковбой не вернулся. О нет. Ковбой умер там. Умер там. Умер там...
Дверь приоткрылась, и она поняла у чьего дома они находились. Староста выглянул наружу. Присел возле Ковбоя. Положил руку ему на плечо с другой стороны. Но от этого прикосновения Ковбоя затрясло. По всему телу его пробежала дрожь, и он отпрянул, чуть ли не повалился на неё.
– Демоны, – запричитал он. – Демоны. Демоны. Демоны...
Васепа посмотрел на девушку, и девушка посмотрела в ответ.
– Ты можешь отвести его к себе? – спросил он.
– Я?.. – замешкалась она.
– Постели, где ни будь в уголочке. Дай ему проспаться до утра.
Ковбой бормотал что-то беззвучно, шевеля одними губами. Но на Васепу он смотрел с ужасом. И от её прикосновений как будто бы успокаивался и переставал дрожать.
– Я помогу тебе поднять его, – сказал Васепа.
Но Ковбой подался назад, уворачиваясь от него и чуть не придавил девушку. Она отскочила в сторону, и он повалился на деревянную мостовую. Он не кричал, но губы его шевелились и на лице был откровенный ужас. Он не похож был ни на человека, который пришёл к ним месяцы назад, ни даже на того, с кем она шла по болотам. Он был сломан.
– Я разберусь, – сказал она. – Идите спать.
Васепа кивнул, кинул последний взгляд на Ковбоя и вернулся к себе.
Ковбой посмотрел на неё с благодарностью. Она попыталась поднять его, но он поднялся сам, опершись о стену дома. Его глаза прилипли к ней, и он прошептал несколько слов:
– Ты бросила меня.
– Мне пришлось.
Но глядя на неё в его глазах не было того ужаса, что вызывал у него Васепа.
– Так нужно было, – сказала она.
Он смотрел на неё молча тупым взглядом мертвеца.
– Пойдём, – сказала она.
И взяла его за руку, грязную и потную, слишком шершавую, словно древесная кора, гноящаяся соком.
Он пошёл следом, послушный как ребёнок. Странно было видеть его без шляпы, что он носил раньше. Он словно и вправду был кем-то другим. И она вдруг поняла, что его волосы под слоем грязи были белыми.
Они прошли несколько метров до её дома. И он шаркал опять, словно ноги слушались его с трудом, особенно левая. Губы снова шевелились, и она слышала шёпот, но не могла разобрать слов. И вдруг она поняла, какие именно звуки доносятся от него и остановилась как вкопанная в шаге от собственной двери.
– Никогда не говори так, – сказала она.
И он замолчал.
– Этот язык не для нас, – сказала она. – Он для них.
Ковбой кивнул. Хотя он уже и не был Ковбоем. Напуганный старик. И не более. Она не знала, как называть его теперь.
Она открыла дверь. О тишине можно было забыть. Миха приподнялся на кровати. Включил светильник.
– Кто?.. – начал было он.
Но в глазах зажглось понимание.
– Он? – спросил Миха. – Вернулся?
Она кивнула.
– Постелем ему в амбаре, – сказал Миха. – Как тогда.
– Здесь, – сказала она. – В уголке.
– Но...
– Васепа велел.
И Миха замолчал. Она принялась за работу. Из маленького шкафчика в углу достала матрас и простыни и стала стелить, под взорами двух мужчин. Ковбой по-прежнему бормотал что-то. Его рот беззвучно шевелился. Его глаза уставились на женщину с выражением пустого равнодушия.
– Что с ним? – спросил Миха.
Она замедлилась, словно собираясь ответить, но затем просто продолжила. Закончив, села рядом на пол. Она смотрела на Миху, а тот казался растерянным и слабым.
– С ним... – но она не нашлась что сказать. – Он был там. – сказала она.
Она встала. Отошла от матраса в углу и встала рядом с Михой. Прижалась к нему тихонько.
– Проходи, – сказала она.
И он вошёл, оставив дверь открытой за спиной, так что им самим пришлось её закрыть. К матрасу он не приблизился. Сел в другом углу возле шкафчика. Губы по-прежнему беззвучно шевелятся и взгляд мечется в пустоте.
Миха посмотрел на девушку. И та посмотрела на него.
– Это на одну ночь, – сказала она. – Завтра мы подыщем ему что-нибудь другое.
– У меня мурашки по спине от него, – признался Миха.
И Ковбой поднял на него взгляд, словно бы понял, что говорят о нём. Он сполз по стенке и теперь лежал на полу, упёршись виском в деревянные доски. Его руки были странно вытянуты вперёд и ноги подогнуты, как у младенца в утробе. Он шевелил губами и словно бы говорил что-то еле слышно.
Она погасила свет. Она легла в постель и Миха лёг рядом. Он прижался к ней, но не слишком крепко. Тёплый. Уютный.
Она лежала с открытыми глазами, разглядывая потолок в темноте. И в тишине его жуткое бормотание донеслось до неё из угла, пробрав насквозь, заставив содрогнуться. Заставив вспомнить, то, что она старалась забыть. Почувствовала, как глаза мокнут и как слеза стекает по щеке.
