Гр ч. 9 гл 2 Дорога определяет Руэля

Часть девятая.
Сквозь дебри Моргианы
Глава вторая
Дорога определяет Руэля

Бухта тихо дышала. Багровый диск уже коснулся водной глади, когда по каменным плитам причальной набережной с редкими силуэтами больших и малых парусников  на непроницаемой для глаза черной поверхности с мерцающей рдяной дорожкой раздались глухие шаги двух ладных юношей в рыбацких куртках, не спеша разыскивающих двухмачтовую  грузовую шхуну “Эола”.

Наконец, они увидели ее, пришвартованную лагом к причальной стенке,  с черным  длинным и широким деревянным корпусом,  двумя стройными и высокими мачтами с белоснежными парусами и золотой надписью из четырех букв на носу судна с мягким и летящим звучанием.

Юноши остановились, любуясь шхуной.
Это были Руэль и Блонц.

– Почему “Эола”? – спросил Руэль своего друга (за время своего путешествия они успели крепко подружиться), восхищаясь легкими обводами корабля.
– Существуют две версии, почему мой дядя Буаз, он же и капитан и владелец судна, дал такое название своему детищу и обе романтические, – ответил Блонц. – Как ты наверняка знаешь, в древних мифах нашей страны рассказывается о богине ветров Эоле, а что может быть лучше для корабля, чем попутный ветер для
его парусов?
А вторая версия такова.
На языке аборигенов “эола”  значит “фиалка”.
В молодости мой дядя очень любил одну девушку. У нее были глаза необыкновенно глубокого синего цвета. Он так и называл ее “ моя синеглазка”.  Но они так и не поженились, потому что она внезапно заболела и умерла.
Вот в память о своей возлюбленной он и назвал свою шхуну “Эолой”.
Только имей в виду, рассказывать об этом он не любит.

Блонц окликнул  молодцеватого и подтянутого вахтенного матроса в  темно-синей бескозырке с двумя длинными ленточками, свободно развевавшимися  за спиной, сидящего на палубном кнехте  на стыке шкафута и шканцев немного впереди грот-мачты у деревянных сходен, могут ли они видеть капитана Буаза по очень важному делу.
Матрос осведомился, кто они такие и по какому именно делу они хотят видеть капитана.
На что Блонц ответил, что он его родной племянник, назвавшись по имени, а с ним его друг, и капитан будет рад встрече.

Тогда вахтенный громко крикнул:
–Капитан, к вам гости! Ваш племянник Блонц со своим другом!

Тотчас же из капитанской каюты в ответ донесся голос самого Буаза:
– Пусть поднимаются на борт! Я сейчас выйду!

Юноши поднялись по сходням на корабль, а навстречу им поднялся на палубу по  крутому трапу из сходного тамбура сам
капитан.
Он был строен, широк в плечах и  с красиво посаженной головой. Голубые глаза смотрели открыто и прямо, а  рыжеватые усы и небольшая бородка придавали ему облик испанского гранда.
Одет он был  в темно-синий блейзер с золотыми пуговицами и белые чиносы, на ногах у него были кремовые парусиновые туфли, а на голове белая фуражка с черным околышем и лакированным козырьком с золотыми дубовыми листьями.
Увидя племянника, он засмеялся, воскликнул:
– Ба! Кого я вижу! – и поспешил ему навстречу с распростертыми объятиями.
Дядя и племянник горячо обнялись, а затем Блонц, отойдя на шаг назад, показал рукой на Руэля и сказал:
– Дядя, позволь представить тебе моего друга Руэля, сына Даяна Дорна.

Буаз всмотрелся в Руэля, улыбнулся и радушно произнес:
– То-то, я смотрю, вроде как лицо знакомое. Ну, здравствуй, Руэль!
Я ведь помню тебя шестилетним мальчишкой, когда последний раз останавливался в доме твоего отца в Кнае, – и он тоже  так же горячо обнял Руэля, хлопая его по спине.

