Легенда современной поэтики-Владимир Соколов
доказательство того, что человек —
существо духовное. Но тогда добровольное
схождение людей, пишущих стихи, есть мировой акт,
свидетельствующий о бескорыстии жизни.
(Игорь ВОЛГИН, писатель, историк, академик РАЕН).
Начну рассказ с важного для Владимира Боевича события - празднования 75-летнего юбилея. Главным вдохновителем мероприятия был Владимир Надь, особо остро болеющий за отошедших от дел, талантливых литераторов. Они годами остаются погруженными в одиночество или того хуже отверженными или попросту забытыми и коллегами и общественностью. Много сделавшие для процветания Кузбасса, они живут бедно, можно сказать убого, довольствуясь пенсионными начислениями. Это наша современная реальность.
Владимир Соколов относится к плеяде Сибирских литераторов советского периода наиболее ярко отразивших жизнь и мировосприятие первых послевоенных десятилетий ХХ века. Он взрослел в среде могучей кучки Сибирских писателей, талант которых достиг подлинного мастерства на 60-70-ые года: Василий Федоров, Евгений Буравлев, Игорь Киселев, Валентин Махалов, Михаил Небогатов, Геннадий Юров, Виктор Баянов. Этой плеядой был взращен и признан, как талантливый поэт и прозаик.
Юбилейных вечер проходил в стенах Дома Искусств, ранее известного, как Дом Литераторов. Это пристанище было вторым домом для Владимира Боевича. Являясь редактором журнала Огни Кузбасса, в этих стенах он наставлял, прославлял земляков – литераторов. Устроителями юбилейного вечера были: Владимир Надь, Наталья Ибрагимова и я. Мы согласованно и с полной мерой ответственности вели «корабль» по волнам памяти, используя огромный архивный видео и фотоматериал.
В ульта-современном технически оснащенном зале, поистине колдовской атмосфере происходило что-то очень значительное. Гости стали свидетелями преображения поэта Владимира Соколова, как то, что вернулись: и уникальная память (без запинки читал свои стихи) и редакционное сверх-чутье чужих погрешностей (поправлял высказывания выступающих и воспоминания родственников). Рассказы о своей жизни, о родовом древе и взгляд омолодили и сил прибавили. Два часа пролетели, как мгновение.
Публика была на удивление не многочисленной, хотя предварительный отклик обнадеживал и устроителей и родственников юбиляра. Родственники юбиляра со своей стороны сделали почти невозможное, ведь к этому сроку Владимир Соколов с трудом передвигался. Подольше бы нам в реальном мире оставаться, слышать и слушать дыхание жизни, ощущать все мыслимые и не мыслимые его проявления. Этот вечер поднял его дух, продлил существование. Событие было весьма волнительным для нас - друзей Владимира Соколова, для него самого; и мы его использовали во благо всех.
Владимир Соколов и подарок этому миру и большая загадка. Его мироощущение кроется в его поэзии особенной объемной, родной и тревожной. Я попробую представить его творческую натуру: душевные переживания, сомнения и фантазии, философские изыскания. Владимир обладал дьявольским литературным чутьем и как редактор чужих произведений, подсказывал, направлял на путь приобретения собственного гипнотического подчерка. Он молниеносно реагировал на изъяны, просто на слух и тут же, высказывая своё отношение, предлагал более простой ход мысли и её художественного оформления. Такое профессиональное проявление давал богатый опыт работы в книжном издательстве в качестве редактора и ,конечно же, особый дар.
Ему были присуще изыскания во всех течениях литературного творчества. Он говорил с мирозданием собственным стилем, собственным языком. Он поднимался над бытом куда-то в Галактику… Став заложником этой своей смелости, уже перенеся инфаркт и инсульт, продолжал жить активной жизнью, и также улетал мысленно в ионосферу. Но теперь уже терял ориентиры, и боялся не вернуться в реальность. Он делился с радостью опытом в гражданской, любовной лирике, мистическим видением вариаций слов, фраз. Сам изобретал новые формы, уверенно пользуясь истинно русской речью.