Она прижалась лицом к Михе. Закрыла глаза. Зажмурилась. Стараясь уснуть. Забыться. Исчезнуть.
15
Миха растолкал её с утра и в доме никого не было кроме них. От Ковбоя остался только прогорклый кислый запах. Она встала, оделась, вышла на улицу, щурясь от раннего солнца. Главная улочка была пуста. Ковбой сидел на самом краю деревни, там, где полог начинал спускаться вниз. Смотрел на болото. На воду и на деревья за ней. На туман у горизонта и может быть на то, что было за ним, видимое только внутренним взором. Она села рядом. Коснулась его плеча, но он как будто даже не заметил. Он снова бормотал что-то едва слышно. Противные слова, от которых по спине бежали мурашки.
– Ты знаешь, что это значит? – спросила она.
Он помотал головой.
– Не говори никогда на медвежьем языке, – сказала она.
Он кивнул. Замолчал.
– Накликаешь беду, – сказала она.
И он кивнул ещё раз. Он не смотрел на неё. Его голова застыла, обращённая к болоту. Она хотела спросить. Она много чего хотела спросить. Но не знала, с чего начать и не знала уместно ли.
Миха подошёл тоже. Сел рядом с ней. Приобнял её. Было очень тихо в это раннее утро. Спокойно. И тревожно. Миха понимал, что она чувствует. И она нежилась в это мягкое чувство, что он понимал. Что она не одна.
– Ему нужна помощь, – это он сказал.
И она лишь кивнула. Нужна ещё как. Но не была уверена, что они смогут помочь.
Они посидели молча. Солнце поднималось, и хоть воздух всегда прохладный на болотах, становилось теплее. Вскоре люди начали вылезать из своих хижин. Они смотрели с любопытством на их странную троицу, но продолжали идти по своим делам. Некоторые проходили мимо, отправляясь на болото, собирать грибы и ягоды и может даже поохотиться. Павел прошёл мимо с луком за спиной и остановился внизу и посмотрел на них. Катьма спустилась вниз и они пошли дальше вместе, согреваемые солнцем.
Просыпалась деревня и просыпалось болото. Воздух наполнился пением лягушек и голосами людей. И перешёпотами и перезвонами.
Васепа подошёл к ним.
– Что мы будем с ним делать? – спросил он.
Девушка медленно повернула голову.
– Он остаётся? – спросил Васепа.
Она кивнула. Она смотрела на Васепу и Миха смотрел на неё. Ковбой смотрел на болото. Ковбой видел красный туман. И чудовищ, и кровь. Ковбой слышал крики. Ковбой слышал плач ребёнка. И рычание. Рычание заворачивающееся и ускоряющееся и замедляющееся и растягивающееся. Он снова начал бормотать на медвежьем языке. И девушка вздрогнула.
– Бог отметил его, – сказала она.
И Васепа кивнул.
– Но ему понадобится свой дом, – сказала она.
И Васепа снова кивнул.
– Хижинка пустует в дальнем конце, – сказал он.
И она кивнула. Она вспомнила, кто жил там и как болото забрало его.
– Она подойдёт, – сказала она.
А Ковбой продолжал бормотать на медвежьем языке. Он смотрел на болото, но видел чёрное дерево. Чёрное дерево до небес и то, что было внутри. Он видел ребёнка. И он видел чудовище. Он видел такое отчего хотелось выколоть себе глаза. И слышал, что хотелось навсегда перестал слышать. Он бормотал. Его губы шевелились. А потом с медвежьего он перешёл на человечий. Присказка, которую повторял он. Бессмыслица, да и только.
– Бомба упала в центр болот.
Все взоры обратились к нему. Но он больше ничего не сказал. Губы шевелились беззвучно и взгляд то метался, то останавливался.
Бессмыслица, да и только.
16
Время шло. За летом пришла осень, затем зима. Зимой деревья стояли голыми и тишина окутало болото. Время шло. Ковбой так и остался в деревне. Он сидел в общей зале в углу по вечерам под треск огня в камине и под песни и танцы. Попивал грибовницу, смотрел в пустоту и шевелил губами.
– Бомба упала в центре болот, – говорил он иногда словно присказку.
А иногда начинал говорить на жутком медвежьем языке. Девушка, а звали её, кстати говоря, Машей, присматривала за ним, как могла, но могла она мало. Она заходила к нему в дом иногда и пыталась говорить. Иногда присаживалась с ним в углу со стаканчиком грибовницы. Он был здесь и не здесь. Старый сумасшедший старик. Кличка Ковбой так и осталась за ним, хотя и звучала теперь скорее как насмешка.
Иногда вечером он покидал общую залу и сидел на краю деревни, на том месте, где полог начинал спускаться вниз и виднелась поверхность воды и деревья вдалеке. Здесь не было звёзд. Небо было затянуто густой дымкой как покрывалом и темень стояла почти полная.
Она иногда следовала за ним и садилась рядом. Иногда говорила. Иногда он даже слушал. Случались такие моменты, что он выныривал из далёкого марева в котором варился.
– Бомба упала в центр болот, – сказал он.