Руэль, раскрасневшись от столь теплого приема, сбивчиво, но от всей души сказал:
– А я вас помню, дядя Буаз. Вы мне тогда еще подарили маленькую игрушечную шхуну.
– Верно, Руэль! Ты тогда еще заболел морем?
– Да, дядя Буаз. И вот поэтому я здесь.
– Ну, идемте вниз, в мою каюту.
И дядя Буаз, пропустив вперед себя в сходной тамбур  обоих юношей, начал последним спускаться по крутому трапу.

Пока капитан Буаз радушно встречает своего племянника Блонца и его друга Руэля на своей двухмачтовой шхуне “Эола”, Василий с удовольствием и без всякого напряжения,  не торопясь, прочитал еще несколько глав романа Александра Грина “Дэзи и Моргиана”.
Найденный  им метод чтения гриновских текстов с ломаным синтаксисом  пока срабатывал.
Сюжет романа был и занимателен, и философичен одновременно, хотя сама книга, по его мнению, не шла ни в какое сравнение с “Бегущей по волнам”.
Дойдя в книге до пятнадцатой главы, Василий получил редкое удовольствие от описания игры в бильярд, хотя он плохо разбирался и в игре, и в ее терминах, настолько ярко Грин смог описать всю интригу этой игры.
Чего стоил только один этот отрывок:
“Осталось два шара: семь и одиннадцать, так что противник начал гнаться за одиннадцатью, сыграв который, окончил бы партию. Одиннадцатый шар стал под углом к левой угловой лузе, биток же — у правого борта, так далеко и неудобно, что положить одиннадцатый шар явилось трудной задачей, а удар принадлежал Детрею.
Детрей нацелился, взмахнул кием и с силой пустил биток. В то краткое мгновенье, когда шар подлетал к шару, ему показалось, что он ударил не точно, но одиннадцатый шар метнулся влево и исчез в лузе: биток, стукнув два раза о борты, покатился к шару «семь», который стоял плотно у короткого борта, и, задев его, стал так, что седьмой шар был опять плотно к борту, но у самой лузы, а биток от него — фута на полтора. Никаким дуплетом, ни даже от трех бортов, нельзя было положить седьмой шар; единственно — при уменьи и счастьи — мог он упасть в ту же лузу, у которой стоял, но с карамболем. Тут Детрею, ободренному судьбой одиннадцатого шара, пришла мысль обострить игру, и он сказал:
— Остается один этот шар; выиграет партию тот, кто сыграет семерку. Хотите утроить ставку?
Уверенный в превосходстве своей игры, партнер согласился. При обозначенном положении шаров из десяти раз один раз удар бывает удачен. Детрей ударил так сильно, что шары стукнувшись два раза, разошлись, крутясь, как волчки, биток пополз прочь, а семерка, вращаясь по направлению к лузе, остановилась на самом ее краю, и оттого, что шар, хотя слабее, но все еще крутился, он покачнулся и упал в сетку.”
Грин, если хотел, действительно мог писать блестяще, снова подумал Василий.
Не попытаться ли ему опять сыграть в литературную мистификацию и закончить эту главу так, как закончил бы ее Грин на месте Василия?
“Звездное небо сияло алмазной россыпью, лунная морская дорожка переливалась мириадами серебряных огоньков, ночное дыхание бухты шевелило набегающие волны и поднятые  паруса, корпуса яхт, бригантин, барков и каравелл слабо покачивались от килевой качки, а по самой гавани октябрьский ветер перемешивал бродящие здесь запахи тины, озона, нефти, угля, дегтя, смолы, дерева, зерна, заморских фруктов, специй, кофе и чая. И ни один человек на свете не догадывался, что в эту минуту на борту шхуны “Эола” дорога, выбранная Руэлем, навсегда определяла его судьбу.”

Василий перечитал окончание главы, подумал:
“А я делаю успехи, – и улыбнулся довольной улыбкой.