Расскажу историю нашего знакомства, а лучше сказать дружбы. Он был моим оппонентом при обсуждении двух моих первых книг. Наступало время выступления известного литератора, и я несказанно волновалась. Я с трепетом ждала убойных фраз и честной критики. Солидного вида, не просто корифея, а небожителя вышел к кафедре господин с изыском одетый, аккуратно побритый. Удивил и внешний вид и выражение виноватости на лице. Он объявлял очередные мои огрехи и тут же нахваливал неплохие цитаты из книг, при этом смущенно улыбался, чтобы его прощали другие оппоненты-литераторы за снисходительность.
Именно в этот день мы разговорились после обсуждения, да так увлеченные темой и пошли гулять по бульвару. Иногда присаживались на скамью или располагались на зеленом травянистом ковре и он, доставая из недр коричневого портфеля листы текста, читал свою прозу. Истории меня поразили, а больше простота языка, который легко транслировал картинку. Конечно, возникла симпатия не на пустом месте.
Смешной случай.
Однажды он предложил посетить своего друга известного иллюзиониста и экстрасенса - международника. Владимир знал о моем вечном недуге – хондрозе, к этому времени он сам уже и инфаркт перенес и инсульт. Просто сказал:-Вот и попросишь полечить. Он тоже болеет, нам с ним нужно успеть увидеться и пообщаться.
Мы долго звонили в дверь и уже собирались отбыть из негостеприимного дома, но дверь открылась. Мужчины, удивляясь друг другу, обнялись до хруста костей. Хозяин провел на кухню. Владимир сразу открыл холодильник, убедившись, что он пустой, отправился в магазин за продуктами. Вернулся с двумя объемными пакетами. Я поняла, что пир назревает не шуточный, выкладывая на стол яства, делая нарезку, грустнела. Ведь Владимиру категорически запретили алкоголь. А на столе стояла и бутылка водки, и бутылка вина. Мужчины тихо беседовали: делились событиями в мире, в городе и прочих других тем касались, успевая подкрепиться, "чем бог послал". Я слушала их разговор, очень редко включалась, словом, чувствовала себя лишней. Владимир, наконец, заметил мою отрешенность, шепнул:
- Сейчас расскажи о болячке. Он уже в кондиции!
Экстрасенс сидел напротив меня на табурете. Я не решилась заявить о себе, только дерзко и с вызовом просверлила его взглядом: глаза в глаза. Он словно от мощного удара вдруг свалился с табурета. Владимир сидел рядом со мной, не понимая - что происходит, тут же сорвался с места. Начал поднимать друга, но тот обвисал в его руках, как чугунная болванка. С испугом прикрикнул на меня:
- Ну, помоги же!
А меня разбирал смех - опять «коса на камень»! Экстрасенса уложила!
Еле подняли бедолагу, с трудом усадили на диванчик, на котором мы с Владимиром до этого сидели. Хозяин перестал в мою сторону смотреть, но как-то интересно,- не поворачивая голову, косился. Я сидела рядом и придерживала его за рукав рубахи, чтобы на меня не валился. Кондиция была существенной. На табурете напротив меня уже сидел просто литератор Владимир. Мужчины хорошо закусили, немного отошли от стресса, даже отрезвели. Наступила пора прощаться. Владимир раскинул руки и начал уверенным гипнотическим голосом читать новое стихотворение о счастье, посвященное другу экстрасенсу:
Сначала думали, что счастье
Конфеткой простенькой сластит.
Теперь другие правят страсти -
и всё другой имеет вид.
Сначала думали: всё сможем,
А нынче мы больны собой.
А мир?.. Он нами - обезножен
И обеззвучен, он - немой?
Не мой?.. Хромой?.. Он нами создан,
Он воплощенье наших душ!
...Всё те же звёзды, тот же воздух,
Такой же дождь - смятенье луж!..
На последних строчках табурет шаркнул задними ножками, я сорвалась с места,чтобы предупредить падение, но Владимир тут же привстал. И уже спиной вдавился в дверцу холодильника, снова руки развел, и начал декламировать любимый стих про дом. Он читал, как драматический актер, имеющий успех перед зрителями.
На отшибе свой век коротает,
Обомшел, но ещё не зачах.
И стрижи его контур строгают,
И дождями окрашен косяк.
Ненасытная роскошь уступом
Подпирает забытый ковчег.
Он впечатан в стекольную группу,
Как сошедший с "Казбека" абрек.