И она подумала, что он опять бредит и ничего сегодня от него не добиться. Но затем он заговорил более связно, хотя взгляд его смотрел в пустоту и мысли витали далеко.
– Я видел её, – говорил он. – И я слышал плач. И кровь. И всё что он делал с ней. Я всё видел. Но я ничем не мог помочь. Даже попытаться. И иногда он был не один. Их было несколько. И все они... – он зашевелил губами почти беззвучно и бормотание его, так же как их рычание растягивалось и удлинялось.
Она коснулась его плеча, и он остановился.
– Я ничего не мог сделать. Я пришёл сюда, чтобы спасти её и ничего не мог.
Он повернулся к ней. И её рука всё ещё лежала на его плече.
– Так нужно было, – сказала она.
– Ты в это веришь?
Она отвела взгляд. Тоже посмотрела на болото. На ту тёмную дымку, что укрывала горизонт.
– Приходится верить, – сказала она.
Васепа верил. Васепа верил изо всех сил. И она была уверена, что и многие другие верили. Она... А был ли у неё выбор?
– Зачем вы это делаете? – спросил он.
– Он — правитель болот, – сказала она. – Он хранит нас. Он даёт нам пищу и воду. Он позволяет ходить по его землям.
– Уходите. Вы можете уйти в любом момент.
– Здесь дом.
Он молчал какое-то время. Вглядывался в темноту. В тёмную воду. Она смотрела на него. От него пахло потом и грязью. Но пахло и чем-то ещё. Пахло болотом. Пахло тиной. Пахло прогорклым паром, поднимающимся от земли. Грибами, что прикипели к коре деревьев. И грунтом, что готов был разверзться под твоим шагом.
– А ты можешь уйти? – спросила она.
Он не ответил. От него пахло безнадёжностью. Но пахло и домом.
– Я видел, что они делали с девочкой. И когда я смог уйти она всё ещё была там. Я бежал и слышал её плач и мольбы в ушах. Её...
– Я знаю, – сказала она.
– Знаешь?
– Знаю, что с ними делают там.
– Они царапали её. Разрывали и собирали вновь. Я видел шрамы. Под кровавой коркой.
– Я знаю.
– Она ведь всего лишь ребёнок.
– Я знаю.
Он смотрел на болото и не замечал, как её взгляд стал столь же далёким и отстранённым. Как глаза стали влажными. Как она встала и пошла прочь. Шаги по деревянному настилу. В темноте и в тишине. Она вернулась домой, но не стала заходить внутрь. Прислонилась к деревянной стене. Обхватила себя руками и опустила глаза.
Она знала.
Она помнила.
Её пальцы невольно нырнули под платье. Сверху, через плечи, к спине. Чуть дальше. Чуть ниже. Туда, где остался незаживающий рубец, отмечавший её словно клеймо. Она потрогала, провела вдоль него пальцем. Словно идти по берегу реки, к устью, которое загнило.
Она помнила. Она хотела забыть, но она помнила. Открыла дверь, хотела зайти внутрь, но передумала. Вернулась к нему. Он сидел на том же месте. Взгляд в сторону болот, застывший словно камень. Она села рядом. Не коснулась его. Просто села. Деревянные доски сквозь тонкое платье. Воздух холоден, но от воды поднимается тепло. Поверхность озера застыла внизу, без единой бороздочки, идеально ровная.
– Они ведь возвращаются иногда, – сказала она.
Он не пошевелился. Может быть, и не слышал.
– Он отпускает их рано или поздно, – сказала она. – И они бродят там по болотам. И болота никогда не забирают их. Дают пищу и воду. Хранят их. Потому что они отмечены после этого. Они — его. Что бы ни случилось после.
И она поняла, что глаза снова мокнут, и она не хотела этого. Она не хотела, что бы голос дрожал. Или что бы он услышал, как она всхлипывает. Она не хотела вспоминать этого. И обычно ей это удавалось. Но не рядом с ним. Он сидел неподвижно и беззвучно и всё равно был напоминанием.
– Я никогда не забуду, – сказала она. – Дорогу к высокому дереву. Я не забуду как темно там. И как тепло. И какой запах стоит внутри. Словно что-то подгнивает. И чем ближе, тем сильней. Не забуду...
Она замолчала. Она больше не могла говорить.
– Хочу забыть, – сказала она.
И они смотрели молча на озеро и на топь.
– Бомба упала в центре болот, – сказал он.
И всё снова превратилось в бессмыслицу. В безумие. Потому что так проще.
– Бомба тут ни при чём, – сказала она. – Зло поселилось здесь задолго до этого.
Ей показалось, что он кивнул, но он сидел неподвижно. Она хотела забыть, но отчего-то всегда садилась рядом с ним. Слушала и говорила. И вспоминала. Она хотела забыть, но...
– Вот ты где.
Она обернулась и увидела Миху стоявшего позади. Он сел рядом и молча обнял её и от этого всё плохое вдруг ушло. Растворился шрам на спине и в иных местах. И исчезло высокое дерево. Было только тепло. Его рука на плече, и он сам через тонкое платье.
– Бомба упа... – он остановился на полуслове.
Замолчал. Она прижалась сильнее.
– Я видел их там, – заговорил он.
– Видел кого? – задал вопрос Миха.
– Думал, это призраки. Думал безумие. Потерянные, заброшенные. Правда похожие на духов. Холодные, как мертвецы.
Молчание. Долгое молчание, но он не закончил.
– Я был зверем, – сказал он. – Они не сопротивлялись. Были не против. Мы все были мертвы.
– Опять несёт какую-то... – она остановила Миху жестом руки.
– Я думал, что это призраки. Я думал всё это галлюцинация. Туман. Грибы и ягоды. Я был уверен, что в них яд. И что вода отравлена. И тина, и ил, которые я глотал, убьют меня. Я был зверем. Тенью. И я видел их. Таких же. Мы все были в аду. Почему бы и нет. Ничего человеческого уже не осталось там. Но к ней... К ней я не притрагивался. Он... Они никогда не трогали меня. Я просто был там. Я не знаю сколько. Вечность. Дольше чем вся моя жизнь до этого. И дольше, чем я провёл в красном тумане. Я видел их в красном тумане. Их платья были разодраны. Листья в длинных волосах. Я думал, что это нимфы. Стройные и высокие. Как они могли всё ещё быть красивыми? Они были такими покорными. Я стал зверем. Стал медведем сам по себе. Не знаю почему.
Он замолчал. И Миха молчал. И она молчала.
– Пойдём, – сказал Миха.
Он потянул её, но ей хотелось ещё посидеть немного.
– Они были нимфами, – сказал он.
А потом ещё:
– Я был зверем.
И под конец как всегда:
– Бомба упала в центре болот.
Потому что так проще.
17
Месяцы складывались в годы. Сезоны приходили и уходили. Безумный старик жил в дальнему конце поселения и по вечерам часто сидел у спуска, ведущего прочь из деревни. Иногда в общем зале. Он напивался грибовницы вместе со всеми, но никогда не был вместе со всеми. Казалось, само время текло для него иначе. И непонятно было, медленнее или быстрее. Он пребывал в своём личном аду и лишь изредка выныривал на поверхность. Его взгляд пробивался сквозь ил и тину, видел, что творится вокруг и снова уходил под воду.
Он очнулся однажды, сидя у края поселения, заметив нескольких людей, несущих тюк на плече. Только у тюка торчали ноги с одной стороны, а с другой свисали длинные светлые волосы. Они прошли мимо, не обратив на него внимания. Только он обратил внимание на них. Обратил столько внимания, сколько давно уже ни на кого не обращал. Сердце защемило. И выть захотелось.
– Бомба у...
Он остановил себя. Потянулся к поясу, но там уже давно ничего не было. И голова была непокрытой. И волосы патлами спускались ниже плеч. Он оглянулся и увидел, как мужчины остановились у домика Васепы. Смотрел на них, пока дверь не открылась и они не исчезли внутри. Встал и пошёл туда. Остановился почти у самого окна. Кто-то вышел из общего зала в подпитии, но едва ли обратил внимание на привычного уже здесь безумного старика.
А тот в свою очередь прислушивался, пытаясь понять, что происходит внутри. Он заглянул в окно и увидел девочку, сидящую на полу словно в каком-то дурмане и Васепу, возвышавшегося над ней.
Кто-то коснулся плеча старика, и он едва не вздрогнул. Обернулся и увидел девушку, которая часто говорила с ним. Иногда он помнил её имя, а иногда нет. Маша. Точно. Она смотрела на него с жалостью, словно ожидая, что он снова начнёт бормотать и пускать слюни. Но он чувствовал себя в своём уме, как не чувствовал уже давно.
Дверь открылась за его спиной и мужчины вышли. Прошли мимо с пустыми руками, направляясь в общую залу. Девочка видимо осталась у Васепы. Маша проследила за его взглядом и посмотрела на мужчин. Потом обратно на старика. В её глазах появилась искорка сомнения. Непонимания.
Он подумал было завести свою обычную мантру, сыграть роль себя такого, к какому она привыкла. Но он не хотел, и особенно не с ней. Он прислонился к стене и опустился на землю. И закрыл глаза. И услышал, как она опустилась рядом. Ему хотелось делать что-то. Бежать. Спасать. Но в этом желании крылся корень проблемы. И корень нового отчаяния. Он не мог ничего сделать. Он был бессилен. Сломан. Да и в целом виде — а был ли он целым тогда? — он ничего не смог сделать.
– Что случилось? – спросила она.
И он кивком указал на окно.
– Ещё один ребёнок, – произнёс вслух.
Он сидел с закрытыми глазами и чувствовал, как тонет опять. Как тина засасывает. По пояс и по грудь. Как возвращаются образы и отступает реальность. Тени в лесу. Женщины-нимфы. Он был зверем. Иногда ему хотелось вернуться туда. Снова стать зверем. Пить ядовитую воду. И есть мясистые распухшие грибы. И идти по грунту, надеясь, что следующий шаг принесёт наконец облегчение.
Маша встала. Посмотрела в окно. Девочка со светлыми распущенными волосами сидела в углу комнаты на полу. А Васепа танцевал и всполохи пламени из печи отбрасывали на него своё неровное сияние. Он танцевал и рот его беззвучно шевелился. И глаза закатились, словно в трансе. Она знала этот танец. И знала, что он не предвещает ничего хорошего.