И библейскую блажь повторяя,
Беспокоит кого-то во сне
Под замазкой венозная стая,
Щелестя, как листва по стене.
Его бывший хозяин, художник,
В эти стены давненько не вхож,
Ни за грош променял свой треножник,
Ну а дом на палитру похож.
И пора бы под снос. Что не хитро.
Своей плесенью портит он вид.
Но похож этот дом на палитру.
Той молитвой, поди, и стоит.
Ты сними меня с ним до разлуки
В искупленье потерянных дней,
Чтоб стоял я, раскинувший руки,
Окантованный жизнью своей..
Экстрасенс не выдержал накала повествования - заплакал; слезы лились ручьем, он вытирал их рукавом рубах и приговаривал:- Какой талант! Какой талант!
Они обнялись на прощанье, Владимир, одной рукой оглаживая друга, уверенным голосом выдал пророчество:
- Я думаю, мы уже больше не увидимся!
Даром пророчества Владимир обладал.
Мы стояли на припорошенной снегом автобусной остановке и молчали. Зашли в автобус. Когда сели, он тихонько сказал: «Не жалей, пожалуйста, что сходили к моему другу. На самом деле я могу лечить…Сомнение, конечно, есть: смогу ли после такой демонстрации силы духа…?»
* * *
Увы, непослушные строки!
Уж лучше играть с топором,
Чем с этим крутым и пологим,
И ровным, как степь, языком.
Уж лучше нечаянно-просто,
Явив не ко времени прыть,
Железо, сверкнувшее остро,
На руку себе наложить.
И после, слоняясь убогим,
Сгорая, как степь на корню,
Под небом крутым и пологим
Из глины слепить пятерню.
Не Бог, и не знаю я Сути,
Но глине скажу: «Оживи!» -
И кровью проступят сосуды!
А строки? А строки – увы…
Голос
Евгению Богданову.
Будто кто-то прикажет – открою
Я внезапно окно. Закурю.
В молчаливое небо ночное,
Как в себя самого, посмотрю.
И услышу, как сквозь бесконечность
Кто-то тихо со мной говорит.
Все по-нашенски, по-человечьи…
Непонятно лишь, черт побери!
Может, это моя же во мраке
Устремленная к свету душа
Расставляет дорожные знаки,
Чтобы я не сошел с виража?..
Может, это к себе из былого
Я никак не могу добрести,
Потерял подходящее слово
И взываю к себе: «Погоди!
Погоди, погоди на мгновенье!
Как прекрасны поля и леса!..»
Но уже недоступный для зренья
Льется свет, занавеской сквозя.
И природа меняет убранство,
Мир один переходит в другой –
Голосами согрели пространство,
Протекли через время рекой.
Что ж, пора! Ну-ка топни ногою,
Сам себя, наконец, собери,
И тогда ты содеешь такое
Грандиозное!.. Черт побери!
Но остаться мне с этой задумкой
В мире нашенском, вечно другом…
Вот он, голос. За млечною дымкой,
За неверным табачным дымком.
И умирали лебеди с утра...
Василию Попку.
Вчера погода снова подкачала:
Под двадцать пять. Сегодня: минус два.
Разводит дворник снежные завалы,
Они же не сдают свои права.
Рули, маршрутник, и считай копейки.
И примечай: не там сегодня встал.
Влечение полов равно идейке,
Как справить материнский капитал.
Коллайбер стал дорогой коммунизма...
Быть пьяным можно только взаперти.
Какой безумец вставил в небо призму,
И мы в лучей неведомой сети.
Темно в глазах. Давление не в норме.
Уже давно. Сегодня друг мой слег.
Успев восславить думские реформы
Неподцензурным слогом через блог.
Был юбилей: долдонили о путче,
И умирали лебеди с утра!..
Все правильно: хотели мы, как лутче…
Но и сегодня то же, что вчера.
Валентину Махалову.
1.
Все возвращается, что ни сделал,
Тени прошлого настигают нас.
Вздрогнут и монастырские стены –
Вот он, пришел расплаты час!
Выйду на улицу среди ночи
И сигарету сразу в рот:
Как в зеркале, узнаю свой почерк,
Вчитываюсь в вывернутый наоборот.
Это же я, пьяный и смелый,
Пинком открывал свой счет потерь!
Снег вдруг повалится белый-белый,
Будто выставленный голышом за дверь.
В этом ноябрьском наваждении
Я прочитаю, любовь любя:
«К старости остается только круженье,
Только полёты вокруг себя».
2.
За нелюбовь – от судьбы поблажки!..
Гонима любовь, как смертный грех.
Штопор ступенек многоэтажки,
Слишком уж хлесткий, язвительный снег!
В этом слепящем скольжении бритвы
Что за уста приложились к тебе:
«Исповедальные чисти орбиты,
Снова пытайся не верить судьбе!»
***
Ничего не успел.
Что хотел – не сказал.
А уж вот он и самый последний, вокзал.
В пол окна – ледяное зимы полотенце,
Всё в рябины огнях, снегирях.
И одна лишь звезда,
Чтоб не мог наглядеться! –
Будто отблеск пустышки в устах у младенца,
Или чье-то лицо с сигаретой
Впотьмах…
А. Касимовцеву
Сальвадор мне приснился Дали.
Часто снится мне этот художник.
Видно, сам я не очень вдали
От его небожеств и убожеств.
Видно, сам я наотмашь простой,
Золотого сеченья лишенный,
Что способен своей наготой
Удивлять этот мир оглашенный.
Сальвадор мне приснился Дали.
Будто я – это он. Не иначе.
В его облик войдя издали
Все увидел я – боле и паче.
Ах, Дали, дорогой мой Дали,
С наготой достоверной до точки.
Достоверней молекул Земли –
Достоверней не может быть тоньше.
Аватар
Геннадию Юрову
Не знаю,кто я, что? Глаза и руки…
Да это вот – обычное чело.
Но налицо и уличные звуки,
И просто свет, идущий сквозь стекло.
Не птица и не зверь, мой путь – прямее,
И за спиной – железо. Но в лесу
Я не тропинки вижу все яснее –
Травинки, и боюсь стряхнуть росу.
И если спросит кто-нибудь: «В какую
Из четырех сторон идти верней?» -
Какие вехи указать смогу я?
Роса? Трава? Деревья? Муравей?..
Молитва
Сестре Ольге.
Серебрится от снега крылечко,
На дверях спозаранку - замок.
- Ты не бойся, зажги свою свечку,
И поставь ее в ящик, в песок.
Ветерок не сильнее дыханья,
Чиркнул спичкой – и вся недолга.
Над студеной землей трепетанье
Светлокрылого мотылька.
Примерять на себя Божью милость
Не один прихожу – между дел.
Чья-то свечка едва прослезилась
И ее мотылек улетел.
Чуда ждем и не веруем в чудо,
Произносим слова да не те!..
Помоги, Петербургская Ксюша,
Как посредница, в общей беде.
Огонек то сожмется до точки,
То вдруг вспыхнет - былому подстать,
Заставляя болезные мощи
Свечки ставить и спички ломать…
***
Приветить улыбкой своей подлеца –
Такая здесь ходит наука.
А вечером маску сдираешь с лица –
Как будто с собою разлука!
И все ж показать ему кузькину мать,
Всем правилам здешним переча, -
В фантазиях вольных!.. (И взгляд твой поймать!)
Но это – с собою лишь встреча.
Разлуки и встречи мои меж собой
Ведут непрестанно сраженье.
Как будто играет и правит судьбой
В кривых зеркалах отраженье!..
Тогда, готовясь к юбилею, с которого начала рассказ, я зашла на проза.ру, обнаружила доказательство его безграничных интересов: в списке избранных авторов насчитала около восьми ста авторов, которых он опекал, а значит чему-то учил, подсказывал.
Он хотел жить и встречал каждый день с упрямством троеборца, но и с упрямством грешника, как будто стояла перед ним задача обесценить себя ещё при жизни: лишить уникальной памяти и дара, обездвижить. Лучше бы он так боролся с пагубной привычкой, а стаж её был немалый. К сожалению он - Владимир Боевич Соколов не в полной мере сил и таланта использовал данный ему земной период. Литературное наследие впишется не простыми буквами, и они-буквы сложатся в непростую стихотворную эпитафию. Надеюсь она у меня получится.
Свидетельство о публикации №226110201315