Старик сидел неподвижно. Словно бы заснул внезапно.
Маша вернулась в общую залу. Налила себе стакан грибовницы и вглядывалась в мутную жидкость.
Она верила, что так было нужно. Что ей оставалось, кроме как верить? И единственный вопрос, который волновал её — попросят ли её снова это сделать? Она выпила грибовницу одним махом. И поцеловала Миху крепко-крепко, когда он подошёл к ней. И прижалась. И почувствовала, что дрожит, когда он обнимает её.
Терпение. Им всем требовалось терпение. И больше ничего.
18
Его разбудили шаги. Он и не спал вовсе, но они словно вырвали его из запустения, где он пребывал. Скрипели доски. Темнотой был затянут ночной горизонт и звёзды не отражались на гладкой поверхности озера.
Он увидел их, идущих мимо, спекающихся с дощатого настила деревни на мягкий грунт. Девочка и женщина. Словно призраки из далёкого прошлого. И не столь далёкого. Это не была Маша. Какая-то другая женщина, с тёмными короткими волосами, в туго затянутом шерстяном платье. Девочка семенила следом, вцепившись в руку женщины, словно в последнюю надежду.
Ковбой провожал их взглядом. Что-то тупо билось в сердце. Что-то противное клокотало в горле. Но он просто смотрел, как они удалялись, огибая тёмные воды озера. Как фигурки становились меньше, едва различимыми, когда они дошли до толстой коряги застаревшего дуба. Они исчезли в тёмном тумане, а он продолжал смотреть им вслед.
Он вспомнил отчего-то голубое небо равнин. Он вспомнил отчего-то своего коня. Он вспомнил тот день, когда пересёк удивительно чёткую линию болот, оставляя всё это позади. Тот проклятый день.
Он встал как будто что бы размять затекшие руки и ноги. Взглянул на небо, где не было ничего кроме черноты. Спустился по настилу вниз. Несколько человек видели его, но никто не обратил внимания, как безумный старик медленно побрёл вдоль кромки воды в том же направлении, что и женщина с ребёнком.
А он шёл. Грунт пружинил у него под ногами. Он чувствовал, как шаг становится ровнее и твёрже. Как рука сжимается в кулак и разжимается обратно. Он потянулся к шляпе, которую потерял и к револьверу, который давно утонул. Он шёл, надеясь, что болото не заберёт его, что он истинно отмечен Им. Хотя и собирался абсолютно точно и откровенно ослушаться Его воли.
Он шёл твёрдым шагом. Туман становился гуще, но он видел следы их ног на грунте и уверенно двигался следом. Не было рычания медведей, не было воя волков. Тишина стояла вокруг и в тишине вскоре услышал он тихий шелест шагов. Он был близко. И когда их фигурки появились из кромки тумана, он замедлился. Поравнял свой темп с их темпом и легонько двигался следом. Они не видели его. Они не слышали его, насколько он мог судить.
Когда рычание раздалось вдали, Ковбой едва не вывалился из собственного сознания обратно в пучины забытья и кошмаров. Он прижался к земле почти инстинктивно.
Но звук был недолгим. Словно короткий сигнал, и снова всё смолкло. Он видел женщину, напряжённо озирающуюся по сторонам. Кажется, она не заметила Ковбоя. Они были не более чем призраками в тумане для него с такого расстояния, и он для них возможно тоже. К тому же он распластался вдоль противного влажного грунта.
Они пошли дальше, и он двигался следом. Далеко ли они уйдут этой ночью? Он надеялся, что не очень, но кто знает? Может, они спали весь день, может, они намеревались идти всю ночь.
Туман густел, чем дальше на север они заходили, и Ковбой пошёл быстрее, чтобы не упустить их из виду. Но когда звук шагов стал слишком громким, он отстал обратно, испугавшись, что его заметят. Он больше не видел их и ориентировался лишь на следы и на звуки.
Они шли долго, но он не мог сказать насколько. У него не было часов и не было луны, двигавшейся по горизонту. Он устал. Три года он сидел сиднем в болотной деревне и его ноги успели отвыкнуть от таких долгих прогулок.
Но в какой-то момент он услышал детский голосок, хотя не мог разобрать слов, и шаги замолкли. Он замер в тумане, чувствуя себя крадущимся зверем. Было шевеление, но не было шагов. Они не отдалялись. Он сел медленно на грунт, пытаясь не издавать ни звука. Голоса, искажённые туманом, которые он не мог разобрать. Затем затихли и они. Всё затихло. Собственное дыхание казалось ветром. Стук сердца грохотал словно гром.
Он сидел, сложив ноги по-турецки. Не было ни рюкзака, ни палок. Лишь грязная рубашка и растрескавшиеся джинсы. Он не был больше Ковбоем и не был даже бродягой. Он был грязью, он был тиной на дне болота. Его удача давно иссякла. И это — здесь и сейчас — это был последний шанс хоть что-то изменить.
Он ждал и время по-прежнему было величиной неизвестной, растворившейся в темноте и тишине. Он ждал момента, который покажется ему правильным. Когда ему предстоит кинуть кости. Вытянуть жребий. И понадеяться, что хоть немного удачи у него всё-таки да осталось.
Он встал. Двигался медленно, пытаясь прикинуться лишь очередной тенью в тумане. Когда он увидел две фигурки под деревом, то сердце застучало сильнее. Ему захотелось завыть. Время замедлилось.
Он подошёл к девочке, обогнув женщину по широкой дуге. Они лежали, прижавшись друг другу и детский лобик упирался в женский бок. Ковбой нагнулся. Потянулся к девочке, собираясь взять её под мышки. Та поёжилась, словно от холода. Женщина повернула голову. Казалось, она смотрела прямо на ковбоя, но веки её были опущены и грудь высоко поднималась от глубокого дыхания.
Ковбой коснулся девочки. Попытался откатить её от женщины, чтобы взять поудобнее. Это ему удалось. Она перевернулась на лопатки, продолжая посапывать через приоткрытый рот. Он просунул руки под мышки. Рывком поднял её, прижав к себе как младенца, крякнув невольно от натуги. Дыхание девочки словно замерло ненадолго, но потом пошло опять.
Он посмотрел на женщину и чуть не выронил ребёнка от страха. Глаза были открыты. Она смотрела прямо на него. Их взгляды схлестнулись. Но женщина не шевелилась. Только смотрела на него, и Ковбой понял, что она напугана не меньше его самого. Ему надо бежать. Убираться отсюда. Но он не мог отвести взгляд, словно гипнотизируя змею и свято веря, что она набросится на него, стоит ему посмотреть куда-то ещё.
Он попятился. Девочка тёплым комочком прижималась к нему. И женщина стала подниматься с земли. На одно колено, потом выпрямилась во весь рост.
Он отвернулся всё-таки. И побежал со всех ног под аккомпанемент готового вырваться из груди сердца. Не оглядываясь. Несясь через туман, надеясь, но не будучи полностью уверенным что сможет найти дорогу через топи.
Он бежал, пока не услышал крик. Пронзительный визг за спиной, от которого он остановился как вкопанный и обернулся. Но ничего. Тьма и туман. Другой крик, более громкий, более жуткий, медвежий рёв, закручивающийся и извивающийся. Ему захотелось прижаться к земле, но он твёрдо стоял на ногах.
Девочка начала плакать, и он запричитал, пытаясь её успокоить.
– Спокойней, Катя, спокойней всё хорошо.
Имя всплыло в памяти из далёкого далёко. Из прошлого, которое исчислялось жизнями, а не годами.
Он пошёл. Шагом. Снова женский крик. И снова медвежий рёв. И плач ребёнка. Но он не останавливался. Он думал о голубом небе. И о высоких горах. О верном коне. О револьвере в руке, из которого он толком и не научился стрелять. О жизни, к которой он всё ещё мог вернуться.
Или хотя бы вернуть её.
– Тише, Катя, тише.
Что сделают они, услышав этот крик? Услышав рёв?
Он продолжает идти, таща ребёнка на себе. Грунт прогибается под ногами, но не проваливается каким-то чудом. Ребёнок тяжёлый и ковбой чувствует, что запыхался. Что движется с трудом.
– Ты не убежишь если я опущу тебя?
Девочка мотает головой.
– Я хочу вернуть тебя домой, – говорит Ковбой. – Так что держись пожалуйста рядом со мной.
Он опускает её на землю. Она посмотрела на него снизу вверх. Он протянул ей руку, и она её приняла.
Идти стало легче. Ночная темнота вскоре начала редеть, пропуская сквозь кромки деревьев розовое свечение рассвета. Туман практически рассеялся. Они услышали человеческие крики, но те были далеко. Может быть, немного удачи ещё и осталось у него.
Он шёл, сжимая руку девочки. Город просыпался вокруг. По дорогам ехали первые автомобили. Идти было совсем близко, и они вместе с Катей всегда ходили туда пешком. Переходя дорогу, услышали, как, огромный автомобиль издал пронзительный гудок и...
Он понял, что крики становятся ближе. Он обернулся, но никого не видел. Они разносились откуда-то из-за спины. Северо-запад, – подумал он. Было ли поселение болотников там?
Он ускорил шаг, и ребёнок послушно сделал тоже, перейдя чуть ли не на бег. Очередной крик. И ответ ему откуда-то с востока, оттуда, где вставало солнце. Они словно переговаривались, но Ковбой не мог разобрать слов. Он схватил девочку и побежал. Помчался изо всех сил, которых у него, казалось, уже и не осталось. Грунт проминался под ногами, но не проваливался. Он бежал так, словно бежать было совсем недолго. Словно свобода и огромное небо равнин было совсем рядом. И, может быть, так и было. Туман рассеялся окончательно, и голубизна уже была у них над головой. Воздух становился холоднее.
Он остановился, совсем запыхавшись. Крики всё ещё раздавались позади, но кажется совсем далеко.
– Мы идёт домой? – спросила девочка.
– Да, – ответил ковбой.
Он впервые по-настоящему посмотрел на неё. С ней как будто бы что-то было не так. Глаза затуманены. Вялая, как будто не совсем здесь.
– Они чем-то опоили тебя?
Девочка не ответила. Конечно. Откуда ей знать.
– Пойдём, – сказал он.
И снова протянул руку. И снова она взяла её.
Давным-давно дорога от края болота до поселения заняла у него пару дней, но сейчас у него было чувство, что они уже почти у самого края. Может так оно и было. По крайней мере они были далеко от священного севера с его жуткой красной дымкой. Деревья здесь росли часто, и они пытались держаться поближе к ним. Солнце поднялось по небосводу к его самому центру и начало медленно спускаться к закату. Крики давно смолкли. Была ли погоня? Когда начало совсем темнеть с севера донеслось зловещее рычание, закручивающееся и растягивающееся. Девочка прижалась к его ноге и заплакала. Он наклонился и обнял её.
– Мы идём домой? – спросила она.
– Да, – сказал он. – Мы идём домой.
– К маме?
– К маме.
Они устроились на ночлег у огромного дерева, прямо между его корней. Земля была тёплая, а воздух холодный. Он услышал, как заурчал живот у ребёнка. Грибы росли на коре дерева и по виду вполне съедобные. Он отковырял несколько. Попробовал сам. Предложил ей. Вкус не очень, но это лучше, чем ничего. С водой придумать было нечего. Лишь то, что было под грунтом с гнилью и тиной. Такое лучше не пить.
Они легли спать. Он думал, не заснёт долго. Но стоило сомкнуть глаза, как сон пришёл. И снились сны. Странные и мутные. Снились огненные струи и звери, и невероятно красное небо. Ему снился вечный закат, на фоне которого застыл словно статуя огромный ядерный гриб. И были лица и люди, танцевавшие вокруг него.
Пробуждение было столь же резким как сон. Он подумал, что проснулся в постели на кровати, но открыв глаза обнаружил далекое синее небо и уходящий кверху толстый ствол. Девочка сидела рядом. Смотрела на него. Не спала. И не убегала. Её взгляд прояснился, но в нём была мука.
– Я есть хочу, – сказала она.
Он силился определить её возраст. Как его дочь, – подумал он. А может просто в воспоминаниях всё переворачивается и путается. Он не стал спрашивать. Наковырял немного грибов. Пористая чуть влажная мякоть. Они позавтракали, если это можно так назвать.
– Всё равно есть хочу, – сказала девочка. – И пить.
– Потерпи.
– Сколько?
Он пожал плечами. Действительно. Сколько?
– Два дня, – сказала он. – Может быть меньше.
Он встал. И она встала. Было странно идти так налегке. Без рюкзака. Без револьвера. Без привычной шляпы на голове. Что ж, он найдёт себе новые, когда выберется.
Солнце уже было высоко. Они шли, и вокруг, кроме них, не было ни звука. Но откуда-то доносился ветер. Откуда-то издалека. Сверху. А может быть с юга. Где-то там однажды это болото закончится. Именно так и шептал ему ветер.
Они шли молча. У девочки по-прежнему было пустое отрешённое выражение на лице. Но он подумал, что это скорее усталость. И голод. И жажда.
Они шли, как и вчера, пытаясь держаться поближе к деревьям, наблюдая как движется солнце по горизонту. В какой-то момент грунт провалился под его ногой, и он отдёрнул ногу обратно на твёрдую почву. Сердце стучало. Он взял чуть в сторону, к ближайшему дереву. Он уже успел позабыть, что болото может забрать и его.
– Я пить хочу, – сказала девочка, когда они укладывались на ночлег.
Он пожал плечами.
– Я тоже, – сказал он. – Но у нас ничего нет.
Они питались грибами, но вот воды взять было неоткуда. В какой-то момент, возможно, придётся рискнуть и пить застоявшуюся воду болот. Но он надеялся, что они доберутся до края раньше.
Он снова уснул быстро и ему снилось как он тонет. Как земля разверзается под ним, и он проваливается туда прямо как есть, лёжа. Густая вода обнимает его как кисель. Но он не задыхается. Не пытается выбраться. Просто погружается во что-то мягкое и приятное. Медленное движение вниз словно в невесомости. И когда он опускается на самое дно, то открывает глаза.
Он хотел пить. Он хотел есть. Грибы не насыщали его. И он сомневался, что девочке их хватало тоже. Но они пошли вперёд. Они проснулись раньше сегодня. Почти что на рассвете. Сколько осталось им? День? Воздух стал ещё холоднее, и он увидел, что девочка мёрзнет, пытаясь обхватить себя руками. Ветер стал громче и стал сильнее. Он пробирался под рубашку, холодя тело. Студил виски и пробирался в лёгкие. Он надеялся, что край был близко. Но был ещё вопрос — что дальше? Что будет когда они выберутся из этих проклятых болот? Пешком перейти огромную равнину? Он страшился, что край болот не станет спасением для них, но он всё равно мечтал добраться до него. Это было мечтой. Это было единственной целью, о которой он всерьёз мог думать сейчас. Покинуть это проклятое место. Если он умрёт, то лучше уж там. В степи. Не на этом противном грунте, где сама земля может пожрать тебя в любую минуту. Не среди этих мёртвых деревьев, словно сошедших из жутких детских сказок.
Они шли, и он понимал, что идти становится всё сложнее. К жажде и голоду прибавился ещё и холод. Девочка дрожала. Он и сам стучал зубами. Но они шли. Они доберутся до края сегодня. Он уже не сомневался в этом. А потом солнце начало спускаться вниз, а вокруг по-прежнему эти чёртовы болота. Становилось темнее. Ночь приближалась, но он не хотел останавливаться. Что бы ни случилось, он хотел выбраться. А девочка семенила следом.
– Пойдём, Катя, осталось недалеко.
Солнце коснулось горизонта. Ледяной ветер бил в лицо, ерошил волосы. В воздухе пахло морозом. Пахло снегом.
– Я устала, – сказала девочка.
– Ещё недалеко.
Он шёл, почти не замечая ничего вокруг. Вперёд. Туда откуда дул ветер. К свободе. Его дочь шла рядом с ним. И скоро они увидят мать. И скоро всё станет хорошо. Город засыпал вокруг.
– Пожалуйста, можем мы передохнуть?
Он посмотрел на неё. Она не дожидалась ответа. Упала рядом с деревом, прижимаясь к стволу. Она сказала что-то ещё, но её слова унёс ветер.
Он сделал шаг в её сторону и вдруг полетел вниз. Сразу две ноги ушли под воду. Он услышал визг. Он провалился по пояс, упершись в грунт руками. Ниже пояса его ноги были в тёплой воде, а выше пальцы коченели на морозе.
Девочка смотрела на него в ужасе. Она подползла ближе, хотела схватить его за руку. Ковбой попытался вытащить себя, но понял, что руки проламывают грунт и тоже уходят под землю. Вода была тёплой и густой, она засасывала его. Он не мог плыть. Он медленно погружался. Он тянулся. Он хотел выбраться. Он не мог поверить, что всё могло кончиться вот так. Ветер доносил до него ледяной воздух равнин. Мечта, которая была так близка.
Девочка плакала. Она кричала. Её ручка коснулась его руки, которая всё ещё была на поверхности. Она тянула, но всё было бесполезно. Он смотрел на неё. Он не знал, что сказать. Были времена, когда он был готов к смерти. Но сейчас... Сейчас он не мог поверить. Это казалось какой-то злой шуткой.
Его руки ушли под воду. Его подбородок коснулся тины. Заплаканная и зарёванная. В последний минуты его дочь смотрела на него и не хотела отпускать.
19
Она проснулась, когда ещё было темно. Ёжилась от холода. Прижималась к стволу дерева. К тёплой земле. Поднялась, вглядываясь в окружающий мрак. Поёжилась ещё и от страха, когда увидела чёрный водный провал в земле.
Она знала куда идти. Помнила направление. Даже в темноте. И она пошла. Не бежала, но шла так быстро как могла. Хотела есть и хотела пить. Но больше всего хотела вернуться домой. Она не думала, что будет дальше. Не думала об огромной равнине. Просто шла вперёд. Хотелось есть и хотелось пить. Хотелось укрыться где-нибудь от этого ледяного ветра. Она вдруг начала плакать беззвучно и не могла заставить слёзы перестать течь. Слёзы превратились в всхлипы. Ей было жаль дядю, но она почти и не думала о нём. Ей было грустно, тоскливо и одиноко. Она хотела домой и дом казался невозможно далёким в этом тёмном мрачном месте.
Когда солнце выглянуло из-за горизонта по левую руку ей странным образом стало легче. Холод никуда не делся, но просто видеть небо было источником надежды.
А потом она увидела, что деревья заканчиваются. Увидела снег, покрывающий землю. И самое удивительное и странное — увидела лошадь. Большая белая лошадка переминалась с ноги на ногу у самой границы жутких земель и холодных равнин.
Девочка пересекла эту границу и приблизилась к лошади с опаской. Та посмотрела на неё своими огромными лошадиными глазами. Склонила морду к её руке. Опустилась вниз, словно приглашая девочку сесть. Как будто это была какая-то волшебная невероятно умная лошадь. Девочка приняла приглашение. Взобралась в седло, которое было слишком большим для неё. Прижалась к нему всем телом и вцепилась в него изо всех сил руками.
Лошадь поднялась обратно на ноги. Бросила последний прощальный взгляд на болото, где остался на дне трясины её хозяин.
Где раскинулись огромные коварные топи. И могучие деревья, спавшие зимой мёртвым сном. И домик птичника, и небольшое поселение болотников. Безумец Васепа и его паства. И священные земли дальше на севере, покрытые зловещим красным туманом. И дерево, уходящее так высоко вверх, что невозможно увидеть его ветви и столь широкое, что не обхватит ни один великан. И внутри этого дерева великий правитель этих земель сидит на своём троне из пеньков и ветвей.
Бомба упала в центре болот.
Но зло в его сердце поселилось задолго до этого.
Развернувшись, лошадь понеслась прочь по огромной заснеженной равнине посреди бескрайних Сибирских Пустошей.
Свидетельство о публикации №226110201037